Дети искусства

The goodbye is the hardest part When we find ourselves back at the start But I'm not so brave, and I'm not so smart, no I'm doing you a favor, doing you a favor One day you will understand Why I pushed you away as I ran [grandson — Despicable]

Меж пальцев музыканта тлела сигарета, пока он поглядывал на дисплей телефона, стоя на заднем дворе университета. Уведомления о новых сообщениях сопровождались вибрацией — Чонён явно была в ударе, отправляя Юнги по три-четыре сообщения в минуту. Парень не успевал отвечать на нескончаемый поток слов, поэтому, сдавшись, просто читал изречения, наполненные матом и откровенным раздражением. Девушка подалась искать новую работу и, как Мин успел понять из сообщений, всё проходило не так гладко, как хотелось бы. Со старой её уволили, ибо характер Чонён выдержать мог далеко не каждый — Юнги знал это не понаслышке — оттого девушке и пришлось метаться в поисках нового заработка. Пожелав ей удачи и терпения будущему работодателю, музыкант выкинул в снег окурок, оглядываясь и убеждаясь в том, что данного действия никто не заметил, и следом поспешил обратно в обогреваемое помещение университета. Самому парню совсем недавно удалось покончить со статусом безработного. И, к счастью или к сожалению, в этом ему вновь помогла госпожа Пак. Отец Мина, порядком расстроенный и недовольный планами сына на подработку, предпринял попытку вернуть его обратно на работу в особняк. Завершив недолгий телефонный разговор, мужчина просиял новыми надеждами и заявил только вошедшему и вымотанному после стажировки музыканту, что завтра в десять утра у него намечена встреча с мачехой Чимина. Опешив поначалу от подобного заявления, Мин, пораздумав, решил поехать, понимая, что иначе отец не успокоится, да и самому ему вроде как импонировала идея репетиторства — так он имел возможность соприкасаться с музыкой, от которой фактически насильно вынуждал себя отказаться. Собираясь утром следующего дня, Юнги никак не мог предположить, что за разговор и предложение ожидали его часом позже. Прибежав в кафе позднее положенного, запыхавшийся музыкант извинился и уселся напротив женщины, которая, как обычно, выглядела слишком идеально, словно топ-модель, сошедшая с обложки глянца. Поначалу его встретила улыбка и дежурная доброжелательность, которые по мере произнесения новых слов превращались в отстранённую уверенность. Она предлагала парню работу, но не в особняке Пак Дэльхуна, а у знакомых, которые искали преподавателя для своего сына. Женщина была готова рекомендовать Юнги с одним условием: отныне он держит Чимина на дистанции под пристальным наблюдением и о любом подозрительном действии непременно докладывает ей. Поначалу музыкант недоумевал из-за услышанного. Госпожа Пак оповестила, что знает об их дружеской связи, поэтому подобным образом просит у Мина помощи, ведь за Чимином нужно присматривать, Чимин не такой как все, он попросту болен. Юнги не верил ей — он отчетливо помнил всякий их разговор, убеждённый, что с юношей всё в порядке. Он правда так думал, пока не застал его в гримерке — в тот момент навязчивые слова о болезни ударили ему в виски, проникая в голову и заседая на подкорке. Мин не хотел верить, но доказательство впивалось в него пальцами и устремляло обезумевший взгляд. Музыкант был растерян, под ногами мигом исчезла почва, превращаясь в глубокое море, в котором он безысходно тонул. Нет, его туда тянуло осознание жестоко-правдивых слов мачехи танцора. Это было сродни выстрелу — сродни острому наконечнику стрелы, который со свистом насквозь пробил рёбра. Рана не была смертельной, но часть стрелы обещала остаться внутри. Для Юнги это стало переломом. Он начинал