Дети искусства

Чон сидел на подоконнике, наблюдая за Тэхёном, который мыл кисти и стирал пятна от краски с рук после работы над новой картиной. Близился пятый час. Они собирались провести этот холодный зимний вечер в уютной квартире художника. Тэхён был воодушевлен и спешил закончить уборку, пока Чонгук мрачной тучей горбился у окна, выпадая из реальности во мглу переживаний. Хосок третий день не брал трубку, такое уже бывало — старший не выходил на контакт неделями, а потом резко звонил и предлагал увидеться, однако на сей раз юношу нещадно поглощала тревога. Он сумел широко открыть глаза и заметить пагубность намерений брата, понимая, что обратного пути уже не будет. Что-то перемкнуло: сердце томилось, словно зная, что роковой день вскоре настанет, небо потемнеет и мрак поглотит землю. Хосок ринется вершить правосудие, что правосудием то и не является, кровавая бойня понесёт за собой множество потерь, одними из которых станут их братская связь, их воспоминания и светлое прошлое, их настоящее и их будущее — всё утеряется во тьме. У тьмы будет одно имя, одно лицо, его — родного брата Чонгука, что так ужасен и безумен в своей ненависти, в своей сумасшедшей ломке в поисках утерянной материнской любви. Чонгук хотел остановить брата, но боялся встать у него на пути. Боялся потерять собственное спасение, любовь, единственного человека, что держал его на плаву. Знание о муках Хосока, о его гневе и необъятном желании отомстить угнетало и делало молчание невыносимым. Совершал ли Чонгук преступление, когда знал о возможных последствиях и угрозе, гулко дышащей в спину? Юноша отвечал себе: да, определённо совершал. Он хотел оставаться равнодушным, ибо и без того смутное счастье, его любимый, едва ощутимый, словно ветер меж пальцев, Тэхён в беспощадной правде мог раствориться вовсе, а без него ничто уже не имело смысла. Чон не желал представлять свою жалкую жизнь, не будь в ней волшебника с хрупкими запястьями и аурой изящного цветка, что вошёл в тусклые будни, раскрашивая яркой палитрой эмоций всякий однотонный день. Ради любви люди всегда совершали подвиги — ради любви и Чонгук совершал, храня в себе тайну, что разрушала его, но ни в коей мере не тревожила художника. — Малыш, ты в порядке? — напротив расположился Тэхён, опираясь руками по обе стороны от Чонгука и склоняясь к нему корпусом. — Уже какой день на тебе лица нет, — устраиваясь между его ног и обнимая, он прижался щекой к грудной клетке, вслушиваясь в тревожное биение сердца. — Поделись со мной. Тебе станет легче. — Всё хорошо, — вымолвил юноша. Художник отпрянул от груди, кидая недоверчивый взгляд. — Правда, — Чон натянул улыбку, касаясь кончиками пальцев смуглой щеки и стирая пятнышко масляной краски. Ему было погано от собственного вранья, а, когда Тэхён смотрел на него с неподдельной нежностью и заботой, Чонгук ощущал себя последней сволочью. — Я знаю, что ты врёшь, — парень уткнулся носом в шею, поглаживая ладонями его плечи. — Я не хочу давить на тебя, но помни, что я всегда рядом и в любой момент готов выслушать, — он оставил поцелуй на скуле, продолжая блуждать руками по телу Чона. — Хён, — сорвалось с губ юноши, когда тот стал покрывать его шею поцелуями. — Скоро придёт преподаватель Ким… — краснея, однако окольцовывая ногами талию художника, прижимая теснее чужое тело к своему, Чонгук зажал его в объятиях и прикрыл глаза, чувствуя обволакивающее тёплое дыхание. — Я закрыл дверь. Сюда никто не войдёт, пока я не открою, — запустив руки под свитер младшего, Тэхён оглаживал трос. Юноша охнул от холода колец, украшающих тонкие пальцы художника. Подавшись вперёд, он