Воздух

Не осенняя дремота над чеканным переплетом — То за нами сны приходят, сны выходят на охоту

Когда Обито молчит, в умирающем мире вокруг снова становится слишком неприятно шумно. Непривычно и пугающе. Какаши в очередной раз оборачивается на него, не выдерживая. У Обито такое безучастное лицо, как будто он уже тоже где-то там, вместе со всеми, кого они потеряли. Без его неуместного позитива и искренней веры в счастливое будущее всё вокруг превращается в бесконечный плохой сон. Белый шум от него настолько въелся в привычную обстановку вокруг, что без него становится пусто и очень-очень одиноко.

Так дай же мне воздух, и я стану тебе крылом.

— Ты как? Костёр мерно потрескивает в ночи. Мёртвый лес упокоился от агонии и умолк, подарив тишину, такую же злую, как дневной шум. — Эта война никогда не закончится. — Обито откидывается на обгоревшее дерево позади, прикрывает глаза — и отблески огня вяло танцуют в их бесконечной чёрной пустоте. — Наверное во всём этом изначально не было никакого смысла. Какаши сбрасывает жилет к остальным вещам, намереваясь упасть на импровизированную лежанку и забыться мутным поверхностным сном хотя бы на пару часов, но без привычного тепла сзади это все равно ему совершенно точно не удастся. А от чёрной дыры внутри Обито еще сильнее веет холодом. Какаши вздыхает, направляясь к товарищу, осторожно опускается рядом на колени: не близко — в полуметре. Чтобы снова привычно не растерять все мысли, как в последнее время, когда между ними расстояние на короткий выдох. Бесконечный оптимизм Обито словно разбил вдребезги сосуд, в котором плескался — и разлился вокруг, бесследно впитавшись в высушенную землю, оставив внутри того только апатичную пустоту. Это злит: прикормил своей верой и своими надеждами, и сдался сам. Теперь, когда Какаши тоже захотелось поверить в счастливый конец. Какаши склоняется чуть ближе и в отместку шлёпает по плечу Обито. — Закончится. Ты же говорил у тебя хорошее предчувствие, забыл уже? Обито хмыкает в ответ и окончательно закрывает глаза. Свет огня тонет в его шрамах, делая их глубокими и такими яркими, что Какаши не удерживается, протягивает руку, мягко касаясь их. Грубые и, наверняка, до сих пор болезненные, они — последствие слабости Какаши, которую после того случая он обещал в себе искоренить, но так и не смог. За эти годы нацеплял себе еще кучу разных слабостей, основная из которых — сейчас сидит перед ним. Обито не отстраняется, даже не вздрагивает от прикосновения — и Какаши мягко ведёт пальцами по шрамам. — Как-то глупо тебе забивать на предчувствия после того, как даже меня убедил. — Да, ты тот еще циник. — Именно.

Я дам тебе бурю и, может быть, даже грозу.

Обито слегка наклоняет голову, прижимаясь к ладони Какаши — горячо. Непонятно, как он может вот так поддаваться пустоте, когда внутри него горит его собственный огонь, не затихая ни на секунду: Какаши чувствует его, чувствовал всегда, этот огонь помог ему разжечь свой собственный, и сейчас он готов отдаться ему, даже если просто сгорит дотла: это того стоит. На войне каждое мгновение может оказаться последним. Обито приоткрывает глаза и чуть поворачивает голову, парализуя своим расслабленным взглядом. Сейчас Какаши чертовски не хватает второго глаза, чтобы разглядеть его в два раза лучше, чтобы запомнить все мельчайшие чёрточки, которые он уже давно выучил наизусть, которые вплавились в его сознание, но которые хочется просматривать снова и снова, чтобы убедиться в реальности Обито. Весь Обито, вместе с его наивностью, шумом, глупостью, с его оптимизмом, который почему-то сейчас сбоит — настолько врос под кожу, что даже того, что он остался единственным смыслом, за который Какаши сейчас сражается — слишком мало для того, чтобы описать, что их связывает. Они спутаны красными нитями, что проходят прямо сквозь тела то тут, то там грубыми шрамами войны. Тут не то, что отдалиться — даже немного отодвинуться не выйдет. И Какаши послушно двигается ближе, следуя за очередным затягивающимся стежком. Просто быть рядом, просто слушать его наивные рассуждения — которых уже несколько дней не слышно, — теперь этого в любом случае слишком мало. Обито, кажется, думает так же: поворачивается еще, цепляя за ворот майки, тянет ближе, сбивая безопасное расстояние на то, когда воздух между ними заканчивается, выгорает от близости, как весь мир вокруг. Мысли путаются и исчезают, оставляя только пульсирующие желания, которые вряд ли можно назвать адекватными. — А что, если нет? Что, если мы останемся здесь насовсем? Как и остальные. Он поднимает руку к лицу Какаши, осторожно цепляя край маски и тот немного ведёт лицом, позволяя ей соскользнуть. Зрачки Обито окончательно топят в себе почти такую же чёрную радужку, когда он разглядывает лицо Какаши, которое тот и сам-то с трудом помнит. За маской так удобно скрываться ото всего этого, а сейчас он такой оголённый и беззащитный перед тем, кого должен защитить, перед тем, кто защищал его от пустоты. — Завтра увидим. Сердце стучит в венке на виске, стучит так громко, что, кажется, слышно на весь лес. Какаши наклоняет лицо ближе к Обито, еще ближе, затирая даже это последнее расстояние вдоха. Схлопывая разделяющее их пространство до нуля. Аккуратно касается мягких и таких же горячих, как весь Обито, губ, и, когда пальцы Обито еще крепче сжимаются на вороте майки, когда нет совершенно никаких причин для отступления, Какаши ныряет в это с головой. Обхватывает Обито свободной рукой за шею, жмётся к нему, впиваясь в его губы. Они стукаются зубами, и дышать определённо надо как-то по другому, но это так безумно и сладко, что оторваться просто невозможно. Что эти мелочи вроде смысла войны, когда в руках смысл всего.

