Дети искусства

И говорят, что только пепел знает, что значит сгореть дотла И за всё придется платить по счетам Ещё как И сколько соли впитала твоя щека? [pyrokinesis — Все розы попадают в ад]

Чимин вытянул стопу и взмахнул руками. Прогнувшись в спине, он зафиксировал их над головой, следом выпрямляясь и выполняя заключительный прыжок. Приземлившись без лишнего шума, юноша посмотрел на Сокджина, что захлопал в ладоши по окончании, тем прерывая молчание зала, в котором недавно затихла музыка. Танцоры разошлись из центра, вытирая вспотевшие лбы и устало ожидая речи балетмейстера. Мужчина, не желая с этим затягивать, сделал несколько шагов вперёд и, сложив перед собой руки, произнёс: — Отлично, всё было почти идеально. На выступлении придерживайтесь тех же позиций, — он пробежался взглядом по каждому стоящему, задерживая своё внимание на Чимине, который отошёл к станку, опираясь на него локтем. — На этом репетиция закончена. Можете идти переодеваться, — услышав последнюю фразу, танцоры воодушевлённо поплелись на выход. — И не забудьте как следует выспаться! Завтрашнее выступление должно пройти без единой ошибки! Надеюсь, все меня услышали? — в ответ послышалось соглашающееся галдение. — Чимин, — мужчина остановил юношу в проёме. — Как переоденешься — зайди ко мне, я хочу кое-что с тобой обсудить. Танцор кивнул на автомате и двинулся дальше, мечтая о прохладном душе и освежающей бутылке минералки. Последняя репетиция перед выступлением заставила его изрядно попотеть. Он был очень вымотан и передвигался практически с трудом. Нарушенный режим дня не прекращал напоминать о себе, и юноша был бы рад ложиться вовремя спать, да только воронка из сомнений и страхов не покидала его черепную коробку, как бы он не пытался забыться. Чимин не хотел, чтобы отец присутствовал на завтрашнем выступлении — его пугала мысль, что он будет сидеть в зале и пристально следить, выявлять всякий изъян, точно отыскивать новые слабости, а их имелось чересчур много. Также юноша всё чаще стал замечать, что очень переживает из-за отсутствия Юнги в своей жизни. Они долгое время не пересекались с Мином из-за простуды, а когда он появился в университете, виделись редко и почти не общались. Юнги с головой ушёл в учёбу, поэтому прогуливать и проводить время в заброшенном магазине они больше не могли. Переписка тоже не пополнялась новыми сообщениями. Чимин до последнего надеялся, что Мин не забудет о выступлении и придёт, чтобы поддержать его, потому как поддержка в этот день ему будет необходима. Но чем больше они не общались, тем меньше в нём оставалось надежды, а ощущения покинутости и пустоты окутывали снова. Войдя в раздевалку, юноша прошёл к своему шкафчику, замечая на полу красные пятна, на одно из которых он успел наступить, пачкая пуанты. Чимин нахмурился и дёрнул дверцу — все его вещи были облиты краской. За спиной послышались смешки и шёпот, постепенно перерастающий в колкие комментарии: «Давно это надо было сделать», «Кто такой умный? Нужно не в шкафчик, а на голову!», «Докрутился задницей. Интересно, он пожалуется своему папаше?». Каждая новая сказанная фраза становилась острее, танцоры вкладывали всю ненависть и обиду в слова, которые, словно острые ножи, врезались в спину. Юноша вытащил рюкзак, на который попало меньше всего краски, и забрал телефон, ощущая, как внутренности сжимаются в болезненном спазме. Его начинало мутить. Красные пятна на одежде напоминали кровь. Окровавленные тела и белая роза, тонущая в тёмно-алой луже, встали несмаргивающейся пеленой перед глазами. Чимин вновь представлял себя ребёнком, что стоял перед громадной фигурой отца, боясь не то что смотреть — дышать. Вцепившись пальцами в рюкзак, под всеобщий хохот танцор поспешил покинуть раздевалку — на деле же убегал от воспоминаний, был маленьким мальчиком и бежал от тяжёлой руки отца, что, как огромная смертельная лавина, отбрасывала тень на его крохотное тело, не предназначенное для сопротивления. Чимин выбежал на улицу, останавливаясь на крыльце и судорожно глотая ледяной декабрьский воздух. Обняв себя руками, юноша отошёл обратно, ближе к двери, будто пытаясь спрятаться от ударившего порыва ветра. Танцор задрожал — тонкая ткань трико и футболки совсем не спасали его от холода, однако обратно возвращаться он не собирался, планируя дождаться водителя на крыльце школы. Юноша не хотел сталкиваться с остальными танцорами: их злые языки и завистливые взгляды не давали прохода, особенно после того, как Сокджин наладил контакт с отцом. То было ясно — балетмейстер всегда выделял Чимина, а после посещения особняка кроме него практически никого не замечал. Все возмущения танцоров мужчина отрицал, отвечая тем, что они тратят силы