утонул в поцелуе, хватаясь за ткань его водолазки. Тэхён напирал, а Чонгук не сопротивлялся, позволяя завладеть телом и разумом, позволяя забрать душу. Он собственноручно вспарывал грудную клетку, вытаскивал сердце и отдавал без сожаления, готовый принять любую участь, только бы художник не покидал его, вечно оставался рядом. Чон полюбил так сильно, что, казалось, не было в мире человека, в котором он настолько нуждался. Одна улыбка Тэхёна могла заменить Чонгуку лучи гиганта-солнца, а его трепетное дыхание, поцелуи — в них он находил смысл всего живого, прекрасного, там хранилась целая философия осязаемого космоса, скрытые истины, которые юноша постигал с каждым миллиметром раскрасневшийся кожи. Целуя тэхёновы губы, Чон с горестью понимал, что оболочка была близка, он мог трогать, обнимать и целовать её, но сам художник — не его плоть и кровь — сам он стоял на расстоянии вытянутой руки. Юноша выстраивал вокруг него стену, улыбаясь и создавая мнимое видение близости. Чонгук боялся искалечить, поэтому во многом держал на дистанции, постепенно по кирпичикам собирая крепость, за которой, как ему думалось, парень будет находиться в безопасности. Совсем скоро они поменялись местами: Чон, сползший с подоконника, вжимал Тэхёна в окно, где на прозрачной поверхности оставались следы от вспотевших ладоней. Оперившись лбом, художник зажмурился и простонал, совсем игнорируя тот факт, что их могут заметить. Чонгук дышал в затылок, блуждая ладонями по оголившейся пояснице, спускаясь под ткань брюк к острым тазовым косточкам. Расстегнув ширинку, парень освободил стройные бёдра от мешающей ткани, вынуждая Чона потерять прежние капли самообладания. Касаясь аккуратно, почти невесомо, точно прикасаясь к идолу, перед которым юноша всю жизнь намеревался преклоняться, он приспустил его нижнее бельё, дрожащими ладонями поглаживая ягодицы, что покрывались мурашками. Тэхён сжимался в руках, содрогаясь в распалённом дыхании, видясь совсем хрупким, ломким, и Чонгук возненавидел бы себя, если бы даже ненароком причинил ему вред. Оставив поцелуй за ухом, юноша растянул его пальцами и медленно вошёл, давая привыкнуть застонавшему в объятиях художнику. Двигаясь, он прислушивался ко всем звукам, стараясь убедиться в том, что не приносит Тэхёну боли. Парень обернулся, цепляясь за шею Чонгука и втягивая в новый поцелуй, будто бы чувствуя его взволнованность и желая убедить, что всё в порядке. Держась за руки, целуясь, занимаясь любовью, они всё равно оставались далеки друг от друга. Тела соприкасались, дарили тепло, были рядом — не было препятствий для проявлений нежности и страсти, но стояла не всегда заметная преграда между ними, как между двумя душами, зачастую одинокими в своих сомнениях и страхах. И если Тэхён изо всех сил старался с ними бороться, хотел полностью принять Чонгука, рвался полюбить с неким отчаянием, то Чонгук уже его любил, решая умалчивать о своей недостойной стороне жизни, над которой превозносил художника и их связь, боясь всё испортить замаранными руками, что только с виду казались чистыми. Художник простонал, закидывая голову на плечо юноши и прижимаясь спиной к резко вздымающейся груди. Чон уткнулся носом в русые волосы и прикрыл глаза. Возможно, его любовь была неправильной, больной и ущербной, он не мыслил адекватно, позволял себе теряться в моменте, в котором звенящие чувства становились особенно громкими. Чонгук становился глухим, постороннее меркло, а в накрывающей тишине существовал лишь Тэхён; как путеводная звезда он освещал дорогу, мерцал среди пыли и грязи, и весь мир был недостоин его света, что уж говорить о