14
13 июня 2021 г., 19:24
Ma Coraline non vuole mangiare no Sì, Coraline vorrebbe sparire [Måneskin — CORALINE]
Чимин зашёл в комнату, закрывая дверь и кидая рюкзак на пол. Он прошёл вглубь помещения, останавливаясь напротив окна и отодвигая полупрозрачные занавески. Открыв створку, юноша опёрся руками о подоконник и сделал глубокий вдох. По телу пробежал табун мурашек от приятного зимнего холода, освежающего, придающего ясность мыслям. Закат мерк за раскинувшимися ветками спящих деревьев леса, что как грозный защитник неизменно окружал особняк, ограждая от дорожной полосы. Отвернувшись от едва уловимых лучей негреющего солнца, Чимин прислонился спиной к стене и вытащил из кармана брюк телефон. Он только-только вернулся с учёбы. Всю обратную дорогу, как и все предыдущие дни, он беспрестанно открывал диалог с Юнги, надеясь увидеть хоть одно пришедшее сообщение. Телефон уже давно молчал, не оповещая ни о новых звонках, ни об уведомлениях. Чимин до последнего хотел верить, что Мин не оттолкнёт обратно в пучину страхов и, как и обещал, схватит за руку, показывая иной для них двоих мир. С последнего разговора прошло чуть меньше недели, и музыкант не переставал сторониться юношу в университете. Замечая его отчуждённость, Чимин винил себя в поспешном проявлении чувств — поторопился, поэтому Юнги, угнетённый его неожиданным всплеском эмоций, был, вероятно, напуган и посему безучастен. К тому же тот внезапный крик и парень, что лежал в бессознательном состоянии на лестнице, отвлекли от диалога. Танцор не смог довести его до логического завершения и, что хуже, заметив кровь, змеями ползшую по лицу лежавшего, попал в сеть губящих воспоминаний. Прийти в себя ему удалось далеко не сразу. Порой демоны, живущие в самых дальних и тёмных углах рассудка, настигали слишком неожиданно, мучали долго, терзали до потери сил, беспощадно впиваясь когтями в старые шрамы. Чимин не хотел, чтобы Юнги видел его припадки, однако именно перед ним танцору уже не раз становилось плохо. Юноша понимал, что наверняка отпугнул своим поведением, отчего и не спешил подходить вновь, пытаться заговорить — он ждал, пока Мин самостоятельно примет решение и будет готов дать точный ответ. Пока музыкант молчал, Чимин старался не впадать в апатию. Он принял решение — даже если Юнги не согласиться сбежать вместе с ним, танцор всё равно покинет стены особняка. Золотая клетка не могла удерживать вечно. Чимин найдёт лазейки и сможет освободиться — не важно, поможет ли ему в этом Мин или же он сам сломает прутья и выберется из места заточения. Пролежав на кровати до половины десятого, танцор соскрёб себя с простыней и переоделся в свободную домашнюю одежду. Живот ныл от голода, напоминая, что последний приём пищи состоялся в двенадцать часов дня. Открыв дверь, Чимин направился к лестнице, полагая, что ужин у мачехи и дочери отца уже состоялся, поэтому можно смело идти на кухню, не боясь, что одиночество кто-то нарушит, кроме работников особняка. Шагая босыми ногами по холодному камню ступенек, юноша услышал голоса, доносившиеся из зала. Диалог вели мачеха и отец, вернувшийся, по всей видимости, недавно. Услышав громкий мужской голос, Чимин непроизвольно сжал перила и уже было хотел вернуться в комнату, дабы остаться незамеченным, но живот скрутил очередной спазм. Деваться было некуда, поэтому юноша решил пробраться как можно тише на кухню и, прихватив с собой еды, вернуться обратно на второй этаж. Путь до кухни завершился благополучно, его не увидела даже горничная, протирающая раму огромной копии полотна Рубенса «Эдемский сад с падением человека». Схватив пару яблок из вазы и вытащив из