лишь на болтовню вместо того, чтобы упорно работать. В этом была доля правды, но её перебивал запах денег, шедший из кошелька Пак Дэльхуна. Все знали, что дело в этих злополучных бумажках, оттого и брызгали слюной в порыве гнева и поиска справедливости. Попытки добиться сей справедливости Чимин зачастую находил у себя в пуантах — как минимум раза три он вытряхивал из них стекло. Бывало, подкладывали в одежду, но юноша старался быть бдительным, ибо, одиножды сильно порезав ступню, понял — раны заживают слишком долго. Опустив взгляд на рюкзак, который он прижимал руками к трясущемуся телу, танцор заметил, что испачкался в краске. Светло-голубая футболка пестрела уродливыми красными пятнами. На руках и рюкзаке пятен было не меньше. Ладони затряслись сильнее прежнего, только виной был не холод — ужас от крови на собственных руках; ему никогда не избавиться от неё. Смерти мамы и няни навсегда останутся в чёрных углах памяти, выползая оттуда подобно подкроватным монстрам — в тёмную ночь, когда рассудком овладевает страх, а для света не находится места. Чимин принялся тереть руки о футболку, желая избавиться от въевшихся пятен, но те засохли, неизменно оставаясь на коже. Юношу накрыла паника. Когда он судорожно пытался избавиться от кровавых разводов, из здания школы вышел Сокджин. — Чимин, войди внутрь. Ты можешь так сильно заболеть, — он в мгновение очутился за спиной, окидывая взглядом дрожащего танцора. Тот зажмурился, услышав знакомый голос и мысленно досчитал до пяти, пытаясь вернуть самообладание. — Я не пойду, — сглотнув, Чимин открыл глаза и взглянул на руки — на них снова были пятна засохшей краски. Пока он рассматривал ладони, Сокджин снял с себя пальто, накидывая ему на плечи. — Зачем вы это делаете? — спросил юноша, ковыряя ногтями кляксы. — Чего вы добиваетесь? — Что ты имеешь ввиду? — мужчина приподнял брови, словно совершенно не понимая, о чём его спрашивают. — Вам так нужны деньги моего отца? Балетмейстер хмыкнул, пряча руки в карманах брюк. Юноша неизменно стоял к нему спиной. Рассматривая пальто, висящее на узких плечах Чимина, Сокджин сказал: — Да, нужны, но вместе с ними мне нужен ты. Я говорил и ещё раз скажу: такой талант встречается редко. Я восхищён твоим умением управлять телом. Твои движения, прыжки — они идеальны. Я уверен, что ты в силах покорить не одну сцену, и мне хочется тебе в этом помочь. — Ну да. Получится довольно прибыльно, господин Ким, — он отковырял одно красное пятно, оставляя на коже другое — в виде следа от ногтей. — Я понимаю твоё недовольство — коллектив рвёт и мечет, пытаясь выжить сильного соперника из труппы, но я уверен, что у них всё равно ничего не выйдет. Ты сильнее, талантливей и работоспособней большинства из них, — балетмейстер встал рядом, наблюдая за падающим снегом. — Что вы хотели со мной обсудить? — юноша больше не хотел слышать красивые речи о таланте и блестящем будущем, на котором беспрестанно мигала искусственная мишура. Он поглядывал на дорогу, желая скорейшего приезда водителя. Даже в пальто, которое продолжало висеть на нём огромным мешком, было до жути холодно. — Ко мне обратился знакомый, который планирует ставить новую современную постановку «Лебединого озера», он ищет танцора на роль лебедя. Я хочу рекомендовать тебя, Чимин. — Думаете, я сумею стать примой? — Чимина позабавило сказанное, поэтому он решил съязвить, задав подобный вопрос. — Сумеешь, — мужчина отвечал серьезно, более того, он был уверен в своих словах. — Украсишь сцену и сделаешь ему настоящее шоу. Глядишь, там и гастроли в Европе не за горами будут, — Сокджин повернул голову, рассматривая белёсый пухлогубый профиль. — Кажется, вы обещали это место другому танцору, — с новым порывом ветра юноша сильнее закутался в пальто. — Из-за его гнева мои вещи придётся выкидывать. — Да, Сычён расстроился, но он сам виноват — я не видел от него результата, к тому же он зачастил пропускать репетиции. — Вы жестокий. Дали надежду, а после так безжалостно её отняли, — произнёс танцор и заметил машину, приближающуюся к воротам балетной школы. — Жестокость в его случае является справедливостью, — балетмейстер повернулся к Чимину, который принялся снимать чужое пальто. Посмотрев в сторону ворот, Сокджин заметил стоящий недалеко от входа автомобиль. — Подумай над тем, что я сказал, — он забрал протянутое пальто, тут же накидывая его на свои замёрзшие плечи. — И пойми, что это отличный шанс для продвижения. — Я попробую. Деньги моего отца дают вам огромную уверенность, господин Ким, — произнёс юноша и двинулся к воротам. — До свидания. — До завтра, — с паузой ответил мужчина, некоторое время наблюдая за Чимином, затем сам развернулся и зашагал обратно в школу.