юноше с жалкой любовью, впервые покусившейся на одинокое, беззащитное сердце. — Хён… — проскулил младший, продолжая толкаться и аккуратно держать тонкое тело под рёбрами. — Я люблю тебя, хён… Очень люблю… — румянец застилал щёки. В его блеске, в его белом, прозрачном сверкании Чонгук был беспомощен. Чувства сами слетали с губ, заставляли преклоняться перед сим далёким, божественным существом. — Хён… я… Тэхён не дал договорить, вновь захватывая в жаркий плен губы. Слова становились лишними — художник видел обожание во взгляде смотрящего, где неизменно замечал собственное отражение. В его чувствах он не смел сомневаться, они были очевидны, лежали на поверхности, делай с ними, что хочешь — отвергай, топчи, отвечай взаимностью, игнорируй — Чон покорно склонял голову, мечтая отдать всего себя без остатка. Юноша простонал в поцелуй и заметно вздрогнул, услышав, как задёргалась ручка и кто-то постучал в дверь. Мигом отпрянув, он поправил свою одежду и поспешил помочь художнику, не то краснея, не то бледнея от досады и стыда. Тэ захихикал, расслабленный и опьяненный, от него так и веяло сексом. Поправляя берет, парень оставил невесомый поцелуй на подбородке Чона и двинулся в двери. Через несколько мгновений Чонгук поднял смущённый взгляд на преподавателя Кима, который, перекинувшись фразами с художником, направился к столу. Цепляясь за рюкзак и закидывая его на плечо, юноша покосился на мужчину, замечая, что тот смотрит в ответ. Было в его взоре что-то обнадёживающее, отчего первокурсник ощутил себя щенком, представшим перед грозным волком, что защищал свою территорию. — Гук-и, идём, — Тэхён, совсем не замечая их взглядов, забрал сумку и потянул младшего за рукав. — До завтра, Тэхён, — донеслось из уст преподавателя — его выражение лица смягчилось, стоило художнику улыбнуться и помахать рукой. — До свидания, преподаватель Ким, — тоже попрощался Чонгук и направился на выход. — Пока-пока! — легко, словно фея, Тэ выскочил из кабинета и запорхал вокруг юноши, пребывая в хорошем настроении. Его ни капли не смутило появление преподавателя Кима, чего нельзя было сказать о Чонгуке. — Чего такой хмурый? — спросил старший, как только заметил его напряжённость. — Нас только что застукали, хён. Ты ещё спрашиваешь? Художник засмеялся, подлетел к нему и опёрся о плечо, прошептав: — Он всё знае-е-ет… — Что? — юноша побагровел, не понимая, плакать ему или смеяться. Мог ли он доверять Ким Намджуну? И неужели они были настолько неосторожны, что все вокруг только делали вид, что не знают об их отношениях? В момент появилось множество нехороших предположений — похоже, влюблённый Чонгук не только становился глухим, но и стремительно терял зрение. — Я сам ему всё рассказал, — Тэхён прервал его мыслительный процесс. — Зачем? — недоумевал Чон. — Он догадывался, — парень подошёл к автомату с напитками, вытаскивая из сумки кошелёк. — Я не видел смысла скрывать от него наши отношения, — вытащив купюру, он вставил её в автомат, затем наклонился за упавшей газировкой. — Намджун-хён мне как старший брат. Думаю, ты и сам уже заметил, что мы в хороших отношениях. Чонгук кивнул — ещё как заметил. Его порой удивляло поведение этих двоих — Тэхён общался с Намджуном на равных, хоть мужчина и был в статусе преподавателя и явно обгонял своего студента по возрасту. Их это никак не смущало, юноша же находил подобное общение странным, порой признаваясь себе, что попросту ревнует. — Он долгое время поддерживал меня, и я благодарен ему за это, поэтому хочу быть честен, — художник улыбнулся, делая несколько глотков. — Так же, как и с тобой. Для меня это важно. — А если