признавать глупость их обещаний, неосознанность разговоров и дурман фальшивой надежды. Спустя пару дней парень стал работать у знакомых семьи Пак и получать хорошие деньги. Он плохо спал, но выходил на учёбу, оглядывая коридоры в поисках Чимина — танцор вновь прекратил появляться в университете. Юнги не знал, как себя вести; он не хотел писать ему первым, будто выжидая, пока утихнет собственная буря. Он страдал от смутных чувств, но старался не обращать на них внимания, полагая, что так будет только по первости, как с разрывающей тягой к музыке. Парень пытался отвлекаться — от терзаний его избавляла Чонён, без неё он бы несомненно не справился. Недавно девушка предложила начать копить деньги, чтобы в будущем съехаться, и Мин поддержал её идею, полагая, что новая цель и некоторые перемены станут началом прощания с прежним собой. Он надеялся, что поступает разумно. Шаркая недавно купленными кедами по лестнице, Юнги посмотрел на время, убеждаясь в том, что не опаздывает на пару. На дисплее загорелись новые сообщения от девушки, просмотр которых Мин решил отложить на потом. Между вторым и третьим этажом он услышал оклик, заставляющий обернуться: — Юнги-хён! — заметивший его Чонгук одной рукой держал лямку рюкзака, другой — махал ему в знак приветствия. — О, Чон, — он спустился на одну ступеньку, оглядывая приятеля, с которым, казалось, утерял всякий контакт. За прошедший месяц Юнги почти ни с кем не общался, за исключением Чонён. Он зачастую был погружен в свои размышления, поэтому чужая излишняя болтливость сильно раздражала слух. — Давно не пересекались, — проговорил Мин, убирая со лба отросшую чёлку. — Ага, — смущенно пробурчал младший, почесав затылок. — Я сейчас в основном все перерывы в кабинете преподавателя Кима провожу. — Ну ясно, — Юнги хмыкнул и засунул руку в карман штанов. — Я рад за тебя. — Не хочешь пообедать вместе на следующем перерыве? Тэхён уехал на выставку, и я, в общем… — затараторил младший, пытаясь внятно пригласить Мина на обед. Они действительно давно нормально не общались, оттого Чонгук вёл себя неуверенно. — Да, окей, — коротко ответил музыкант, прерывая его многословие и поднимаясь дальше по лестнице. — Увидимся в столовой, — в ответ послышалось тихое «хорошо». Юнги, не оборачиваясь, поспешил на лекцию. После пары, как и было обещано, взяв еды и разместившись за столиком, он принялся ждать Чонгука. Младший появился спустя пять минут, сверкая передними кроличьими зубами, что привычно оголялись при улыбке. Чон, как и прежде, был неловким и находящим смущение практически в каждой фразе, однако его движения казались Юнги менее зажатыми, а взгляд — прямым и заинтересованным. Он сел напротив парня, ставя на столик поднос с супом из водорослей и персиковым соком. Кинув на него внимательный взгляд, Мин принялся есть. Чонгук пожелал приятного аппетита и, получив кивок, последовал его примеру. Юнги сосредоточено пережёвывал пищу, ковыряясь палочками в обеде, а младший делал небольшие глотки сладкого напитка, ожидающе поджимая губы — он хотел пообщаться, но похоже друг не слишком был настроен на диалог. Задумчивость делала Мина непривычно отстранённым. — Хён, что-то не так? — поинтересовался юноша, обеспокоенно приподнимая брови. Задумавшийся Юнги не сразу ответил на вопрос: — Время перемен, Чонгук. Порой это даётся слишком непросто, — он продолжил жевать, не отрываясь от тарелки. — А, — изрёк младший, не понимая, к чему музыкант отнёс эти слова. Взяв ложку, Чон принялся поглощать суп. Парень оторвался от еды и сделал несколько глотков из стакана с водой, а после устремил взор на шею Чонгука, слегка качнул головой и усмехнулся. — Я смотрю, вы время зря не теряете, — беззлобно заметил