***

В день выступления волнение было запредельным. Когда Чимин ехал в машине, он не прекращал сжимать в руках сумку, на которую пришлось поменять свой любимый рюкзак, что не отстирался от едких пятен краски. Прокручивая меж пальцев брелок-смайлик, танцор вытащил из кармана пальто телефон, проверяя время и наличие пришедших сообщений. Новых не было — диалог с Юнги завершился на последнем сообщении от Чимина, которое он прислал три дня тому назад и которое до сих пор являлось непрочитанным. Всякий раз, открывая диалог, юноша расстроенно всматривался в дисплей, готовый буквально плакать из-за болезненного «был активен 15 минут назад». Он несколько раз порывался удалить диалог, но останавливал себя в последний момент, ощущая ещё горящие угольки надежды, что переливались красными искорками, вот-вот обещая разгореться. Однако сегодня казалось, что они совсем потухли. Танцор заблокировал телефон и отвернулся к окну, понимая, что поддержки ему ждать не стоит. Ему вновь придётся рассчитывать только на себя и свою выдержку, которая зачастую давала сбои. Засунув в уши наушники, Чимин прикрыл глаза, продолжая крутить в руках жёлтый брелок и пытаясь хоть немного успокоиться. На некоторое время у него это получилось, пока машина не остановилась около здания театра, в котором предстояло выступление. Схватившись за сумку, юноша самостоятельно открыл дверь и поспешил вылезти, дабы поскорее вдохнуть свежего студёного воздуха. Постояв пару секунд, Чимин направился в театр. По пути он заметил несколько танцоров и Сокджина, который уверенными шагами двигался к нему. Прибавив темп, юноша сильнее зарылся носом в свой белоснежный шарф, делая вид, что совсем не заметил балетмейстера, и вошёл внутрь здания. Мужчина догнал его в холле, хватаясь за локоть и выдергивая наушник. — Ты подумал над моими вчерашними словами? — с ходу начал Сокджин, кивая в качестве приветствия прошедшим мимо танцорам. — И вам здравствуйте, — Чимин вытащил и второй наушник из уха, убирая в карман. — Нет, не думал. — Очень зря. Мне нужен от тебя ответ. Желательно положительный для нас обоих, — положив руку на лопатки танцора, мужчина двинулся с ним вперёд. — Я смотрю, вы жаждете заняться моим продвижением, — он ускользнул от прикосновения, шагая немного впереди. — Я могу долго тянуть с ответом, поэтому вам стоит найти кого-то другого, — юноша заметил косые взгляды балерин, направленные на него и Сокджина, который всё так же шёл рядом. — Не делай поспешных выводов. Чимин не ответил и последовал в гримёрную, но балетмейстер остановил вновь, заставляя обреченно вздохнуть и поднять взгляд. — Твоя гримёрка в другой стороне, — мужчина указал на дальнюю дверь за свой спиной. — Я распорядился, чтобы тебе выделили отдельную. — Благодарю вас, господин Ким, — поблагодарил юноша и двинулся к указанной двери. Собственная гримёрка — как раз то, что ему было сейчас нужно. После вчерашнего инцидента он не был уверен, что сможет расслабиться и настроиться на нужный лад в окружении других танцоров труппы. Уединение в данном случае пойдёт только на пользу, оттого Чимин не стал разглагольствовать, решая быстро поблагодарить и ретироваться в своё временное убежище. В этот раз Сокджин не стал его останавливать. Помещение было маленьким, но в нём располагалось всё нужное для подготовки к выступлению. Кинув сумку на небольшой диванчик и сняв пальто с шарфом, юноша подошёл к светящемуся зеркалу, усаживаясь на стул и рассматривая лицо в отражении. Оглядев мешки и искусанные потрескавшиеся губы, Чимин вытянул руки вперёд и положил голову. Минут десять он провёл в дрёме, оклематься от которой заставил упорно звонящий телефон. Вытащив его из кармана, юноша посмотрел на экран, чувствуя, как сердце пропускает тяжёлый удар. Пропущенный от Юнги. Танцор ощутил вибрацию от нового звонка и подрагивающей рукой принял вызов, прикладывая мобильный к уху, откуда раздался негромкий хрипловатый голос. Мысленно он признавался себе в том, что именно этот тембр ему нужно было непременно услышать. — Чимин, ты меня слышишь? — переспросил Мин, потому что ответом на сказанные фразы было молчание. — Да, я тебя слышу, — сказал юноша, покусывая сухую кожицу на нижней губе. В висках стучало, а руки непроизвольно