холодильника бутылку смузи, Чимин потянулся за хлопьями, как услышал за спиной шаги и щелчок включающегося общего света. Зажмурившись от яркости, юноша обернулся, прижимая еду, точно вор, которого поймали за кражей. Сердце заметалось в нарастающей тревоге, вслед за ним сбилось дыхание, но Чимин старался не подавать виду и не смотреть на отца, что разместился в проёме, скрестив руки на груди. Юноше было трудно сохранять спокойное выражение лица, потому как его кошмар возвышался чуть поодаль и недовольно заламывал брови. Уйти незамеченным у него, увы, не получилось. — И чем это ты тут занимаешься в начале десятого? — скривив губы, мужчина дошёл до барной стойки, останавливаясь рядом с сыном. — Ужин был в семь, и тебя почему-то на нём, как обычно, не было. — Я спал, — соврал юноша, не поднимая взгляда и желая скорее скрыться в своей комнате. — Выспался? — мужчина потянулся к графину, наливая полный стакан воды и полностью опустошая его. Не прекращая смотреть в пол, Чимин кивнул и сделал несколько шагов к выходу, предпринимая жалкую попытку сбежать. — Куда собрался? Я не закончил, — отец смерил его взглядом, что, подобно острой проволоке, в тисках сковал конечности. Взявшись за стул, он поставил его рядом с сыном и, снимая пиджак, сел — по резкости отцовских движений Чимин определил его плохое настроение, из-за которого, верно, мужчина планировал отыграться именно на нём. — Я намерен провести воспитательную беседу, поэтому не смей сбегать и смотри на меня, когда я с тобой разговариваю. Юноша поджал губы. Строгий тон не предвещал ничего хорошего. Он помнил, чем закончилась последняя «воспитательная беседа» после выступления в театре. Мужчина был недоволен присутствием Юнги в гримёрке, а после и вовсе пришёл в бешенство от непривычно смелых возражений юноши, которому несвойственно было не то что повышать голос — пытаться разговаривать на равных. В семье Пак Дэльхуна все привыкли к безликости Чимина — он был подобием мебели, с его решениями и мнением зачастую никто не считался. Его жизнью управляли, как было удобно и выгодно главе семейства. За послушание юноше позволяли малые радости вроде прогулок в городе, посещение кафе, выставок и балетной школы. Однако и на такие мимолётные мгновения передыха от оков стали ставить ограничения. Удавка уже не снималась и начинала врастать в кожу. — Я жду, Чимин, — мужчина ожидающе постукивал пальцами по столешнице. Танцор силился поднять глаза. Это было до ужаса тяжело, но он понимал, что выбора, как обычно, ему никто не предоставил. — Другое дело, — столкнувшись с блёклостью серых глаз произнёс Дэльхун. — А теперь рассказывай: как давно ты сбегаешь с пар вместе с Мин Юнги? Чимин испуганно вздрогнул — одно из яблок, что он держал прежде в руках, упало на пол, покатившись к отцовским ногам. — Думал, я не узнаю? — мужчина наклонился, поднимая тёмно-алый плод, бликующий под светом кухонных ламп. — Я оплачиваю твою учёбу не для того, чтобы ты её прогуливал, тем более в компании какого-то сброда, — сжимая в руке яблоко, он поглядывал на застывшего сына. Юноша не знал, как реагировать. Он не мог предугадать действия отца. К чему разговор так резко зашёл о Юнги? После выступления в театре и последующего диалога Чимин был уверен в том, что отцу уже доложили о прогулах. К тому моменту мужчина понимал, что между его сыном и пианистом, некогда работавшем в особняке, возникла привязанность — дружеская связь — определение не было столь важным. Но Юнги уволен, Чимин с ним почти не общается, даже в коридорах университета в последнее время они не всегда пересекались взглядами. Зачем отец спрашивает с такой пристальной