Юнги, отчего младший покраснел, проводя рукой по коже, где красовалось лиловое пятно. — Я чертовски рад, что у меня нет пар в кабинете преподавателя Кима, — сильнее провоцируя смущение, он, приподняв уголки губ, поглядывал на Чона. — А то, зная вас — кроликов, моя психика точно не выдержала бы. — Хён! — Чонгук прикрыл пылающее лицо рукой. — Это не так! — улыбка норовила озарить его черты. — Ага, рассказывай мне тут, — заворчал Мин, изображая недовольство. — Бесстыжие, — ему нравилось подтрунивать над юношей. Он до сих пор находил забавным столь бурную реакцию Чона. — Прекрати, — младший в отместку легонько стукнул кроссовкой по чужой ноге, осознавая, как сильно скучал по другу и его глупым, порой не всегда смешным шуткам. — Ладно, так уж и быть, иначе, если я продолжу, меня стошнит, — и с невозмутимым видом музыкант вновь стал активно пережёвывать мясо. Чонгук, улыбаясь, тоже вернулся к еде, а после, минуя незначительную паузу, поинтересовался: — Ты не обижен на меня? — А должен? — Ну, мы так долго не общались… — начал было он, но Мин отрицательно замотал головой. — Всё нормально, забей. Если ты про моё настроение, то не обращай внимание. Со мной в последнее время такое часто, — парень опустошил сжатый в руке стакан, со стуком возвращая его на столик. — И я действительно очень рад за тебя. Я вижу, что ты счастлив с ним, а это ахуеть как круто, Чонгук. — Спасибо, хён, — юноша просиял, вызывая у старшего смешок. — Мне-то за что, — укладывая на столе руки, он слегка сгорбился и устроился удобнее. — Не я ж охмурял твоего художника. — Я раньше не замечал, что ты — жуткий ворчун, — пробубнил Чон, сощурившись. — Видишь как — теперь заметил. — Мне стоит посочувствовать нуне. — Ты просто нуну не знаешь. С её характером это меня давно уже нужно оплакивать, — жуя, ответил Мин, не поднимая глаз на младшего, который порядком осмелел в своих фразах — в этом плане отношения с художником шли ему на пользу. — Тогда вы определённо подходите друг другу, — добавил Чонгук и принялся допивать сок, попутно оглядывая столовую. Заметив Чжухона неподалёку, он отвернулся обратно, пока тот не успел уловить его взгляд, и заёрзал на стуле. Насторожившись, юноша постарался вести себя по-прежнему непринуждённо, хоть пальцы и кололо от пришедшего страха. Доев свою порцию, Юнги вытащил телефон и отослал несколько сообщений Чонён, затем посмотрел на умолкшего Чонгука, который перебирал пальцами край рубашки. Между ними повисло молчание. Тягота душила не только музыканта. Оба рассеяно блуждали глазами по поверхности столика, каждый думая о чём-то своём. — Хён, — начал юноша, неизменно дёргая угол клетчатой ткани. — А ты сейчас не общаешься с сыном председателя Пака? Мин изменился в лице, поднимая на него взгляд, будто его только что ударили со всей силы. Прочищая горло, он положил локти на стол, сгибаясь сильнее и отвечая: — Сейчас — нет, — прохрипев, парень заново прочистил горло и убрал лезущие в глаза пряди. — А что? Чонгук замотал головой, растягивая губы от растерянности, как бы пытаясь улыбнуться. — Ничего, просто мне казалось, что вы дружите, — младший сглотнул, потирая скулу, не зная, куда деть вспотевшие руки. — Стало интересно… — Может, дружим, а может, и нет, — он шумно выдохнул и продолжил смотреть на собеседника. Чон начинал нервничать, подёргивая ногой под столом. — Понятно. — Ну, а как поживает твой художник? — решая перевести тему, спросил музыкант, потому как после заданного Чоном вопроса у него спёрло дыхание. — М, у него всё хорошо, — коротко ответил Чонгук, неизменно кривясь от примеси страха и смятения. Юнги слегка нахмурился, всматриваясь в коктейль эмоций на лице Чонгука, неведомый доселе. Мин знал, что