начинали потеть — Чимин боялся его дальнейших слов. Ему показалось, что он позвонил, чтобы сказать, что не придёт — не сможет или же просто не хочет. У него есть дела важнее, да и вообще пора бы им прекращать это непонятное общение, из-за которого Чимин начинает слишком сильно надеяться и почему-то неконтролируемо волноваться, ведь сердце подозрительно быстро бьётся, стоит Юнги лишь шумно задышать в трубку и произнести новую фразу. — … я постараюсь успеть, на половину выступления точно попаду, — донёсся обрывок произнесённого Мином предложения. Он говорил что-то ещё в большом количестве, объяснял причину своего отсутствия, упоминал учёбу и трудности в семье; и танцор всё это слушал, старался запоминать, а в это время в голове набатом билось: «Как же сильно я скучал». И ничего было не нужно — лишь голос, убаюкивающий торнадо переживаний, голос, похожий на умиротворяющий шум прибоя, и говорящий, говорящий, говорящий… Заставляющий купаться в море дребезжащих чувств настигающей влюблённости. — Я буду ждать, — прошептал юноша, совсем не замечая, как по щекам текут слёзы. — Хорошо, до встречи, — Юнги закончил диалог, который был скорее монологом, и завершил вызов, оставляя после него жжение в груди и абсолютную переполненность. Танцор вытер слёзы, что, как доказательство изобилия чувств, вылезали наружу, поблёскивая, точно бриллианты, и скатываясь по его щекам. Чимин давно так не плакал, радуясь собственной сентиментальности, из-за которой в те минуты становилось спокойно. Вытащив из сумки салфетки, юноша вытер влагу с лица и с ощущением некого облегчения принялся наносить макияж. Мысленно он продолжал общаться с музыкантом, но уже самостоятельно рассказывая о своих накопившихся переживаниях, о раздумьях, тревожащих и не дающих уснуть. Мин представлялся идеальным слушателем, сопереживающим, готовым обнять в нужный момент, протянуть платок для горьких слёз. Чимин хотел поскорее встретится и улыбнуться ему, понимая огромную ценность будущих моментов, что они проведут вместе. Стук в дверь заставил танцора вернуться в реальность. Повернув голову, юноша заметил вошедшего Сокджина. Он зашёл в гримёрку и прошествовал к вешалке, оставляя на ней костюм для выступления. — Я думал позвать к тебе гримёра, но вижу, ты и сам неплохо справляешься с его обязанностями, — вымолвил балетмейстер, подойдя к зеркалу и становясь рядом со стулом. Наклонившись, он рассмотрел отражение Чимина в зеркале, следом, цепляясь своими странно-изогнутыми пальцами за подбородок, повернул к себе и всмотрелся в лицо. — Сделай ярче. Зрители должны понимать, на ком нужно акцентировать внимание. Чимин убрал руку мужчины и сказал: — Не трогайте меня, пожалуйста. Мне неприятны прикосновения малознакомых людей, — после чего отвернулся к зеркалу, продолжая припудривать скулы и щёки. — Как скажешь, — Сокджин убрал руки в карманы, не уходя с места и разглядывая отражение. — Мне звонил твой отец и сказал, что приедет с семьёй через двадцать минут. Им устроят экскурсию по театру, могут заглянуть и к тебе, так что успей к этому времени переодеться, — балетмейстер хотел было похлопать танцора по плечу, но в последний момент отдёрнул ладонь и, хмыкая, покачал головой. — Извини, привычка, — мужчина, вновь спрятав руки в карманы, двинулся к двери. — А макияж всё же поправь, и я позову гримёра — сделает тебе укладку, — он вышел из комнаты, оставляя танцора одного. Юноша убрал со лба волосы и подвёл слизистую коричневым кайалом, не желая добавлять образу чрезмерной вычурности. Его должны запомнить как мастера своего дела, а не как броскую обложку, что примагничивает всеобщее внимание. Закончив с макияжем, Чимин переоделся. К тому времени подошла гримёрша и приступила к манёврам со светлыми вихрами на его голове. По итогу вышла незамысловатая, но хорошо держащаяся укладка с парой выпущенных на лоб прядей. Поблагодарив девушку, юноша в напряжении стал ожидать членов семьи Пак, но те не появились ни через пять, ни через пятнадцать минут. Видимо, отец не стремился лишний раз пересекаться со своим сыном, впрочем, и сам Чимин совсем этого не хотел. Поднявшись с кресла, юноша стал растягиваться и отрабатывать некоторые элементы танца, не желая выходить в коридор и