случиться что-то плохое? Он ведь может кому-нибудь рассказать о нас, — первокурсник нахмурился, не понимая, почему Тэхён относился так легкомысленно к столь серьёзным вещам. — Ему это не нужно. Я уверен в том, что могу ему доверять, — не переставая улыбаться, Тэ провёл пальцами по щеке Чонгука, и младший тут же поднял на него взгляд. Он задумался: можно ли действительно попросту доверять или хотя бы попытаться довериться? Тэхён без раздумий доверял Намджуну и без сомнений верил юноше. Для Чонгука это было непонятно, однако проскочившая мысль о доверии стала открытием, словно он нашёл решение тяжёлой задачи, над которой потел долгое время. Всего лишь довериться. Тэхён влюблён в него и наверняка постарается понять, войти в положение, в конце концов, он должен увидеть, что Чон мучается. Юноша не выбирал, в какой семье родиться, не выбирал такого брата, чьи поступки откладывают на нём отпечаток. Чонгук — настоящая жертва обстоятельств, и Тэхён обязательно посочувствует, как только узнает о тяжести, что давит на спину, образовывая горб, который ежедневно болит и увеличивается в размерах. Чон хочет, чтобы парень доверял ему, но для начала нужно было довериться самому, переступить через себя и свои страхи, поставить под риск отношения, которые обязаны пройти этап правды. Если Чонгук откроется, художник непременно его примет… Ведь так? Чон желал в это верить. Он жаждал быть честным и ещё больше — идеальным для Тэхёна. Рано или поздно ему придётся вытащить скелет из шкафа, иначе шкаф сгниёт и оттуда непременно поползёт трупная вонь, что будет похлеще изначально спрятанных костей. — Я… — начал говорить юноша, ощущая на себе внимание возлюбленного. Он был близок к смелому, но опасному признанию. Чувство вины царапало горло, оттого Чонгук не прекращал сглатывать. Сделав глубокий вдох, Чон подошёл чуть ближе к парню и вымолвил: — Я хочу тебе кое-что рассказать… Это очень важно. — Я весь внимание, — Тэхён открыл бутылку и продолжил пить воду, небыстрыми шагами двигаясь к лестнице. Первокурсник ощутил прилив сил и уже был готов открыть рот, пока бодрящая энергия не покинула тело, но художник опередил его: — Только давай поговорим чуточку позже — дома, хорошо? Я устал, хочу поскорее принять ванну, — ласково прикоснувшись к запястью, он потянул Чонгука за собой. — У нас целая ночь впереди. — Ладно, — Чон кивнул и двинулся следом, чувствуя, как решимость иссякает, едва он успел заметить её проявление. Ни слова не вырвалось из уст — Тэхён будто осадил готовность одной фразой. Возможно, разговор и правда стоило отложить на пару часов. В квартире художника им обоим было комфортно делиться друг с другом мыслями. Спальня Тэхёна уже являлась обителью их откровений, поэтому располагала Чонгука к предстоящему признанию. Оставалось только унять дрожь. Наступающий вечер обещал изменить многое.

***

Юнги общался с одногруппником, когда на перерыве к ним подошёл Чимин. Дёргая брелок, висящий на рюкзаке, он ожидающе устремлял блестящие глаза на Мина, пока тот с жалостью оглядывал его бледное, осунувшееся лицо. День назад музыкант заметил юношу на учебе, всё это время тот бродил где-то рядом, кидая долгие взгляды. Юнги замечал его внимание, но не желал подходить — понимал, что близкий контакт будет для него невыносимым. Как теперь себя вести, реагировать и что говорить в ответ, он не знал. Одно слово могло совершить непоправимое. Чимин уже был к нему привязан, как брошенный котёнок, познавший однажды любовь человека, и Мин сильно жалел, что подобрал его, принес под собственную крышу, что была непрочной, где одному было до жути тесно. Он был полным