юноша не был знаком с Чимином, но к чему тогда проявленный интерес и непонятная дальнейшая растерянность? Постукивая пальцами по поверхности стола, музыкант беспрестанно разглядывал собеседника. Чонгуку было явно некомфортно его наблюдение, поэтому он не поднимал взора, непрерывно дергая ногой. Кадык юноши двигался вверх и резко опускался вниз. Шмыгнув носом, Чон отвернулся, отвлекая внимание на группу девушек, что наполняли громким смехом столовую. — Ты знаком с Чимином? — напрямую решил спросить Мин, ибо этот вопрос сильно тревожил его в те секунды. — Нет, — не поворачиваясь, произнёс Чонгук. — Но разве ваши семьи не знакомы? Ты как-то говорил мне об этом, — пытаясь прояснить ситуацию, уточнил музыкант. — Я с ним не общался. — Но ведь зачем-то поинтересовался. — Спросил из вежливости, хён, — насупившись, Чонгук опять покраснел. — Вы раньше вместе часто прогуливали пары — я сам видел вас вместе, поэтому мне и стало интересно… — он схватился за рюкзак и, избегая зрительного контакта, принялся искать в маленьком отделении мобильный. Музыканту подмигнул жёлтый брелок, покачивающийся из стороны в сторону из-за копошений Чона. — Откуда он у тебя? — старший подался вперед, цепляясь за безделушку, что висела на рюкзаке. — А? — он непонимающе приподнял брови. — Похожий есть у Чимина. Ты его ещё просил меня вернуть, помнишь? — сказал Мин, крутя его в пальцах и неосознанно вдаваясь в воспоминания. Перед ним возникали детали, что ассоциировались с брелоком-смайликом — так называемые истоки знакомства: комната танцора, похожая на больничную палату, разбросанные вещи, тощее тело, кровь и страх. Теперь парень понимал, что те странности, которые он раньше замечал за Чимином, были проявлением болезни. Пожалуй, это многое объясняло, только вот проще, а тем более легче совсем не становилось. — Да, что-то такое помню, — вымолвил Чон, замечая его отрешённость. Парень бережно поглаживал пальцами вещицу. — Мне… брат его отдал, — с заминкой юноша ответил на первоначально заданный вопрос. Юнги словно и не слышал произнесённого. Сложив руки, музыкант опёрся на спинку стула, не ведая, как избавиться от мыслей — они, как призрак, нависали над ним, что бы он ни делал, куда бы ни ходил. Мучая, они не давали полноценно вернуться в обычную жизнь. Его это злило, выбивало из колеи, заставляло чувствовать себя одержимым. Безумие танцора будто передавалось парню. Мин не находил себе места, изнывая от неясного чувства вины, как будто он, обнадёживший больного человека, посмел скрыться, отрекаясь от слов, в которые они когда-то верили оба — Чимин верил в них до сих пор. Но ведь Юнги никогда не являлся утешителем, а его слова лишь виделись спасением — он был таким же потерянным и таким же больным, не находящим себе места в огромном мире людей. Он был лгуном, потому что сам не ведал того счастья, о котором слагали его речи, он был трусом, потому что боялся шагнуть не туда, следуя за вожделенным порывом. И самое страшное — музыкант осознавал это, но продолжал двигаться, глуша собственный рёв и думая, что так должно быть. Свыкнуться и принять — убить всякое ненужное, что хоть на минуту заставляет отклониться от правильной, обещанной жизни. Чимин становился для него большой преградой, ослепляющей зазывным светом. — Ясно, — прерывая паузу, вымолвил Мин, ловя себя на поглощающих раздумьях. Накинув на голову капюшон толстовки, он схватился за свои вещи и поднялся. Чонгук, заметив это, тоже поспешил встать и задвинуть стул. Не изрекая лишних слов, Юнги пошёл на выход из столовой. Ему нужна была новая попытка побега от чувства вины, накрывшего с головой, словно смертельный цунами. Они вышли в коридор и разошлись в разные стороны.