сталкиваться с балетмейстером или остальными танцорами балета. И только ближе к началу выступления Чимин вышел из своего так называемого укрытия, двигаясь по коридору к сцене и осматривая попадающиеся по пути помещения. Он был практически спокоен и даже окружающие нарекания не тревожили так, как тревожили прежде. Чимин погрузился в моральную подготовку, абстрагируясь и сосредотачиваясь на эмоциях. В зале послышались голоса первых зрителей, вскоре шум чужих диалогов наполнял помещение, оживляя и предвкушая предстоящее зрелище. Танцор предположил, что возле сцены на одном из кресел уже сидел отец, может, поправлял пиджак, а может, перекидывался фразами с мачехой, после переводя на сцену циничный взгляд, готовясь обрушить всю его тяжесть на сына. Но, может быть, и у Юнги всё же получилось успеть к назначенному времени, он тоже был в зале, расположился где-то на последнем ряду, ожидающе поглядывая на занавес с целью увидеть, наконец, на сцене человека, ради которого пришёл. В зале был его страх и там же была его надежда — юноша не знал, что перевешивало сильнее. Когда он вышел на сцену и принялся танцевать, из него било внутреннее противоречие. Один взмах руки — плавный, уповающий, будто сама нежность в движении, мягкость пера и убаюкивающий запах тёплого молока; второй взмах — сама тяжесть, взмах, точно пропитанный гнётом, болью с привкусом пепла и крови на искусанных губах. Чимин исполнил револьтад, ровно опускаясь на ноги, и следом вытянулся, начиная делать обороты. Один, два, три, четыре — он держал голову, не отрывая взгляда от единой точки. Последовали новые прыжки. С замиранием дыхания юноша прыгал не останавливаясь — под ногами словно рассыпался горячий уголь и вся его жизнь заключалась в полёте. Танцор вёл разговор со зрителями, делился секретами, обращал свои эмоции в действия, что превращались в слова — бесконечный поток, где умиротворённый шёпот перерастал в отчаянный вопль. Порхая по сцене, Чимин замечал отдачу зала в безмолвии. Зрители вели с ним диалог, разговаривая через пристальное внимание и равноценно открываясь юноше в ответ. Их эмоции, чувства, появляющиеся при наблюдении — от гнева до восхищения — и есть ответная речь. Танцор выжимал себя до последней ноты, не оставляя ни одного непроявленного чувства. Его мышцы не расслаблялись ни на мгновение, а в глазах не терялся вязкий оттенок глубокого серого. Выступив со своей партией, Чимин покинул сцену, позволяя себе продышаться за кулисами и вдаться в дрожь. Ему не выдавалось выступать часто, поэтому практически после любого выступления нужно было время, чтобы вернуться в привычное состояние и отойти от зашкаливающего напряжения, что неизменно посещало на сцене. Сегодня оно было удвоенным из-за гостей, пришедших посмотреть на него. Юноша опёрся рукой о стену, наблюдая за балеринами, которые продолжали танцевать. Он в полной мере начинал испытывать разбитость, которая объяснялась усталостью и большой тратой энергии на сцене. Как морально, так и физически он нуждался в восстановлении. Глотнув воды, принесенной одной из сотрудниц театра, Чимин промокнул салфеткой пот и по окончании выступления вышел со всеми на сцену для поклона и прощания со зрителями. Зал был переполнен аплодисментами и бурными овациями. Многие поднимались с кресел. Пробегая взглядом по людям, юноша заметил отца, на губах которого застыла ухмылка, и довольную, рядом прыгающую Сохён, которая улыбалась брату и пыталась громко аплодировать. Занавес стал закрываться. В самый последний момент Чимин наткнулся взором на незнакомца. Он, сидя на кресле, хлопал в ладоши, но данный жест не показался танцору торжественным и выражающим восторг от увиденного, как это было у других зрителей. От вида его тёмных, пристально смотрящих глаз пробегали мурашки. Закрывшийся занавес будто спас юношу, укрыл от чего-то жуткого, грозившегося напрыгнуть и разорвать без жалости. Чимин поспешил скрыться в гримёрной, списывая рвущееся плохое предчувствие на усталость из-за огромной самоотдачи в танце. Войдя внутрь, он вытащил из сумки минералку и выпил половину бутылки, усаживаясь на диванчик и утомлённо потирая глаза. Дав себе около пяти минут отдыха, танцор принялся переодеваться, вешая костюм обратно на