глупцом, когда думал, что может влезть в чужую судьбу, толком не разобравшись со своей. А как быть сейчас? Юнги уже давно подумывал выкинуть ненужного котёнка на улицу, да только в руках твёрдости не хватало, чтобы схватить за шкирку и выволочь за порог. Ему пора было думать о своих чувствах, а не раскидываться на всех и каждого, полагая, что им без помощи не обойтись. — Мы можем поговорить? — спросил юноша, не отводя взгляда от музыканта. — Я сейчас занят, — убирая руки в карманы, Мин старался не смотреть в серые луны, в которых то и дело трепетали юркие огоньки, стоило только Чимину получить ответный взгляд. Парень постарался сосредоточить своё внимание на приятеле, давая понять, что на данный момент занят другим диалогом. — Да ладно, бро, — одногруппник положил руку на плечо и улыбнулся, показывая, что не против того, чтобы Мин уделил время юноше. — Можете пообщаться, я не буду подслушивать, — улыбнувшись, он сделал несколько шагов назад, не без интереса наблюдая за удрученным Юнги и жмущимся от волнения танцором. — Я не займу много твоего времени… — После пар, — оборвал его музыкант, поправляя рюкзак и двигаясь к аудитории. — Мы можем поговорить, но недолго. Чимин закивал и как-то по-глупому улыбнулся. Парень поспешил скрыться, дабы подготовиться к лекции и не сломаться окончательно, видя исхудалое лицо с ожившим и вместе с тем неизменно обнадёживающим взглядом. На лекции Юнги старательно вслушивался в речь преподавателя, но постоянно, сам того не замечая, погружался в думы, что сильнее подавляли, вынуждая делать безрадостные выводы. Мин находил себя подлым, ему думалось, что играет на двух фронтах — Чимин и его семья подобно разным государствам вели между собой войну, а он пытался быть союзником обоих. Как бы парень не желал терять нейтралитет, в конечном счёте ему придётся выбрать сторону, и, несмотря на цинизм, присутствующий в выборе, он не хотел оказываться на обочине. Быть на одной ступени с победителем значило расширить собственные границы. Его жизнь нуждалась в возможностях, окружение требовало от него подъёма, и он сам в запредельной мути видел иного Юнги, день которого стабилен и не напрасен, наполнен безотказными благами, близкие которого счастливы, а дети — обеспечены. Этот Юнги был успешен, он — хороший сын, отец, муж, но он всегда хмурен, на нём, как на склонившейся от тяжести яблоне, висят плоды — награды за проделанную работу. Сие мифическое существо порой пугало нынешнего Мина апатией, однако рядом с ним он отчётливо видел красивый дом и улыбающиеся лица родных. Пожалуй, подобное обобщение было глупостью, однако музыкант не переставал задумываться о том, что поджидало его впереди. Хоть он и выбрал правильную сторону, дни, которые он проживал теперь, всё чаще становились длинными и однообразными. Юнги видел перед собой цель, учился, работал, дабы поскорее приблизить результат; но прежнее время, где существовала музыка, как мечта, где он не стремился к перспективным людям и не мерил их по статусу, а полагался лишь на миг, в котором раздавался гром от пробирающих эмоций, — оно оставалось его истиной, нетленной частью его сущности. Не меньшей глупостью было уничтожить мешающую деталь, которая частично — источник его силы. Но он хотел войти в общество, что по сути своей предполагало жертвы, поэтому затравленную истину и побитую сущность Мин выводил к виселице первыми. Выйдя после лекций на улицу, Юнги зажёг сигарету и двинулся к ближайшей кофейне. Купив стакан латте, музыкант продолжил дымить на обратном пути к университету, игнорируя покалывание замёрзшей руки. Курил ныне Мин больше обычного — раньше