***

Выползая из аудитории, Чонгук зевнул и потянулся, предвкушая поездку домой и ожидающие там объятия мягкой кровати. Ночные разговоры с Тэхёном заканчивались недосыпом, но он ни капли не сожалел, что ложился только под утро. Художник был ещё тем совёнком: творческая активность порой просыпалась в нём исключительно по ночам, отчего он, не смыкая глаз, мог рисовать до утра, попутно болтая с Чоном о всяких мелочах, слушая про которые, юноша находил уйму интересностей. Тэхён рассказывал о картинах и о недавно прочитанной книжке, о себе и о семье, о своих, как он их называл, вредных привычках, по типу ночного распития кофе, обгрызания кончика карандаша или заусенцев — Чонгук старался вслушиваться во все слова, несмотря на слипающиеся глаза и явную тягу ко сну. Их диалог зачастую превращался в монолог, потому что он не всегда знал, что ответить, предпочитая оставаться влюблённым слушателем. Когда художник расспрашивал его, просил расписать в подробностях свой день, рассказать немного о друзьях, родителях… о брате, Чон совершенно терялся в ответе. Юноша был сильно влюблён в Тэхёна и потому боялся, что сказанное им слово ранит и без того порядком израненное сердце художника. Он предпочитал врать о семье, врать о друзьях и особенно врать о брате, на имя которого было наложено табу. Ему хотелось изменить себя и своё прошлое, отказаться от корней, из-за которых взрастали ядовитые колючки, что могли поцарапать нежную кожу с привкусом фруктового сиропа. Вопреки всему, что узнал Чонгук, он всё равно не находил сил для ненависти к Хосоку. Да, брат не был святым, и юноша позволял себе злиться столько же, сколько и любить единственного оставшегося родного человека. В нём всё это время томился страх, он жил, чувствуя его поцелуй на своих губах, в то время как тонкие пальцы Тэхёна обвивали шею. Их отношения могли закончиться в любую минуту, но Чонгук до последнего намеревался сжимать парня в тисках объятий, создавая лживую, слепую идиллию, в которой они нуждались оба. Чон, укутавшись в пуховик и превратившись в подобие большой гусеницы, вышел на улицу. Щёки покалывало от низкой температуры, а ноги порядком мёрзли в далеко не зимних кроссовках. В последний раз Тэхён сильно ругался, увидев обувь юноши, и Чон пообещал переобуваться, но утром, опаздывая на учёбу, в спешке снова влез в первое, что попалось под руку. Ускорив шаг, в надежде согреться, он выскочил за забор, поскальзываясь и чуть ли не падая на идущего рядом студента. Тот схватил нерасторопного за шкирку, не давая состояться встрече лбу и асфальту. Взглянув на своего спасителя, юноша узнал в нём Юнги. Музыкант отпустил младшего и шумно вздохнул, нагибаясь к сигарете, что из-за столкновения оказалась в снегу. — Ой, хён, — Чон убрал руки в карманы, наблюдая за другом, с которым встретился второй раз за день. — Извини, тут слишком скользко, я… — Ты мог расшибиться. Куда так несёшься, неугомонный? — сигарета размокла, поэтому парень выкинул её в урну и достал новую, поджигая. — Домой. Хочу немного поспать и начать делать проект. В восемь должен позвонить Тэхён, и к тому времени я должен быть свободен, — пролепетал он, слыша треск от затяжки и наблюдая за вьющимся дымом. — Будете обсуждать картины и розовых пони? — Хён, твои шуточки несмешные. — А кто сказал, что я шучу? — с каменной миной он отодвинул младшего, дабы толпа идущих мимо студентов не сбила его с ног. — Зануда, — Чон выпучил губы, перепрыгивая с ноги на ногу в попытке согреться. — Ты не пробовал одеваться теплее? — Ты говоришь прям как Тэхён, — юноша шмыгнул носом. — Он тоже меня отчитывает из-за того, что я хожу в кроссовках. — Его ты тоже обзываешь занудой? — хмыкнул Юнги и приложил фильтр к губам. Младший улыбнулся и