внимательностью? Неужели он всё знает и давит на больное? Танцор сглотнул, чувствуя режущий ком в горле. — Ты мне сам всё расскажешь или мне уточнить у Мин Юнги? — отцовский голос стал ниже. Наклонившись вперёд, он продолжал крутить яблоко в руках. — О чём? — юноша и правда не понимал, что ожидал от него мужчина. На подкорке маячила терзающая мысль: неужели Юнги рассказал о побеге? Чимин зажмурился, пытаясь прогнать сомнения. Мин не мог поступить так подло. Он не мог его предать. Для чего ему распространяться об их диалоге? Юнги же не настолько отчаявшийся, чтобы искать заработок подобным образом? Танцор затряс головой — нет, определённо, не настолько. Нет-нет-нет. Это лишь глупые подозрения. Дэльхун приподнял уголки губ и поднялся со стула, подкидывая кроваво-красный плод и тут же ловя его широкой ладонью. Открывая бар, мужчина сказал: — Ты выбираешь ненадёжных людей, Чимин, — он вытащил виски, наливая небольшое количество на дно бокала. — Юнги был моим информатором почти с самого начала вашего общения. Он следил за тобой и получал хорошие деньги. — Это же неправда, — прошептал юноша, полагая, что отец хочет запугать, заставить разочароваться в Мине. — Я не верю, что Юнги мог так поступить, — поджимая губы, он встретился с довольной улыбкой. Дьявол смеялся, ведь смог подкинуть наивному мальчишке красивую иллюзию, что сейчас рассыпалась на глазах — о, как красивы были его томления, его слёзы, хранящие глубину разочарования. Упрямство, приносящее силу, возражение — недавний признак смелости — всё это растворялось вместе с осознанием окутавшего заблуждения. — Мне казалось, что я избавил тебя от наивности, но нет — её в тебе хоть отбавляй, — Дэльхун поднёс к губам бокал, делая глоток. — Мир так устроен, Чимин. Здесь каждый против тебя, и пока ты будешь верить и отдавать эту веру другому, он, не задумываясь, воткнёт тебе нож в спину и будет в этом прав. Твоя вина в том, что ты доверился, позволил себе расслабиться, спрятал клыки. — Зачем? — не сдержавшись, танцор всхлипнул, не пряча дрожь и сотрясаясь всем телом. — Зачем ты так со мной? За что ты меня так ненавидишь? — Чимин и вправду искренне не понимал, вытирая влажные дорожки тыльной стороной ладони. Он давно задавался вопросом: почему отец так жесток с ним? Почему Сохён, что младше его и капризней, любима, а он вынужден беспрестанно пожинать ненависть? Дело ли в его матери? Или в том, что он стал свидетелем в тот страшный вечер? Когда он стал помехой, костью, что встала поперёк горла у отца? Чимин подозревал, что он был нежеланным ребёнком, но оттого и недоумевал — разве не проще было отпустить его, не мучать ни себя, ни других, а мирно разойтись по разным сторонам? Юноша был готов хранить тайну смерти мамы и няни, ведь ему просто хотелось жить, как все нормальные люди. Он имел смутные, несбыточные мечты о родителях, которые любят, о друзьях, которые не предают, о любимом человеке, о деле всей жизни, что делало бы его счастливым. К сожалению, Чимин в иной раз не мог позволить себе вспоминать об этих мечтах, потому как реальность беспрерывно била под дых. Отец имел свои мотивы, которые для юноши всё сильнее покрывались занавесом тайны. — С чего ты решил, что я тебя ненавижу? — Дэльхун, не меняя интонации, принялся мыть яблоко, после вытирая его салфеткой и вытаскивая нож. — Твоя проблема в том, что ты похож на свою мать, а эту дрянь я ненавидел, — он надрезал его ножом и отправил кусок в рот. — Но я не желал ей смерти. Ты же сам видел — она первая вытащила пистолет. С моей стороны была лишь самооборона. — Ты довёл её до такого состояния, — танцор сжал зубы, пытаясь унять непрекращающуюся