за день уходила половина пачки, сейчас же ему едва хватало целой. Он стал меньше спать ночами — до четырёх утра дым в его комнате почти не успевал выветриться. Чонён неизменно бухтела, называя музыканта вонючим паровозом, требовала, чтобы он избавился от пагубной привычки, иногда подсовывая в пачку мятные леденцы. В ответ парень беспрестанно говорил, что бросит, но на деле даже не пытался уменьшать количество выкуренного в день. Взглянув на экран телефона, Юнги увидел сообщение от Чимина, в котором юноша написал, что ждёт его на третьем этаже. Мин постарался набрать в лёгкие побольше воздуха и подготовиться к будущему диалогу. Дергая входную дверь, он решил про себя, что обязан этим разговором поставить точку. Юнги хотел мыслить холодной головой, чтобы показать танцору, что им пора расстаться. Он должен уйти в отступление. Мин старался не думать, сколько нитей порвётся в Чимине после, как горько и больно будет ему и как страшна окажется лютая метель в синих глазах, в которых когда-то умиротворённо покачивались тёплые волны. Музыкант поднимался и готовил слова. В те минуты как назло возникали воспоминания из заброшенного магазина, их диалоги в кафе и объятия в гримёрной. Похоже, не только танцор страдал от привязанности — Юнги усмехнулся — он был поглощён ею не меньше, иначе бы тянущая боль не знала места в груди. Все речи, заготовленные заранее, были бесполезны, потому что парень забыл всё, стоило ему в конце коридора заметить знакомую фигуру. Чимин стоял около автомата с напитками и потягивал зелёный чай из банки. Когда Юнги подошёл, танцор одарил его слабой улыбкой на губах и яркой, почти ослепляющей улыбкой глаз-полумесяцев. Музыканту пришлось постараться, чтобы сохранить холодный взгляд. Как давно они поменялись местами? Теперь блёклый, серый по своей натуре Чимин делился с ним, пускай едва греющим, но всё же теплом, а он, некогда пышущий жаром, огнём познания себя и окружающих, выдыхал ледяные порывы и сжимал задубевшие руки. Не переставая улыбаться, юноша сделал новый глоток и произнёс: — Я рад, что ты пришёл. — Ненадолго. У меня работа, — солгал Мин, отворачиваясь. — Давай к сути. — А… Хорошо, — Чимин, отказываясь замечать демонстрируемое собеседником равнодушие, приподнял брови и поставил банку на диванчик, где уже лежал его рюкзак. Поправив рукава шерстяного кардигана, он стал озираться по сторонам. Юнги упёрся непонимающим взором в белёсый профиль, обнаруживая на скуле следы заживающего кровоподтёка, старательно замазанного тональным кремом. Парень сжал сильнее кулаки в карманах, невольно вспоминая увесистые ладони Пак Дэльхуна. Между тем юноша повернулся обратно и приблизился, останавливаясь напротив на расстоянии двух шагов. — Юнги… — он опустил голову, зажмурился, точно собираясь с мыслями. — Помнишь, что ты мне говорил, когда мы были в том магазине? — Может быть. Я обычно много болтаю, — нервно дёрнув губой, музыкант попятился. Он отлично помнил каждое слово и каждое своё обещание, хоть и не желал сознаваться. — Ты сказал, что нет ничего невозможного, что ты поможешь мне взлететь, — прошептал Чимин подобно молитве. — Мне нужно просто желание для того, чтобы жить счастливо, — юноша положил горячую ладонь на предплечье, чуть сжимая — неосознанно обжигая Мина. — Я тогда не совсем понимал… — попытался оправдаться парень. — Дослушай, пожалуйста, — он дёрнул за рукав и вновь оглянулся, словно боясь, что их застукают. — Я хочу сбежать, Юнги, — шёпот юноши стал тише, он всё так же приподнимал брови, шевеля сухими губами. — Помоги мне… Умоляю тебя, — Чимин сильнее сжал руку музыканта, что желал шагнуть назад и