промурлыкал что-то себе под нос. — А ты куда собираешься? — Чонгук заметил его внимательный взгляд, направленный куда-то за спину. Юноша обернулся и увидел фигуру, облачённую в пальто цвета ночи, такого же оттенка джинсы и массивные армейские ботинки. По последним первокурсник сразу же узнал стоящего — брат цеплялся омутами за выходящих студентов, точно выглядывая кого-то из толпы. — Хён? — Чон нахмурился, не ожидая увидеть его здесь без предупреждения. — Ты его знаешь? — голос Мина показался слишком громким, отчего младший непроизвольно вздрогнул, поворачиваясь обратно. — Да… — он на мгновение растерялся, фокусируясь на собеседнике. — Это мой брат. — М-м, — издал музыкант, докуривая сигарету и кидая окурок в урну. — Видимо, он за тобой, — Мин убрал покрасневшую ладонь в карман, не оставляя без внимания старшего Чона. — Я тогда пойду… До завтра, — помахав рукой, юноша не дождался ответа и в момент стушевался. Музыкант мог начать задавать вопросы, на которые младший отвечать не хотел. Остановившись перед братом, Чонгук постарался загородить его собой, зная, что Юнги продолжает смотреть. Мин был недалёк от правды, хоть и двигался по кругу, наступая на собственный хвост. Его и Хосока связывало нечто общее — интерес, если это можно было так назвать, к сыну председателя Пака. Брат был одержим местью, а за Юнги юноша замечал беспокойство. Впрочем, Чонгук и сам переживал за Чимина, потому и спросил про него в столовой, чуть не выдав себя с потрохами. Он не желал крови и не хотел, чтобы брат омывал ею руки ради матери. Не за тем она загибалась на работе, что в последствии стала для неё могилой. От мамы оставались лишь тусклые воспоминания, и юноша не видел надобности в багровом оплакивании мертвеца. Но если для Чона-младшего воспоминания — это зыбучие пески прошлого, то для Хосока — топливо, вечный двигатель, работающий на боли, как на бензине. Брат проскользнул взглядом по юноше, растягивая в ухмылке слегка синеватый от холода рот. Сняв перчатку, он потрепал его по круглой щеке и сипло произнёс: — Не ожидал, мелкий? — Ты не предупредил, хён, — Чонгук потёр щёку после тисканья, встревоженно смотря на парня. — Обычно ты звонишь, когда собираешься со мной встретиться… — Не рад меня видеть? — Рад, просто… просто слишком неожиданно, — младший старался выглядеть непринуждённым, однако его настораживало появление Хосока. Благо Тэхён был на выставке и не застал его возле университета — всё бы в секунду порушилось с громким звоном, как тонкое стекло, не подлежащее восстановлению. Схватившись за рукав брата, младший потянул его подальше от ненужного внимания, словно бы прячась, стыдясь их родства. — Куда ты так спешишь? — затормозил Хосок, громыхая ботинками по асфальту и направляя глаза-дыры на юношу. — Я замёрз, хён… Сходим в кафе? — прижимая к себе чужую руку, спросил Чонгук, молясь услышать согласие. — В кафе? — Хосок призадумался, вскидывая одну бровь, тут же мажа взором по толпе студентов. Младший знал, кого он выискивал, скрипя зубами и выдыхая пары нетерпения. Когда черты брата темнели, сгущались, становясь непроглядными, а маниакальный блеск застилал зрачки, Чонгук покрывался мурашками, тревожно покусывая внутреннюю сторону щеки. Он до последнего надеялся, что слова о мести останутся лишь словами и не перерастут в ужасающие действия, вконец уничтожая память о заботливом хёне с греющей улыбкой, схожей с лучами солнца. Брюнет отвернулся от столпившейся молодёжи, прижимая обомлевшего юношу и заставляя закряхтеть в удушающих объятиях. — Идём, так уж и быть, сегодня я угощаю, — Хосок засмеялся от его неумелых сопротивлений и отпустил, двигаясь вперёд. — Как твой день, Чонгук-и? Есть чем похвастаться перед хёном? — Всё как обычно. Отучился