Безумству храбрых споём мы песню...

      Он начинается с кривых и острых, будто оточенные лезвия, пиков Тайлера. Темно-серые скалы хмуро глядят на унылый пейзаж вокруг. Ветер гонит огромные массы ледяного, пробирающего до костей воздуха сквозь узкие расселины, гулко и обречённо завывая, словно поёт реквием обреченным.       Феррингтон…       Трудно представить более величественное, более внушительное и более уродливое место на всём Вигриде.       Кроваво-красные лучи заходящего солнца отражаются от выскобленных непрекращающимися ветрами стен. Единственный шпиль, отлитый из армированного феррокрита на основе черного вулканического базальта, пронзает облака. Издалека он похож на огромный коготь неизвестного зверя, в слепой безграничной ярости устремлённый вверх.       Внизу простирается бесконечное высокогорное плато, выжженное палящим светом далёкой звезды, покрытое шрамами древних катаклизмов и землетрясений. Немногочисленная растительность, способная выжить в таких условиях, жалко ютится в узких каньонах и складках местности, отчаянно цепляясь корнями за иссеченный ветром базальт. Мелкие змеи, название подвида которых давно затерялось в бесконечных архивах Адептус Биологус, днём сворачиваются клубками на горячих камнях, ожидая ночи, чтобы скользить во тьме в поисках пищи, столь же жалкой, унылой и бесполезной, как они сами.       Сама жизнь давно покинула это место…       Феррингтон знавал и лучшие дни. Столетия назад, когда первые партии колонистов и ссыльных поселенцев только ступили на поверхность Вигрида, этот огромный комплекс был возведён одним из первых, став своеобразной цитаделью для Планетарного Губернатора и его свиты. Однако для простых людей он остался мрачным, суровым напоминанием о той цене, которую пришлось заплатить первопроходцам этой планеты за благосостояние потомков.       Два столетия спустя древняя постройка стала последним пристанищем для тех, кого безжалостно и строго обрекала на неминуемую казнь Немезида имперского правосудия.       Рокритовые стены древних бастионов плотным кольцом окружили центральный шпиль. Энергетические барьеры и адамантиевые решётки разделили внутренние помещения на сотни одиночных камер. Автоматические турели, установленные на окрестных скалах, готовы были сбить любого глупца, без разрешения Арбитрес посягнувшего на жизни людей, заточённых в здешних казематах.       Впрочем, заключенных куда лучше стерегли не автопушки и ракетные установки, а лютый холод вигридской ночи и пронизывающий ветер, выдувающий из них саму жизнь.       Безмозглые сервиторы, обеспечивающие скудный быт арестантов, серыми тенями скользили по казематам, а скитарии Адептус Механикус без устали маршировали по обзорным галереям и стенам, готовые пресечь любую попытку побега.       Среднее время жизни смертников в этих стенах — не более полугода. Цинга, пневмония и банальное сумасшествие косили людей одного за другим. Часто бывало и так, что узники здесь умирали прежде, чем им выносили приговор…       Кто-то, не выдерживая жутких условий, предпочитал уйти самостоятельно, вешаясь или вскрывая вены. Таких обнаруживали и исправно лечили в тюремном лазарете до более-менее жизнеспособного состояния, калеча напоследок кисти рук, чтобы предотвратить повторные попытки самоубийства. Передатчики, имплантированные каждому смертнику в затылок, исправно сообщали о состоянии заключенных.       Людей здесь ломали, обрекая на жалкое, томительное существование в ожидании скорой смерти. Надежда на помилование или оправдание сменялась другой, куда более жуткой перспективой.       Почти все заключённые, прожившие в этих стенах хотя бы месяц, начинали мечтать о быстрой и, по возможности, безболезненной смерти.       Но такой конец ещё надо было заслужить…