плечики. Затем подошёл к зеркалу, решая смыть макияж, но его отвлёк стук в дверь. В помещение вошёл Сокджин, держа в руках несколько букетов. — Начинающей звёздочке от появившихся поклонников, — мужчина положил цветы на диванчик и двинулся обратно на выход. — Твоя сестра в восторге от выступления. Думаю, нас ждёт отличное сотрудничество с господином Паком, — с нескрываемой радостью он поспешил выйти из гримёрной, неконтролируемо громко хлопая дверью. Чимин положил ватный диск на столик и обернулся к цветам. Его охватил интерес: был ли среди этих букетов один, подаренный Мином? Сомневаясь и одновременно смущаясь от собственного вопроса, юноша стал их оглядывать. Первыми в руки попали розовые лилии. Чимин провёл пальцами по удлинёнными лепестками, слыша насыщенный аромат, исходящий от бутонов, и, сморщив зачесавшийся нос, положил цветы назад. Заметив на диване чёрную бумажную обёртку, танцор отодвинул букеты, замирая над знакомым сортом тёмно-алых роз. Стебли у цветов были длинные, серо-зелёные, а сами бутоны большие, в полной мере раскрывшиеся. Лепестки этих роз имели обрывистую форму и насыщенный цвет, который в неярком освещении близился к чёрному. Юноша взял в руки букет, что в сочетании с обёрткой выглядел совсем траурно; плохое предчувствие вновь дышало в спину. Росла внутренняя тревожность, ведь Чимин отчётливо знал, что именно эти цветы он не раз оставлял на могилах матери и няни. Заметив среди бутонов белую прямоугольную записку, танцор схватился за бумажку. Не срезанные шипы тёмно-алых роз поцарапали кожу, оставляя на ней красные полосы. Чимин зашипел, уставившись на цветы, которые словно были предназначены для того, чтобы оставить на нём увечья. Положив букет на кресло, юноша раскрыл записку, читая: «Мне — дорога в ад. И я заберу тебя с собой.» Юноша выронил её и отшатнулся от столика. Истерика рвалась наружу. Закрыв рот рукой, он не просто дрожал — его затрясло так, что было невозможно устоять на ногах. Падая на колени, он смотрел на слова, которые, прокалывая кожу, пробирались к костям и обещали выпотрошить его содержимое, оставляя после себя лишь тряпичную оболочку. Чимин от паники стал задыхаться, скуля, как побитое животное. «Я — мертвец», — содрогаясь, не прекращал шептать себе юноша. Он был убеждён, что отец решил избавиться от него после щедро данной возможности выступить напоследок. Раскачиваясь на полу, танцор беспрерывно бормотал себе под нос, сжимая кулаки до побеления костяшек, а после зарываясь пальцами в волосы и нервно подёргивая их в разные стороны. Юноша заплакал, прижимая колени к груди и с опаской смотря на кресло, где лежал букет, от которого, он мог поклясться, поползли черви мрака. Чимин был готов закричать, однако новый стук в дверь привлёк его внимание. — Он пришёл за мной, — прошептал танцор и отполз ближе к дивану. Ему было негде прятаться и нечем защищаться, поэтому, обняв себя руками, юноша зажмурился, обречённо укладывая голову на колени, точно на плаху, готовясь к её отсечению. — Чимин, ты чего? — спросил вошедший Юнги, улыбка которого сразу же сменилась беспокойством. — У тебя плохое самочувствие? — парень подошёл ближе, увидев измученное смотрящее на него лицо. — Ты плакал? — он задал третий вопрос, на который ответили растерянностью и беснующимся страхом. — Как ты тут оказался? — Чимин схватился за его кисть, впиваясь пальцами. — Как ты сюда попал, Юнги? — Я встретился с госпожой Пак, и она помогла мне дойти до твоей гримёрки, — музыкант хмуро оглядел сидящего и свободной рукой вытер слёзы, из-за которых потекла подводка, смазываясь и оставляя разводы. — Значит, ты и правда плакал, — сделал вывод он. — Давай встанем, и ты мне расскажешь, что случилось, — Мин хотел поднять его с пола, но ошарашенный юноша замотал головой, хватаясь за оба запястья. — Ты не мерещишься мне? — он двинулся вперёд и уцепился за ворот толстовки парня. — Если и так, я очень рад тебя видеть, — притянув тело к себе, Чимин крепко его обнял. — Не уходи, пожалуйста. Мне страшно. Юнги, не понимающий происходящего, положил ладонь на острое плечо и услышал всхлип, раздавшийся прямо под ухом. Отстранив его от себя, Мин всмотрелся в черты лица: губы юноши тряслись без остановки, он цеплялся не только