дрожь. — И ты убил няню… Она была единственной, кто действительно любил меня! — Ты опять ошибаешься, — мужчина снисходительно хмыкнул, словно в те минуты вёл разговор с маленьким ребёнком, который толком не умел ещё мыслить. — Она давала тебе иллюзию любви, опять же, за мои деньги. Мир соткан из иллюзий, и я единственный, кто помогает открыть тебе глаза, — Дэльхун подошёл ближе, тыкая пальцем в лоб, будто бы делая отрезвляющую вакцину. Чимин зашуганным зверем отшатнулся назад. — Ты должен быть мне благодарен. Посмотри, я делаю для тебя всё! — он развёл руки, по-прежнему сжимая бокал виски. — Ты хотел учиться? Ты учишься в лучшем университете страны! Ты хотел танцевать? Благодаря мне ты можешь выехать за границу и выступать с известнейшей труппой! Я это делаю для тебя! Я! И никто не даст тебе больше, чем даю тебе я! — мужчина прервал свою речь и сделал глоток алкоголя. — Считаешь меня монстром? О, ты просто не сталкивался с реальным миром! Эти стены тебя оберегают — я тебя оберегаю! Думаешь, если бы я хотел от тебя избавиться, я не сделал бы этого раньше? — Ты не прав, — юноша отвернулся в нежелании видеть лицо зазнавшегося отца. — Ты не дал мне ничего, кроме боли. Мужчина зарычал, кидая в стену бокал, а после рывком хватаясь за ворот Чимина. Тот от неожиданности выронил оставшуюся в руках еду. Тряхнув сына со всей силы, Дэльхун до синяков сжал его плечи, возвышаясь и со злостью произнося: — Ты такой же, как она — неблагодарный щенок, который думает, что имеет право смотреть на меня свысока! — широкая ладонь занеслась над юношеским лицом. Раздался звук пощёчины. Не в состоянии вырваться, Чимин повис на отцовских руках, открывая рот и пытаясь восстановить сбившееся дыхание. К горлу подкатывала тошнота, а тремор конечностей только усилился — паническая атака застала врасплох, делая его чрезмерно уязвимым. Отец продолжал говорить, засыпать его и покойную мать оскорблениями — Чимин слышал всё и ничего одновременно. Слова смешивались между собой, создавая странные предложения. Они забивались в уши и, казалось, норовили поразить сам мозг. Юноша тряс головой, пытаясь избавиться от навязчивых повторений, но становилось только хуже — его начинало мутить. Словесное безумие прервал громкий телефонный звонок. Чимин зажал уши — адский звук хотел разорвать перепонки. Он упал на колени и зажмурил глаза, начиная считать до четырёх и пытаясь нормализовать дыхание. По ощущениям паническая атака ушла спустя десять минут. Когда юноша смог контролировать своё тело и вернуться в относительно уравновешенное состояние, он обнаружил себя под столешницей. Поначалу ему думалось, что разговор с отцом не более, чем очередная галлюцинация, однако выпрямившись, танцор заметил разбитый бокал и раскиданные по полу продукты. Убрав волосы со вспотевшего лба, Чимин на трясущихся ногах поспешил вернуться в свою комнату. Поужинать ему так и не удалось.***
В комнате было душно. Танцор крутился на кровати, задирая футболку и оттягивая ворот — одежда, подобно верёвке, обхватывала тело. Юноша всю ночь мучился от кошмаров, а на рассвете, проснувшись вместе с завывающим ветром, впал в истерику. Тошнота не уходила, руки тряслись, а слезы беспрерывным ручьём текли по впалым щекам, стоило Чимину вспомнить о Юнги, о словах отца, что раскрыли предательство музыканта. Танцор осознавал, что Дэльхун мог соврать, однако он слишком устал томиться в предположениях, путаться в бесконечных теориях, ища ответ на вопрос «почему?». Любая мысль без разбора о Мине приносила боль. Сам факт их общения — уже глубокая рана, поскольку музыкант так и не сдержал своего общения, и Чимин сильно сомневался, что