***

      Громко лязгнули, смыкаясь за спиной Отто, даже на вид тяжелые двери. Со свистом и скрежетом вошли в пазы полтора десятка адамантиевых штифтов, отрезая галереи Феррингтона от сухого, холодного, но такого желанного воздуха свободы.       Вдоль длинных коридоров тюрьмы протянулись одинаковые, узкие камеры-одиночки. Рокритовые клетушки, в которых едва могли развернуться двое, скрывались за тяжёлыми стальными дверьми, облицованными тусклым ферропластом и гудящими при ударе, словно броня. Под низкими потолками — зарешёченные плафоны внутреннего освещения, сияющие тусклой, болезненной желтизной. Между камерами иногда попадаются ниши, где замерли в ожидании команды безликие сервиторы в одинаковых черных робах.       — Проходите! — Грозно окрикнул юного фон Брюллова надзиратель в полном комплекте панцирных доспехов.       Отто поспешил за сопровождающим, в который уже раз поражаясь давящей, гнетущей атмосфере этого места.       Миновали очередной коридор шлюзового типа. Ещё старой постройки, когда-то он предназначался для того, чтобы защитить персонал цитадели от воздействия химического и биологического оружия. Теперь древние гермодвери превратились в верных сторожей, надёжно отрезая тюремные блоки и подуровни один от другого.       Десять минут ходьбы по одинаковым галереям вдоль бесконечных рядов пустующих камер, несколько проверок на внутренних постах охраны, придирчивый досмотр, и вот перед фон Брюлловым, наконец, предстала комната свиданий.       — У Вас два часа, — бросил надзиратель, впуская Отто в помещение: — Напоминаю, что всё происходящее внутри записывается. Любые противоправные действия будут пресечены.       Лейтенант просто кивнул, с одной стороны желая быстрее встретится с отцом, а с другой — банально привыкнув к такому отношению от оперативников Арбитрес. Юноша посещал Феррингтон далеко не в первый раз…       — Конечно, тюрьма консервирует лучшие качества, с которыми человек входит сюда, но тюрьма же и усугубляет все пороки, которыми он обладал до этого, — с ноткой торжественности продекламировал старый граф Уилфред фон Брюллов, едва захлопнувшаяся дверь оставила отца и сына наедине.       — Я тоже рад тебя видеть, папа, — через силу улыбнулся Отто.       Человек, сидящий за прозрачной ферропластовой перегородкой, мало походил на того сиятельного и благородного аристократа, который блистал на балах в лучших дворцах Вигрида ещё каких-то три месяца назад. Исчезли лоск и напускная важность. Статусную бледность кожи сменила болезненная желтизна, а обаятельная улыбка профессионального лицедея уступила место усталой, вымученной гримасе.       Старый граф очень сильно сдал за то время, когда Отто был лишён возможности видеться с отцом. Однако ни грубая арестантская роба, ни уродливые кандалы не могли скрыть строгой осанки и острого, внимательного взгляда ястребиных глаз.       — Рассказывай, — скорее не попросил, а приказал Уилфред.       — Может быть лучше…       — Нет! — Резко оборвал граф сына. — О моих болячках ты ещё успеешь наслушаться, а теперь говори. Как там Франческа? Как чувствует себя Элинор?       При всех его недостатках, никто не посмел бы упрекнуть Уилфреда фон Брюллова в том, что он не заботился о своей семье. И пусть эта забота подчас принимала странные, непонятные, а то и пугающие формы, но Отто никогда не жаловался на это. Перед глазами юного отпрыска благородного семейства не раз появлялись примеры многих сверстников, воспитание и досуг которых были возложены на армию камергеров и гувернанток.       Вот и сейчас старый граф жадно вслушивался в иногда сбивающуюся речь сына, задавая вопросы, да иногда прерываясь на важные, как он считал, уточнения. А Отто говорил снова и снова, до хрипоты и боли в сорванном горле, видя, как оживает на глазах отец, как появляется на тонких, почти бескровных из-за холода губах Уилфреда такая редкая, искренняя улыбка.       