и хотел поехать домой делать проект, — Чонгук упёрся взглядом в свои кроссовки, а старший потрепал его по макушке. — Значит, хвастаться нечем, — подытожил он и выдохнул пар, озираясь по сторонам. Юноша кивнул, подтверждая сказанное. — Но ты мне кое-что не договариваешь, — с прищуром заметил Хосок, отчего младший нахмурился, взволнованно поджимая губы. — О, ты так испугался. Тебе есть что скрывать от меня, маленький воронёнок? — прохрипел парень, сильнее пугая мальчишку. — Нет, хён… — Врунишка-а, — протянул он и закашлял, прикрывая рот кулаком. Сплюнув на асфальт, брюнет убрал руки в карманы пальто. — Так что, не признаешься? — О чём ты? — стараясь унять дрожь, Чонгук не хотел показывать своего волнения, но это было бесполезно — Хосок чувствовал страх. Юноша не предполагал, как отреагирует старший на его связь с художником. Чжухон мог проболтаться или намеренно рассказать ему, и тогда… а что тогда? Неизвестность была схожа с бездной — не можешь знать наверняка, прячется ли там чудовище, готовое целиком проглотить свою жертву, или же повстречает тебя внезапный свет, отчего прежний томящий ужас покажется пустяком. Чонгук не мог проверить, потому что не имел права на ошибку. Любые неправильные действия, слова сулили огромные потери — он мог потерять любовь Тэхёна и мог лишиться поддержки брата. Цена была слишком высока. Сплошь и рядом — минное поле, наступить не туда — остаться без конечности или жизненно важного органа. — Я о твоей девушке, — хён усмехнулся, оттягивая ворот пуховика. — Я успел их заметить, — явно намекая на засосы, он широко улыбнулся. — Ты, по-видимому, крупно вляпался, но не хочешь признаваться. — Я… — юноша сглотнул. Ли, очевидно, держал рот на замке, но не было гарантии, что он продолжит молчать. Чонгук должен был что-нибудь придумать. Хосок затрясся от смеха, снова прижимая к себе сжавшегося брата. — Ты всё такой же трусишка, мой маленький братец Чонгук-и. Тебе нужно начать взрослеть, — парень щёлкнул его по носу. Первокурсник нервно улыбнулся — он-то, определённо оставался трусишкой и малышом, только вот Хосок уже не казался тем добрым подростком. — Да… я недавно начал встречаться, — не видя смысла отнекиваться, Чонгук до конца застегнул пуховик. Его щёки порозовели, а на нижней губе появилась кровь из-за содранной кожицы. — Я рад это слышать. Тебе давно нужно было начать встречаться с какой-нибудь хорошенькой девочкой. Она из твоего университета? — брат надел перчатки, принимаясь поджигать сигарету. Юноша, не открывая рта, кивнул, понимая, что брату придётся врать так же, как и Тэхёну. — Чего такой поникший? Вроде ты у меня отличник и на личном вниманием не обделён, — он ухмыльнулся. — Неужели всё же не рад меня видеть? — Вовсе нет, хён… — Тогда почему я не вижу твоей улыбки? — вопрос давил вместе с ядовитым сигаретным дымом, не дающим полноценно дышать. Чонгук склонил голову, сжал руки в кулаки и остановился. Брат обернулся, вопросительно сдвигая брови и поднося ко рту фильтр сигареты. Иссиня-чёрная чёлка спадала на глаза, он смотрел исподлобья. Покусывая губу с образовавшейся ранкой, юноша набирался смелости для дальнейшего вопроса. Он хотел знать мотивы Хосока. Ему было необходимо убедиться в том, что брат не тот монстр, коим казался из рассказа Тэхёна, ведь не мог же он вправду жестоко ломать пальцы, выбивать зубы, губить жизни, а после, как ни в чём не бывало, улыбаться ему? Чонгук осознавал, что Хосок не всегда соблюдал законы и не вёл праведную жизнь, но он не желал принимать мысль, что брат грезил убийством неповинного человека. Юноша надеялся, что безбожно ошибался, что это всего лишь его безумные догадки. Хотелось верить, что Тэхён преувеличивал, говорил под впечатлением собственных чувств, а