руками, но и взглядом, как утопающий, пытающийся спастись, ухватившись за ничтожно-маленький кусок деревяшки. Музыкант заставил танцора подняться с пола и сесть на диван, а после протянул обнаруженную на столике бутылку с водой, которая сразу же полностью опустошилась жадными глотками. Убрав букет, Юнги подвинул кресло к дивану и сел напротив, спрашивая: — Полегче? — получив кивок, он вытащил из своего рюкзака салфетки и протянул танцору. — Вначале успокойся, а потом поговорим. — Я не успею рассказать, он придёт за мной, — Чимин поднёс кисть к лицу, пытаясь скрыть рвущиеся рыдания, что вновь подкатывали к горлу. — Я не успею… не успею… — Тише, Чимин, всё хорошо, — Юнги взял его за руку, ощущая, как та трясётся. — Кто — он? Объясни мне, и я смогу тебе помочь. Чимин указал пальцем на пол, где под столиком валялась записка, найденная в цветах. Мин наклонился, поднимая её с пола и читая содержимое. После он смял бумажку и убрал в карман, пряча от взора юноши. — Тебя провоцируют, и ты сам должен это понимать, — обхватив небольшие ладошки Чимина, музыкант чуть склонился вперёд. — Опасности нет, никто тебя не тронет. Не нужно так из-за этого переживать. — Но записка… и этот букет. — Послушай, ты — прекрасный танцор, на которого многие смотрят с восхищением. Всегда были и будут люди, которые по-чёрному завидуют твоему успеху. Не стоит из-за каждого лить слёзы — слишком много чести, — он щёлкнул по раскрасневшемуся носу. — Подними выше голову и раздави этих придурков своей красивой улыбкой, — парень улыбнулся, желая, чтобы Чимин быстрее успокоился и тоже явил ему свою редкую, но запоминающуюся улыбку. — Улыбнись и покажи остальным, что тебя это не задевает. Продемонстрируй силу и заставь их пожалеть о том, что они связались с тобой. Юноша поднял уголки губ и задышал равномерней. Юнги неплохо справлялся со своей задачей. Чимин и вправду стал думать, что над ним снова пошутили столь гадким образом. Танцоры могли сделать это специально, ведь почти каждый из труппы жаждал его ухода. Было лишь одно «но», большое «но», не дающее полностью успокоиться — они не могли знать, какие цветы Чимин оставлял у могил. Юноша был уверен, что букет состоял из роз того же сорта, а, значит, вероятность, что это был отец, увеличивалась или… Или это был кто-то, кто следил всё это время, чьё присутствие танцор замечал всё чаще и чаще. Может, он бредил, но за последний месяц ему беспрестанно дышали в спину. Чимин помнил, как бежал по лесу, ясно слыша грохот чужих ботинок. На улице танцору нередко казалось, что кто-то следует за ним, однако кроме звуков он не мог найти весомого подтверждения преследования. Возможно, юноше на самом деле мерещилось, и без хорошего лечения ему, увы, не справиться. В памяти Чимина внезапно всплыла ткань занавеса и чёрный, смотрящий из зала взор, вспоминая который, хотелось непременно куда-нибудь спрятаться. — Мне кажется, за мной следят, — сказал он, подытоживая мысли и заставляя музыканта нахмуриться. — В последнее время я постоянно слышу чужие шаги. Грохот ботинок. — Уверен? — Не совсем, но… — танцор потёр красные глаза, пуще прежнего размазывая макияж. — Вдруг эти цветы — не чья-нибудь тупая шутка? Вдруг… — Ты накручиваешь себя, — перебил Юнги, замечая в нём неясность. Черты юноши отдавали лихорадочным блеском, будто бы он бредил или был под влиянием мании. — Может, за мной действительно следят, Юнги, может, меня хотят убить, — Чимин встал с дивана и, прижав к себе руки, стал осматриваться по сторонам. — Чимин, ты должен понять, что сам себе это внушаешь, — Мин следом поднялся с кресла, останавливая танцора, который принялся мельтешить по помещению. — Сейчас ты в полной безопасности. — Мне кажется, я схожу с ума, — он прижал запястья к вискам и зажмурился, пытаясь досчитать до пяти, чтобы успокоиться, только счёт постоянно сбивался. Замычав, Чимин сгорбился, сильнее вдавливая в височную область косточки ладоней. — Всё хорошо, слышишь? Посмотри на меня, — музыкант обхватил его лицо руками, принуждая прекратить жмуриться и взглянуть в ответ. — Мы тут одни, никто не следит за тобой и не пытается убить. Я рядом и я скажу тебе, если замечу опасность. Чимин закивал и прижался к парню, прикрывая веки. Голос Мина успокаивал, а