отпрянуть от него (на самом деле — от оглушившей ответственности за собственные слова), как от умалишенного. — Мне больше не к кому обратиться. Только тебе я могу доверять, — продолжая говорить, танцор ещё больше вводил парня в ступор. Мин в полной мере начал осознавать величину бедствия. Юноша, как никогда, казался серьёзен. Его хватка была непривычно сильна, а голос хоть и умолял, но был твёрд и решителен. Чимин знал, чего хотел, в отличие от Юнги, который стоял в тупой растерянности и открывал рот, как рыба, умирающая без воды. — О чём ты? Куда сбежать? — выдавил из себя парень, пристально наблюдая за собеседником — он высматривал в нём проблески бреда, но почему-то продолжал улавливать лишь ясность. Чимин не виделся безумным, но тень страха охватывала мимику. — Куда угодно! Я не смогу так больше, Юнги, — танцор подался вперёд, упираясь лбом в его грудную клетку. — Я хочу всё изменить, теперь я правда к этому готов, — маленькие ладони легли на спину парня, а тощее тело прижалось ближе, ища защиты и поддержки. — Подожди, я не понимаю… — Мин хотел отстраниться, но тот прижался сильнее. — Давай по порядку: у тебя что-то случилось? — стараясь сохранять дистанцию, Юнги заглянул в лицо отпрянувшему юноше и положил руки на его плечи. Он начинал переживать, не прекращая взглядом натыкаться на фиолетовое пятно, что красовалось на острой скуле. — Ты поругался с отцом? — Я… — Чимин не убирал рук с его спины. — Если я останусь в особняке, я окончательно потеряю себя…— он опустил глаза, нахмурился и закачал головой. — Я точно сойду с ума. Ты поможешь мне сбежать оттуда? — он с упованием взглянул на музыканта. — Вам нужно помириться, — будто и не слыша сказанного, произнёс парень. — Куда ты пойдёшь? Да и как я тебе смогу помочь? — Мин слегка тряхнул танцора за плечи, ни то его, ни то себя пытаясь привести в чувства. Юноша вновь огляделся, убеждаясь в том, что поблизости никого нет, и, ступив вперёд, клюнул музыканта губы. Вышел неловкий и быстрый поцелуй, который остался незаметным смущением на щеках Чимина и изумлением в глазах Юнги. Обомлевший парень отвернул голову и попытался осознать, что сейчас произошло, а танцор, пытаясь унять несвойственное ему волнение, заговорил: — Я думаю, что испытываю к тебе что-то… Ты помог мне взглянуть на эту жизнь по-другому. Твои слова для меня больше, чем просто поддержка. Когда меня преследует страх, когда я просыпаюсь ночью от кошмаров, воспоминания о тебе успокаивают. Я ощущаю радость рядом с тобой, ты помогаешь мне забыться, — он раскраснелся от чувств, словно от лихорадки, и схватил Мина за ладонь. — Я не помню, чтобы со мной творилось нечто подобное… Кажется, я и правда… — Прекрати… — музыкант убрал свою руку, не в силах выслушать признание — оно было подобно пыткам. Но юноша не хотел останавливаться, поэтому открыл рот для новой фразы: — Мы могли бы сбежать вместе! Уйти, оставить всё позади. Ты ведь знаешь, каково это, когда приходится изо дня в день бессмысленно влачить своё жалкое существование, постоянно прятаться в страхе. Желать нормальной жизни, но бояться начать её! Юнги, ты же знаешь, о чём я говорю! Я правда устал от бессилия! Я — никто, пока живу так, но если мы правда рискнём… Мы сможем обрести свободу! — пылая надеждой, он пытался докричаться до безнадёжно остывшего Мина. — Чимин, пожалуйста, замолчи, — прикладывая ладонь к лицу, он отгородился от заблестевшего взгляда, в котором в уголках собиралась солёная обида. — Ты же обещал мне… Юнги не отвечал. Танцор тоже замолчал, прячась за обесцвеченными прядями чёлки. Были слышны тяжёлые вздохи — юноша плакал. Мин старался не