Тем страшнее было видеть проскальзывающую в глазах старого графа обречённость…       — Ну полно, что это мы всё о дамах, — остановил он сына, разом посерьезнев. — Теперь расскажи о себе и о службе на благо Империума.       С некоторым стыдом, Отто признался в задолженности по успеваемости, но почти сразу исправился, гордо поведав отцу о личной благодарности от капитана «Дерзкого» за идеально проведённые торпедные стрельбы. Лейтенант считал, что такая отметка в личном деле немало поможет ему в дальнейшем, но граф, казалось, не разделял чаяний сына.       — Послезавтра со мной будет покончено, а затем старые недруги нашей фамилии начнут пировать над остатками семьи фон Брюлловых, — жёстко и даже жестоко припечатал граф. — Ты ещё слишком юн и неопытен, чтобы выстоять в политической грызне с такими прохиндеями, как Стидда или Шуйфонг. Съедят и не подавятся!       — Они не смогут дотянуться до меня на кораблях Имперского Флота, — отвечал юноша, внутренне содрогаясь от фатализма, звучащего в голосе отца.       — Едва ли! — Фыркнул Уилфред, тряхнув отросшими за время заключения волосами — узники благородного происхождения обладали правом отказаться от стрижки. — Мне достоверно известно, что старшим помощником на «Дерзком» нынче служит должник Шуйфонгов.       — Саммад Аль-Хасиб — благородный человек и никогда не пойдёт на это!       — Его благородство никогда не мешало этому моту и транжиру занимать в долг у семейств с подмоченной репутацией. Тем более, что слухи о возможной помолвке Аль-Хасиба с младшей дочерью Шуйфонгов вполне могут оказаться правдой.       — Ты не знаешь и никогда не знал его настолько, чтобы сейчас обвинять невесть в чём, — возмутился Отто.       — Твоя самоуверенность и вера в других людей удручают, — ворчал граф. — Не знаю, где я ошибся в твоём воспитании, но рекомендую поверить моим словам. Хотя бы в последний раз…       Комната свиданий на несколько минут погрузилась в тяжелую, вязкую тишину.       — И что же мне делать, папа? — Громко сглотнув, прервал затянувшееся молчание Отто.       — Пиши рапорт на имя самого Михайловского, с просьбой рассмотреть твою кандидатуру для зачисления в штат формируемой эскадры сиятельного Париция Латимона. Иных вариантов я отсюда, — старый граф махнул рукой в сторону тюремных стен, — не вижу…       Юноша сжал зубы и резко тряхнул головой.       — Я не брошу мать и сестру, отец! Тем более в таком состоянии… ты и сам понимаешь.       — О них позаботятся верные друзья нашей семьи. Однако прикрыть тебя ещё и в космосе не выйдет. Даже у них.       — Мне всё равно. Не пытайся переубедить меня, папа. Ты прекрасно знаешь, что я не стану прятаться за широкими спинами твоих друзей и партнёров.       Уилфред тяжело вздохнул и прикрыл глаза. Он хорошо знал своего сына и прекрасно понимал, от кого Отто перенял эту упрямую решительность и готовность стоять на своём. Как-никак, среди столичного бомонда ходили настоящие легенды об этой отличительной черте фон Брюлловых.       — Как хочешь… Моё дело — предупредить, чтобы потом ты сам не раскаивался! — Сказав так, старый граф нахмурился и сложил руки на груди. — А теперь ступай… Тем более, что время уже вышло.       — Как? Уже?! — Засуетился совершенно растерянный Отто.       — Время свидания истекло, — хрипло прокаркал старый динамик под потолком. — Посетитель, немедленно покиньте помещение. Заключенный, лицом к стене!       Давешний надзиратель уже вошёл внутрь и выжидающе замер справа, недвусмысленно опустив правую ладонь на рукоять шоковой дубинки. Силовик не собирался ждать.       — Береги себя и наших дам, — напоследок сказал Уилфред сыну. — И всегда помни: «Acto — no verba!»       — Да, отец! — Отто вскинул голову, пытаясь украдкой скрыть душившие его слёзы. — Ты прав: дела — не слова!       Запомни этот девиз, читатель, ведь ему ещё не раз предстоит сыграть важную роль в данном повествовании…