его плечи и руки были лучшей колыбелью, в которой танцор ощущал себя защищённым. Тихое, но уловимое дыхание, как пение матери перед сном, начинало убаюкивать, блокируя новые приступы неконтролируемой тревожности. Юнги не отпускал, слегка покачивая в стороны, словно впрямь укачивая танцора и желая, чтобы он уснул на плече. Разгоняя панику и страх, музыкант держал его до тех пор, пока дверь не открыл Сокджин, пропуская вперёд Пак Дэльхуна и забежавшую Сохён. Отойдя от Чимина, парень поклонился, встречаясь с раздражённой физиономией балетмейстера и равнодушием господина Пака. Сохён же, удивлённо вскинув брови, оглядела Юнги, а после с улыбкой кинулась обнимать брата. Пошатнувшись, юноша положил руки на плечи сестры и, сглотнув, посмотрел на отца, по правую руку которого стояла мачеха, по левую — балетмейстер. Все смотрели на него, отчего тот сделал неуверенный шаг назад, пытаясь морально подготовиться к предстоящему разговору. На удивление юноши, отец улыбнулся и, казалось бы, добродушным голосом произнёс: — Это было замечательное выступление. Как ты уже заметил, Сохён в восторге, и я, пожалуй, тоже не скрою своего восхищения, — мужчина шагнул вперёд, заставляя сына сильнее попятиться назад, ибо он чувствовал подвох в каждом произнесённом слове. — Как и обещал, господин Ким, в ближайшее время к вам в школу поступит благодарность за хорошо проделанную работу. К слову, Чимин, теперь я доверяю тебя господину Киму. Он согласился быть твоим наставником и помогать мне с воспитанием вне особняка. Ты сможешь дальше развиваться в балете под его началом и построить успешную карьеру танцора. Твоя мечта воплотится в реальность. — Я не хочу, — юноша отрицательно замотал головой, отчего все находящиеся в гримёрке снова обратили свои взоры в его сторону. Юнги заметил, как у Чимина затряслась нижняя губа и как он спрятал дрожащие пальцы за спину. — Ты не хочешь быть балериной? — Сохён раскрыла шире глаза и приоткрыла рот в возмущении. — Но ты же так красиво танцуешь! Братик, ты обязан выступать ещё! Я буду приходить на все твои выступления! — Видимо, это переутомление, — Сокджин посмотрел на Пак Дэльхуна, после переводя взгляд на его жену, которая негодующе сморщила аккуратный носик. — Подготовка была долгой, и само выступление требовало отдачи всех сил, поэтому, я думаю, ему стоит отдохнуть. — Нет. Я не хочу, чтобы вы были моим наставником. Я не хочу, чтобы балет стал для меня очередной каторгой. Почему вы просто не можете оставить меня в покое? — Чимину было страшно, однако он говорил, потому что не мог больше молчать. Отвернувшись от отцовской ненависти, танцор отошёл от сестры и повернул голову к Мину, ища в его лице немой поддержки, но встречая вместо неё болезненно-холодную глыбу непонимания. — Поговорим дома, — угрожающим тоном отец завершил диалог. — Одевайся и спускайся. Поедешь с нами, — добавил господин Пак и вышел с мачехой из гримёрной. — Братик, он будет ругаться, — Сохён шмыгнула и жалостливо дёрнула его за свитер, точно пытаясь привести в чувства. Чимин не поворачивался. Вскоре из коридора послышался голос мачехи, что пыталась дозваться девочку. Слыша, как мама, ожидая её, начинает злиться, Сохён взглянула на брата и поспешила вслед за родителями. — Ты поступаешь очень глупо, — произнёс напоследок Сокджин и тоже удалился, оставляя дверь неприкрытой. Юноша молча отвернулся к столику, становясь спиной к музыканту. Опираясь руками о поверхность, он смотрел через зеркало на Юнги. Чимин чувствовал, что сзади стоял несколько иной человек. Сейчас, всматриваясь в него, он не замечал привычного парня, с которым прогуливал учёбу и посещал заброшенный магазин. Да, это был Мин, но синева его глаз не была яркой и знакомой, в ней не жил вдохновляющий ветер свободы. Цвет погас, потемнел и смешался с грязью асфальта, подобно цветам, принадлежащим бездушным прохожим, которых Чимин так много встречал в городе. Юноша боялся его непонимания, что обрубало всю хрупкую, выстроенную между ними связь. Он не хотел верить, что Юнги остался без хвороста для поддержания своего костра, который согревал не только талантливого музыканта, а грел ещё и его — человека, чей огонь был совсем слабым и чьё тело чрезвычайно нуждалось в тепле.