сдержит в будущем. Он непроизвольно вспоминал мальчика, с которым общался в интернате. Мальчика, который называл себя его другом, обещал хранить чиминовы тайны, и который предал его при первой же возможности. Юнги напоминал этого мальчика. А ведь отец был прав — Чимин не умел выбирать людей. Возможно, отец был прав во всех своих словах. Кто он, как не слепой птенец, никогда не видевший настоящий мир за пределами гнезда? Он глуп и наивен, он слеп и не имеет настоящего оперения — только пух, неспособный защитить, дать свободу полёта. Вся его жизнь — прошлая, настоящая, будущая — заслуга чужих рук. Она призрачна, неощутима, она, подобно приходящему и уходящему страннику — существует где-то отдельно, имеет свои вольности и планы. Чимин всё время жил в вакууме и ни разу не ощущал её настоящего вкуса. Это острое чувство понимания, словно клетка, в которой он жил, — своеобразное убежище, откуда он сам осознанно не выходил долгое время, заставило подняться с кровати, дотянуться до рюкзака и накидать в него попадавшиеся под руку вещи. Чимин должен сбежать и не быть более зависимым ни от отца, ни от Юнги. Чимин самостоятельно лицом к лицу встретится с реальным миром, пойдёт по своей дороге и затеряется среди бесконечного потока машин и густого леса высоток. Пришло время обрести крылья, разбежаться и прыгнуть. Разобьётся он или полетит? Юноша не узнает, пока не попробует. Собрав рюкзак, Чимин выбрался из комнаты к обеду, дабы разведать обстановку и всё же перекусить — от долгого отсутствия пищи в желудке у него кружилась голова. Перед побегом он был обязан подкрепиться. Танцор столкнулся с Сохён на кухне и с её слов понял, что отец уехал из особняка ещё вчера и из-за работы не планирует возвращаться в ближайшую неделю, поскольку случилось что-то неотложное и ему пришлось улететь в Японию. Юноша смог облегченно выдохнуть, понимая, что шанс скрыться из особняка незамеченным увеличивается в разы. Наевшись досыта, Чимин вернулся в комнату, оглядывая её, точно прощаясь. Не было ни печали, ни ностальгии — он предвкушал суетливый режим столицы, многолюдье, зазывающие возможности и неведомый ранее всплеск в моменте спутанных эмоций. Появилось предвкушение — туманное чувство, сродни ощущению азарта. Вставив наушник в ухо, танцор встал напротив зеркала, расчесал волосы и попытался сделать укладку — сухие, секущиеся волосы не слушались, поэтому он быстро сдался и, зачесав их назад, закрепил гелем. В ход пошёл чёрный кайал. Чимин не скупился и жирно подводил веки и слизистые, неаккуратно стушёвывая пальцем границы, а после дополняя макияж грифельным пигментом. Под руку попался бордовый тинт, который он изредка наносил перед выступлениями. Вскоре насыщенный оттенок красовался на пухлых потрескавшихся губах. Яркие глаза и не менее яркие уста выделялись слишком сильно из-за болезненно-бледной кожи. В любой другой день Чимин, не задумываясь, стёр бы боевой раскрас, но сейчас подобные изменения, как протест, придавали ему уверенности. Из обилия однотонных вещей танцор выбрал чёрную блузку и джинсы-скинни. Повторно оглядев себя в зеркале, Чимин дополнил образ длинной серьгой и посмотрел на время. Не вытаскивая наушник, юноша плюхнулся на кровать, укладывая одну руку на лоб и прикрывая свинцовые, нынче дымчато-серые веки. Ему оставалось провести в особняке всего два часа, перед тем как скрыться отсюда, он надеялся, навсегда.***
