Воздух

Так дай же мне воздух

В идеальном мире всё светлое, яркое и чистое. В правильном мире всё светлое, яркое и чистое. В любом мире, который должен существовать по мнению Обито, всё светлое, яркое и чистое. Но вся яркость, которую удаётся разглядеть последние много-много лет: ярко красные отблески в темноте, которая кажется бесконечной. Товарищи вокруг погибают один за другим, сливаясь в бесконечную кровавую очередь на ту сторону. Обито зажмуривается: до долгожданной яркости, до кислотных кругов под веками, но когда снова открывает глаза — всё остаётся по-прежнему. Как ни три глаза, как ни щипай себя за руку, наваждение не спадает. Но ведь это просто не может быть правдой, такой мир не может существовать, а всё происходящее — совсем не похоже на реальность. В этой нереальной реальности Какаши — всё, что позволяет до сих пор чувствовать под ногами окровавленную землю, заставляет оставаться на ней, дышать пропитанным смертью затхлым воздухом. Какаши — единственный из всех, кто когда-то был близок Обито, кто не сдался и не сломался, кто здесь и сейчас, и всегда — словно наперекор судьбе. Какаши следует только приказам давно уничтоженной деревни, идёт туда, куда его посылает давно разбитый Хокаге, и Обито идёт следом за ним просто чтобы не оставаться одному. Какаши наверняка нет дела до судьбы, нет дела до того, что в этом мире несправедливо или неправильно. Он здесь и сейчас — и здесь и сейчас Обито может просто заснуть, касаясь тёплого плеча всё ещё живого товарища. — Эй, Какаши, — через белёсый дым незатухающих пожаров совсем-совсем не видно небо. Даже если знаешь, что оно там — когда так долго бродишь в тумане — слишком сложно вспомнить, какое оно на самом деле. А если и вспомнишь — как поверить даже самому себе? — Спишь? Что бы ты ни думал и не представлял себе, всё это может оказаться лишь очередным сном, что растворится в вялых утренних лучах, мутной дымкой смешавшись с проклятым дымом от костров, безостановочно пожирающих чужие души и тела. Мгновенье за мгновеньем. Уже целую долгую вечность. — Да. Какаши сзади переворачивается на бок. Между ними сейчас несколько сантиметров, но это всё сущая мелочь, когда спиной, ногами, шеей и затылком чувствуешь его присутствие. Тёплое тело товарища рядом — этого так много в мире, что есть у них. — Ха-ха, тогда почему отвечаешь? Какаши рядом — как ориентир. Даже через белёсый непроходящий смог, даже через прикрытые веки, Обито не может не видеть и не чувствовать его. — Ну, это же и правда слишком похоже на сон. Жёсткие руки грубо обхватывают, тянут назад. Прижимают к твёрдой груди, крепко. Какаши напряжённо сопит в затылок: и немного подмывает подколоть его за рассинхрон с закрытым меланхоличным амплуа, а с другой — хочется остаться так навечно. Даже если это всего лишь сон. Хотелось бы. — Тогда как думаешь, что будет, если мы проснёмся? Обито хочет сказать «когда». «Когда мы проснёмся». Но даже его неиссякаемый оптимизм, кажется, заканчивается. Закончился. Это словно временная петля, в которой они застыли. Быть может некий аналог ада, и они вечно будут блуждать здесь, по колено в крови друзей. Правда вдвоём. А вдвоём всегда не так страшно. Тому, что сейчас согревает их обоих, что тлеет между ними — есть банальнейшее объяснение. Если бы они были в правильном мире, в настоящем мире, если бы воздух пах не смертью, а цветами и свежим бризом, если бы глаза видели не только чёрно-красно-серое… между ними бы ничего не тлело, как тлеет весь этот сгоревший мир вокруг. Наверняка, они бы даже не общались — слишком разные для этого. Наверняка, если им всё-таки удастся проснуться… — Это не имеет значения, — руки Какаши такие правильно тёплые. — Важно только то, что есть сейчас. Наверняка, в правильном мире он бы никогда не узнал, какие правильно тёплые у него руки. Обито слегка поворачивает голову, поддаваясь мягкому нажиму, и спустя долю секунды его губ касаются другие. Губы у Какаши такие же, как и весь он — предостороженно жёсткие и закрытые, но такие податливые Обито. — Ты — важен для меня. Так глупо играть в мыльную оперу, поддаваться обстоятельствам и иллюзорной привязанности на поле боя. Но. — Ты — единственное, почему я всё ещё здесь. Дымка смога вокруг словно становится еще гуще, хоть давно должна была хотя бы на мгновение поддаться ветерку, скользящему по пепелищу, собирающему отставшие души, чтобы отвести их на небеса. Что хорошего в том, что они оба всё ещё здесь? Что правильного в том, как невидимая красная нить затягивается вокруг их тел всё туже, буквально распарывает кожу, выламывает суставы, вжимая их друг в друга? Когда Обито закрывает глаза, ярких кругов под веками больше нет. Но чужого тёплого сердца, что размеренно бьётся в груди под его ухом, и сзади, в крепко прижимающих руках, — этого достаточно для того, чтобы без страха провалиться в сон. Важно ли, что на самом деле связало их в этом аду? Если на мгновение становится всё равно проснутся ли они завтра в этом мире или, наконец-то в другом, настоящем.

*

и я стану тебе крылом.

Уходить, когда тебе в спину впивается взгляд — словно ты пытаешься пересечь болото. Другой берег приближается, но настолько медленно, словно он совсем-совсем не хочет принимать тебя. Обито вдыхает раз, другой. Его миссия — совершенное самоубийство. Хотя почти все их миссии такие — непонятно, почему они до сих пор не утонули, как сумасшедшие хватаясь за иллюзорные нити, пронизывающие реальность. Кажется, что эта война давным-давно выпотрошила их, выпотрошила даже искреннюю веру самого Обито в счастливый конец. Жаль, что он не ответил Какаши на его недовысказанное признание. Жаль, что они вообще были близки — ведь для Какаши это станет очередным шрамом, который ему забыть не удастся. Жаль, что они как два сломанных крыла, которые пытаются держать на ветру, но это бесполезно: внизу только острые скалы, и Обито уже видит их так близко.