Твое время течет за мной, как расплавленное стекло

Может, завтра действительно конец. Но пока они рядом, хочется брать от этого времени всё, что оно может дать.

*

Мои сны о тебе — далеко остались внизу, и Перед тем, как очнуться, смотри — с твоего корабля Крысой прыгает страх, почти не касаясь бортов, И ты видишь, как мимо плывет голубая Земля На спинах холодных гладких черных китов.

Когда мир вокруг чёрно-красный, испещрённый кровавой паутиной, грязный, жестокий и злой, не так уж и сложно поскользнуться на всём этом месиве, особенно если нет причин сопротивляться мягкому розовому облаку под всем этим миром. — …и тогда я стану Хокаге и мы всё разрулим. Эй, Какаши. Эй. Эй! Ты слышишь? Когда вокруг смерти стали настолько же привычными и естественными, что с трудом осознаётся граница реальности между снами и былью… нет ни одной причины не окунуться с головой в то, что есть прямо перед тобой. Горячее, живое. — Эй… — Обито отбивается, но совсем не по-настоящему: легко и несерьёзно. — …я же говорил про… Тело Обито горячее, как всегда, выжигает мысли — хотя по правде выжгло все их уже давным-давно. И только инстинкты и красные нити, что связывают их, заставляют Какаши день за днем вставать и быть рядом. Близко-близко. Губы Обито такие же горячие, мягкие, сладкие, нужные до безумия. Стоит коснуться их — и из головы вылетает всё остальное. Нет больше войны, нет больше смертей, только эта сладость. Ладонь Обито скользит по груди, заставляя выдохнуть резко при касании ребер, задохнуться при касании груди и окончательно умереть, когда она мягко ложится на скулу. Какаши совсем не пытается заткнуть его теперь — его уже давным-давно не раздражает болтовня Обито. Но именно сейчас, когда тот открывает рот и говорит своё: — Я… — а губы влажно блестят от затянувшегося поцелуя, глаза блестят от воодушевления и близости, и весь Обито блестит от того, как они рядом и вместе, …именно сейчас всё остальное действительно не имеет смысла. Весь мир, вся война с её смертями, вся реальность. Всё, что важно — это только он: только возможность быть к нему настолько близко, насколько возможно. Вдыхать его запах, чувствовать его жар, трогать, обнимать и… — Думаю, я тебя…

Не осенняя дремота — Сны выходят на охоту, Для медведя, для разлуки есть у них тугие луки, И гарпун для белой ночи и белого кита.

…из правильного мира инстинкты рывком возвращают в реальный, заставляя подскочить, встав спина к спине для встречи незваных гостей. Костёр коптит тени чужих силуэтов, что мелькают рядом. — Новое задание, — белая маска среди привычного чёрного и красного режет по глазам и внутренностям, предвещая что-то нехорошее. Член АНБУ вкладывает в ладонь Обито свиток. — А ты продолжаешь это, — кивает Какаши, вручая второй ему. Теперь, когда он уже наконец смирился со своим другим настоящим и решил просто жить в нём, время внезапно срывается с закрепа, проматывает минуты, часы и дни, что они смогли урвать у этой реальности, наслаждаясь тем, что жизнь непредусмотрительно не спрятала. Проматывает так быстро, словно этих мгновений вдвоём на самом деле и не было. По спине обжигающе прилетает привычным «ободряющим» шлепком. — … всё нормально. — Его улыбку хочется собрать губами, слизать, сгрызть, сожрать её, впитав до основания. — Вернусь, ты и глазом моргнуть не успеешь. Какаши уже давным-давно понял, как работает эта война. Не бывает дурацкого счастливого будущего — он уже давным-давно убедился в этом. Просто сейчас снова, как дурак, позволил себе окунуться на иллюзорное мгновение в приятную не-реальность, в гендзюцу, в которое последовал за Обито. Обито уходит и, наверняка, не вернётся.