В клубе было очень людно. Юноша неуверенно пробивался через толпу к бару. Уцепившись за стойку, он сел на высокий стул, укладывая рюкзак с не шибко большими пожитками на колени. Кричащая музыка била по ушам, а свет ослепляющих прожекторов с непривычки заставлял щуриться. Чимин впервые был в подобном заведении. Раньше ему доводилось наблюдать совокупность из неона, потных тел и громкой музыки только в фильмах. Наяву это казалось куда менее весёлым — Чимина пугали отдающие в грудь басы и месиво из людей, в котором из-за мигающего света он практически не замечал различие между руками, ногами, лицами — подобно человеческой многоножке тела сливались на танцполе. Танцор признался себе, что ему больше импонировали тишина и отсутствие столь непривычного многолюдья. Впрочем, стараясь игнорировать явное напряжение, Чимин предпринимал попытки свыкнуться с мыслью, что теперь ему беспрерывно придётся выходить из зоны комфорта. И буквально заставлять себя это делать, иначе он попросту проиграет — примет отцовскую клетку и тот факт, что особняк не тюрьма, а тихая обитель, в которой его, как комнатное растение, выращивали в тепле под присмотром. Посещение клуба было спонтанным, собственно как и окончательное решение побега. Юноша и сам не понял, как наконец рискнул выйти за ворота с мыслью никогда больше не переступать порог особняка. Создавалось ложное чувство, словно он вышел на прогулку, ненароком из чистого интереса забрёл в клуб и через пару часов ему должен позвонить водитель, чтобы отвезти обратно. Танцору приходилось заставлять себя верить в то, что он действительно ушёл, вот так просто — перекинул через плечо рюкзак, сел в автобус и вышел на первой попавшейся остановке. Теперь ему негде ночевать и потому он здесь, в окружении пьяных, совершенно незнакомых людей. Всё это было таким странным, будто бы совсем нереальным, однако, сколько он себя помнил, его реальность всегда была искусно созданной фальшивкой. Заметив улыбку бармена, Чимин растерянно выдавил ответную. Парень подмигнул и склонился к жмущемуся, неловкому в своих движениях юноше, по которому было видно невооруженным глазом — в данном заведении он впервые. — Я тебя раньше тут не видел, — продолжая улыбаться, озвучил свою мысль бармен. Он ловко подцепил бутылку, подкинул и тут же уверенно перехватил её в воздухе. — Я… первый раз здесь, — подтвердил Чимин, пытаясь изображать дружелюбие. У него вновь начинался тремор, поэтому танцор спрятал дрожащие руки под столешницей. Бармен, который продолжал жонглировать бутылками, делал вид, будто не замечал нервозность юноши, хотя на деле прекрасно видел его подёргивания и испуганный взгляд, обращённый в сторону танцующей толпы. Он был профи не только в приготовлении коктейлей, но и в чтении чужих эмоций, потому, сразу же определив в Чимине человека, которому не мешало бы расслабиться, в небольшом стакане намешал волшебный эликсир, что обещал чувство эйфории на протяжении последующего часа. Подвинув его к танцору, парень вновь натянул рабочую, но бесспорно очаровывающую улыбку, и сказал: — Первый всегда за счёт заведения, — выполнив свой долг, он ретировался в другую сторону, попутно протирая стойку и выслушивая пожелания появившегося клиента. Чимин не долго гипнотизировал разноцветную жидкость на дне стакана. Он выпил все почти за раз. Через пару минут ему и впрямь полегчало, а через полчаса юноша и сам не заметил, как заказал третий коктейль. На пятый его окончательно развезло. Перед глазами плыли уже не только лица, но и стены. На удивление Чимину нравились облегчающее головокружение, зыбучая лёгкость и абсолютно не соображающая голова. Подперев подбородок рукой, он прикрыл глаза. Внезапно в сознании возникло нарисованное воспоминаниями лицо Юнги. Глаза-щёлочки, странная улыбка десной и приятный хриплый смех, отдающий тёплым приливом в грудной клетке. Чимин изнывал в тоске по