смотреть в его исказившиеся острые черты. В музыканте зрела боль, она как огромная дыра поглощала все эмоции. Юнги отвергал чужие чувства, но под давлением своих ломался. Он понимал, что чертовски несправедлив, ведь перед ним выворачивают душу, а он топчет её грязными ботинками без единого намёка на пощаду. Но такова была жизнь, в которой он крутился, таков был он настоящий. Мин убеждал себя в том, что более не должен давать ни грамма надежды. Стараясь твердить подсознанию, что Чимин для него обуза, он рубил на корню разрывающее: «Нет, он — моя слабость». — У меня есть девушка, прости, — нарушил молчание парень, неизменно стараясь избежать заплаканного взгляда. — Я не смогу ответить на твои чувства. — Я не надеялся на взаимность, — выдавливая улыбку, танцор тёр глаза. — Но не смог сдержаться, — он глубоко вдохнул, начиная успокаиваться. Взяв банку с чаем, Чимин принялся пить. Мин кивнул, не находя слов для ответа. — Так ты… поможешь мне? — он уже не заикался о совместном побеге; его недавно твёрдый, воодушевлённый голос приобрёл сиплость. — Я могу подумать? — Да. Но, пожалуйста, не тяни с ответом, — допивая зелёный чай, Чимин было направился к мусорке, но дёрнулся от крика, что раздался со стороны лестницы. Он и Юнги кинули друг на друга непонимающие взгляды. Танцор перепугался и, кажется, стал бледнее прежнего. Нахмурившийся Мин, поправив рюкзак, двинулся к лестнице, попутно произнося: — Я проверю, что там. Чимин, сжимая банку в руке, кивнул и остался стоять на месте. Как только Юнги вышел на ступеньки, он услышал чьё-то бормотание и громкие всхлипы. Спускаясь к следующему пролёту, парень заметил две фигуры: кто-то лежал на ступеньках, а кто-то сидел рядом и сотрясался в рыданиях. Приглядевшись, в рыдающем музыкант узнал раскрасневшегося Чонгука, а в бессознательном теле, что ногами раскинулось на ступеньках и головой было повёрнутой к стене, подобно сломанной кукле — Тэхёна. Его бровь была рассечена, а висок запачкан кровью. Пришедший в ужас Мин вдвое ускорился, в момент оказываясь рядом. — Тэ-хё-ён… — трясущимися руками первокурсник не переставал размазывать слёзы по щекам. Заметив старшего, он зарыдал сильнее прежнего. — Что тут происходит, Чонгук? — схватившись за волосы, Юнги уставился на дрожащего юношу. — Мы… мы собир-ра-лись до-мой, — заикаясь, Чон с трудом начал говорить. — Но… но… зад-держал-лись и Чжух-хон… Пока он старался совладать с эмоциями, Юнги склонился над телом и попытался нащупать пульс. Чонгук, заметив его действие, схватился испачканными кровью ладонями за рубашку музыканта и завопил: — Он… жив-в? О-ответь! Он ж-жив? Мин, стараясь не перенять эмоциональное состояние приятеля, держал пальцы на запястье, ощущая под кожей толчки расширяющихся стенок артерии. — Пульс есть. Ты вызвал скорую? — музыкант выпрямился и бегло кинул вопросительный взгляд. В ответ Чон судорожно замотал головой. — Так вызывай! — М-мой тел-лефон… — младший впопыхах принялся ощупывать карманы. — Я-я не могу ег-го найти… Быстрым движением парень вытащил из рюкзака свой мобильный и набрал номер скорой. Держа телефон около уха, Мин увидел Чимина, который до побелевших костяшек сжимал перила. Его лицо исказилось в жуткой гримасе, будто он встретился с привидением или застал смерть, что улыбалась окровавленными зубами и тащила в свои удушливые объятия. Корчась от испуга, танцор на негнущихся ногах попытался отступить назад и, раскрыв рот, прохрипел: — Он убил их… маму и няню… — Чимин поспешил зажать рот рукой. — Он убьёт и меня… Отец убьёт меня… — разобрал в его бормотании Юнги перед тем, как из динамика послышался голос оператора.