может, тоже просто врал ему — Чонгук готов был принять за чистую монету любое высказывание, опровергающее чудовищность поступков брата. — Хён, — вымолвил младший и посмотрел на него прямо, решительно. — Что ты делал около университета? — Около университета? — Хосок уточнил вопрос, склоняя голову и выдыхая новые клубы дыма. — Тебя ждал. — Ты врёшь. — Вру? — он оскалился и сделал шаг вперёд. — Почему ты не веришь своему брату, Чонгук-а? — и ещё один — Чонгук попятился. — Потому что я знаю, что ты хочешь сделать, — крепче сжимая кулаки, он вновь пытался унять свою дрожь. Улыбка брата, будто подтверждение его словам, резала по живому хуже всякого ножа. — Знаешь, значит, — кидая окурок под ноги, Хосок с грохотом опустил ботинок. — Тогда расскажи, мне очень интересно послушать, — брюнет откровенно насмехался. — Ты следишь за ним, хён, — под взглядом чернильных омутов юноша терял прежнюю решительность. — Но зачем? Ты же не хочешь… — Хочу, — парень оказался напротив, возвышаясь, но желая не испугать, а донести истину до глупого мальчишки, что не понимал всей глубины и мыслил слишком поверхностно. — Не нужно… — взор застилала влага, то ли из-за кусачего ветра, то ли от приходящего осознания. Хосок закатил глаза — глупый, наивный и трусливый — ему не было дано его понять. Он сделал шаг назад, но Чонгук вцепился в него до побеления костяшек. Распахнув рот, юноша затрясся в рыданиях, раздражая страхом и слабостью. — Пожалуйста, хён! Ты же… ты же не был никогда таким! Я ведь знаю, какой ты на самом деле, пожалуйста, послушай меня! — Хосок не слушал и не хотел его слышать, скидывая со своего пальто дрожащие руки. — Прекрати плакать. Я не мама — такие трюки со мной не прокатывают, — он равнодушно смотрел на раскрасневшегося Чонгука, что скулил, тёр мокрые щёки и глотал холодный воздух. — Знаешь, почему тебе не понять меня? — юноша уставился на брата, ожидая ответа. — Потому что ты всегда жаловался и ревел, мама постоянно подтирала тебе сопли, возилась с тобой и твоей болью. А я не мог позволить себе ни грамма слабости, я же, блять, старший. На моих плечах был ты и весь дом, пока она убивалась на работе. И знаешь, я не жалуюсь, и я не считаю, что ей не нужно было помогать — я бы отдал весь ёбаный мир за малую долю её любви, когда ты рос в этой любви, получал всё её внимание и заботу, потому что просто ревел и был младшим. — Хён… — И сейчас ты такой же — у тебя есть всё, но ты ревешь и ждёшь, пока к тебе подбегут подтирать сопли. Именно поэтому тебе никогда не понять, что я чувствую, — цокнув, он отвернулся и медленно зашагал дальше, ожидая, когда брат сам наконец утрёт слёзы и последует за ним. — Ты не прав, — младший стоял на месте, шмыгая носом и мучаясь от сбитого дыхания. — Мне тоже тяжело! Я не меньше тебя страдаю из-за её смерти! — Тяжело, говоришь? — зарычав, старший обернулся. — Тяжело? — он был зол. — Тому, кто ни разу не пришёл на её могилу? Тому, кто стыдится её имени? — одним шагом Хосок одолел расстояние и схватился за ворот пуховика, заставляя смотреть в лицо, на котором расползлись отблески красного заката. — Тому, кто жалеет ублюдка её убийцы? — яркие сангиновые пятна внедрялись в кожу брата, а во рту Чонгука отчётливо чувствовался привкус железа — он прикусил щеку, из-за чего там ныла и кровоточила появившееся язва. — Зачем такая жестокость, хён? — не отводя взгляда, прошептал юноша. — Затем, что больно должно быть не только мне, — он оттолкнул Чонгука и, вновь развернувшись, стал удаляться. Младший, всхлипывая, смотрел на его спину, понимая, что брат добился, чего хотел — он готов был кричать до изнеможения от боли, что без анестезии иглами входила в тело, от одних лишь слов, безжалостно подтверждающих ужас прежней мысли.