нему. Страдал от первой и, как оказалось, неимоверно сильной влюблённости, что даже боль от возможного предательства уходила на второй план. Невероятно ощутимым было желание его присутствия, прикосновений чуть грубоватых, мозолистых пальцев, горячее дыхание и внимательно-заботливый взгляд. Чимин очень-очень скучал. Его ломало от нехватки общения с Мином. Убирая упавшие на глаза пряди, юноша почувствовал подходящую к горлу тошноту — выпитый алкоголь просился наружу. Схватившись за рюкзак, Чимин дёрнул первого попавшегося на танцполе с вопросом об уборной, затем, едва держа равновесие, поспешным шагом побрел в указанную сторону. Дверь удалось найти не сразу, нащупав её, танцор ввалился в помещение и пополз к ближайшей кабинке, где его моментально вывернуло. Стены продолжали расплываться перед глазами, но руки к тому времени уже перестали трястись. Чимин просидел в кабинке, пока не прошла тошнота, а после соскрёб себя с пола и вышел к раковинам, устремляя лишенный ясности взор на отражение. Чёрный кайал порядком размазался, отчего он походил на панду. Благо тинт был довольно стойким. Танцор сполоснул рот и поправил макияж, затем прислонился спиной к ближайшей стене. В уборной было намного тише, чем в зале, поэтому Чимин мог чуточку отдохнуть от разрывающих басов громкой музыки. В голову закралась новая мысль: не позвонить ли Юнги? Юноша жаждал услышать его голос и, более того, желал узнать правду — действительно ли всё так, как изложил отец? Логично было не тянуть и спросить тут же, напрямую. Вытащив новый телефон, который Чимин купил на накопленные сбережения в тайне от Дэльхуна ещё за несколько месяцев до побега, танцор кое-как вставил новую симку и подождал, пока загорится дисплей. Номер Юнги, как и некоторые другие номера, он заранее выписал на листок, поэтому трудностей с набором не возникло. Когда послышались гудки, чиминова рука заметно дрогнула. Он прижимал к уху телефон, пытаясь не выронить и самому ненароком не упасть на пол. Ожидание ответа было сравнимо с вечностью; танцор успел в кровь разгрызть губу. Когда из динамика донёсся заспанный, ставший родным голос, Чимин побоялся сделать новый вдох. — Алло? С кем я разговариваю? — повторил недовольный Мин, не услышав ответа на первоначально заданный вопрос. Юноша зажмурился, прижимая ладонь к лицу. — Это я, Юнги, — сипло, не узнавая собственного голоса, проскулил юноша. На глаза предательски навернулись слёзы. Боль, точно горячая лава, обожгла внутренности, взрывом выплескиваясь из накипевшего вулкана терпения. Чимину хотелось разрыдаться, свалиться на пол и, что есть силы, закричать, чтобы избавиться от невозможного жжения, ведь он не мог больше терпеть. — Чимин? — удивлённо переспросил парень. Его речь была тихой — сонной — видно, юноша разбудил его своим звонком. — Что-то случилось? Почему ты звонишь в такое время? Чимин сжал губы в тонкую полоску и пошатнулся, вовремя хватаясь рукой за край раковины. На языке не переставал крутиться вопрос: «Ты предал меня?». Он хотел узнать ответ, но в тоже время ужасно боялся услышать из миновых уст беспощадное «да». — Чимин? — обеспокоенно вымолвил Мин. — Я п-просто… скучаю по тебе, — выдавил он, нащупывая кран и выпуская воду. Пожалуй, это было единственно важное, что юноша хотел донести. Смывая разводы, появившиеся под глазами из-за слёз, Чимин убрал за ухо упавшую на лоб чёлку, попутно вслушиваясь в молчание динамика. Снова прижавшись к стене, танцор услышал шуршание и скрип, а после щелчок — он был уверен, что Мин зажёг сигарету. Чимин представлял его задумчивое выражение лица в полутьме комнаты. Может, он сидел на своей кровати, горбился и потирал переносицу, пока руки, одежда и всё помещение пропитывались запахом никотина. Может, он заснул совсем недавно, потому что поздно закончил работать, и его сон прервал внезапный звонок. А может, он… — Ты же помнишь, что я… — начал Юнги, однако не успел договорить, поскольку его перебил женский голос. Отчетливо и громко: «Юнги-я, ложись обратно», и последующий звук поцелуя. Чимин замер, следом сползая на пол и склоняя голову. — Извини, Чонён. Спи-спи, — раздалось из динамика, а затем снова послышалась женская речь. А может, он и не один сейчас в своей кровати. Танцор осознал присутствие третьего — вернее он сам был третьим, ненужным звеном, хвостом, лишней выросшей рукой на теле Мина. Пока тот спал бок о бок со своей девушкой, Чимин решил докопаться до него со своими проблемами, ничтожными, никому ненужными чувствами. Иллюзия. Его чувства, отношения с Мином, надежды, мечты и обещания — всё это не больше, чем очередная иллюзия. Мину не нужен сломанный Чимин. Ему в принципе Чимин не совсем нужен. Музыканту бы устроить свою жизнь, понять, как заработать деньги и где найти жильё, каким образом найти своё место на столь большой планете под названием Земля. Чимин и впрямь наивен. А отец действительно прав. Кому он нужен? Н и к о м у. Он думал, что их — двое, но нет, он всё это время оставался абсолютно один. — … слышишь? Можем поговорить в университете, сейчас уже поздно. — Не нужно. Извини за беспокойство, — бесцветным и совсем тихим голосом произнёс танцор. — Спокойной ночи, — скинув вызов, он выключил телефон и, не сдержавшись, заревел в голос. Всё, что окружало, потеряло последний смысл. Побег, новая жизнь, сам он — бессмысленны. Казалось, он должен был доказать самому себе, что проживёт без чужого плеча, не нуждаясь в поддержке, не ища опоры — дополнительного костыля, чёртовой подушки безопасности. Но нет, он слишком слаб для того, чтобы расправить крылья и свободным прыгнуть в пропасть, потому как попросту разбил колени, даже не дойдя до края. Качающейся марионеткой он направился обратно к бару. Конечностей и лиц было неизменно много, но танцор не обращал никакого внимания на дёргающуюся толпу. Его подводило всё, даже тело, которое едва желало слушаться своего непутёвого хозяина. Юноша думал, что вот-вот упадёт. Добравшись до стойки, Чимин обнаружил, что на его месте уже кто-то сидит. Оперевшись руками о край, танцор старался дышать глубже. Перед глазами темнело. Он пошатнулся и ненароком завалился на пьющего рядом мужчину, тот что-то гаркнул и схватил юношу за бёдра. Пьяное дыхание ошпарило шею, Чимин замычал и попытался избавиться от мерзких увесистых ладоней. У него не получилось — под ухом раздался хохот и руки, как толстые удавы, с новой силой обхватили тело. Танцор, не оставляя попыток вырваться, готовился закричать, однако кто-то резко дёрнул его назад, оттягивая за локоть. В следующую секунду незнакомый мужчина полетел со стула, падая на пол и попутно разбивая пару рюмок. Послышался мат. Чимин, обняв себя руками, отшатнулся, врезаясь спиной в преграду. Обернувшись, он уткнулся носом в ворот водолазки, от которой слышался запах сырости и табака. Мерклые серые глаза скользнули выше, к шее, покрытой пятнами татуировок, уцепились за подбородок и очертания исказившихся в ухмылке губ, скользнули по острому носу и соприкоснулись с не менее острым взглядом — засасывающим и тёмным, как самая глубокая чёрная дыра. Чимин смотрел в эти глаза не отрываясь, точно самостоятельно обнажаясь — показывая свои слабости. Голова продолжала идти кругом, ноги были всё такими же слабыми. Юноша подался вперёд, падая на вздымающуюся грудь незнакомца.
