The Third Domain / Третье Царство

      Кроули уже давным-давно понял, что человеческие существа в ситуации смертельного страха становятся на порядок изобретательнее и красноречивее демонов. На практике это позволяло им ломать друг другу жизнь гораздо успешнее, чем любой демон мог даже мечтать. Естественно, злонамеренность как таковая Кроули невероятно импонировала. Тот факт, что люди вели себя друг с другом как мудаки без какой бы то ни было причины вообще, невероятно забавлял и значительно упрощал работу. Месть, стремление к власти, пьяные потасовки — таким Кроули тоже баловался и нередко с удовольствием развлекался, подстрекая то того, то другого.       Однако Кроули приводила в замешательство ненависть людей на почве пола, расы и религии — это было даже как-то несправедливо. Это уже было какое-то ленивое и непродуманное зло: действия были нерешительными, основывались на страхе, а под маской принципиальности и праведности скрывалось не что иное, как безыскусность и недальновидность. Частично поэтому большую часть Второй Мировой войны он пронаблюдал разинув рот. В списке самых зверских и беспощадных ужасов за всю историю существования всех царств Холокост до сих пор занимает одну из лидирующих позиций. Даже несмотря на демоническую натуру, та часть души, что Азирафель называл «хорошей», никак не могла постичь весь масштаб бездумного насилия и невыразимого человеческого страдания. Стоит ли говорить, что в марте 1941 года, когда нацисты пришли к власти с лозунгом «Долой принципы! Да здравствует власть!», Кроули отнесся к ним с большим презрением. Шел шестой месяц операции «Блиц», и Кроули мотался по военному Лондону вот уже пару лет, всеми силами пытаясь избежать развоплощения. Время от времени он проводил соблазнения, ворошил нацистский улей и, пользуясь их некомпетентностью, выгадывал что-то для себя — его искренне забавляло строить им козни и усложнять жизнь. Однажды вечером Кроули сидел выпивал в подпольном (буквально) баре и пытался слушать радио, как вдруг демонический голос старины Лигура встрял в и без того не блещущее мастерством выступление оркестра Глена Миллера. Лигур хотел проинструктировать Кроули касательно «устранения» высокопоставленного чиновника в интересах «изменения хода войны». Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, в чью сторону в Аду хотели склонить удачу. Однако так же очевидно, что Кроули не очень-то хотел помогать нацистам, как и не хотел пособничать в проведении конца света — в действительности последствия этих событий имеют между собой много общего. В связи с этим Кроули решил воспользоваться двусмысленностью формулировки и выбрать в качестве объекта соблазнения не британца, а нациста. Звали его Штефан Гармони, и он очень хорошо подходил на роль «устраняемого». Гармони был родом из Берлина, работал профессором истории и значился у фюрера в списке «шпионов на побегушках». Ему поручили выяснить местонахождение определенных артефактов, представлявших для Гитлера особый интерес, а Кроули слышал, что Гармони планировал посягнуть на некоторые святыни Вестминстерского аббатства. Кроули видел, как оно строится, и на разных этапах даже немного мешал строительству: к примеру, он сделал так, чтобы некоторые участки не были освящены, и он мог пробираться внутрь по необходимости. Аббатство ему нравилось, он считал его своим собственным. Ну или если не само аббатство, то те козни, что он там понастроил и результатами которых гордился. И, как бы трудно ни было это признать, такое посягательство на аббатство оскорбляло его как коренного лондонца — так или иначе, он не мог позволить кому-то издеваться над этим зданием. Гармони придется уйти со сцены в любом случае, так почему же не объединить это событие с выполнением приказа? Кроули какое-то время наблюдал за Гармони. Без особых раздумий можно было сказать три вещи: он был умён, имел большие связи и был гомосексуалистом. Такой поворот означал, что Кроули стоит быть осторожнее: человека подобного ума и сообразительности наверняка будет непросто опозорить. С грустью он вспомнил, что в процессе соблазнения дело может дойти до секса. Мысли о нацистской нежности настроение не поднимали, но цель оправдывает средства, или как там говорится?       Однако Кроули к своему удивлению обнаружил, что Гармони был настолько близок к открытому признанию своей ориентации, насколько это вообще было возможно в 1941 году. Он это давно про себя понял и принял, а во внутренних кругах эта информация не представляла никакой тайны. Его коллега Глозиер определенно был в курсе, и даже некоторые ближайшие помощники фюрера понимали это. Тем не менее этот человек выполнял очень важную функцию — доставал то, что было необходимо партии. Кроме того, он, похоже, запятнал репутацию и других чиновников, так что его собственные проступки оставались незамеченными.       Поэтому Кроули с облегчением заключил, что оприходовать Гармони значит попусту потратить время — никто даже не удивится. Склонить к взятке или должностному преступлению тоже не вариант — он же нацист в окружении таких же нацистов, кто вообще это заметит?       Задание оказалось гораздо сложнее, чем он предполагал — тут требовался творческий подход. Что ж, возможно, ему придется навлечь смерть на Штефана Гармони, раз стандартные подходы не подойдут… и тем не менее было что-то противное в таком «неэлегантном» решении проблемы. Лигур с Хастуром не раз говорили о таком понятии, как мастерство…. что ж, тут оно потребуется.       Необходимо было убрать высокопоставленного чиновника, повлиять на ход войны — пусть и ненамного, пусть и не так, как хочет руководство, но все равно — двух зайцев одним ударом.       Таким образом, Кроули начал продумывать излишне изощренную кампанию, сутью которой было наиглупейшим образом подставить Гармони и вывести его из игры. Кампания включала в себя вхождение в доверие к робкому, но вспыльчивому офицеру-недомерку, а затем его продвижение на пост, который позволял бы ему управлять маршрутами бомбардировщиков из ретрансляционного пункта. Затем Кроули должен был «подружиться» с его женой из Рейнланда и однажды ночью очень заметно вылезти из окна ее спальни — так, чтобы все соседи видели. И наконец, он должен был привести всех к выводу, что виноват не кто иной как Гармони, а офицера вывести из себя ровно настолько, чтобы тот возжелал Гармони смерти. Дальше уже дело за малым: узнать, где конкретно Гармони будет в определенную ночь и передать эту информацию нашему офицеру на ретрансляционном пункте.       Легче легкого.       Посредством телефонных переговоров с двойным агентом по имени Грета Кляйншмидт Кроули обнаружил, что цель вместе со своим напарником Глозиером планируют ночную встречу в церкви в районе Сохо — некий продавец книг должен будет передать им артефакты, что те искали. Кроули предположил, что этот человек тоже нацист, а, значит, заслуживает уготованной ему участи.       На протяжении суток он отслеживал перемещения Гармони и Глозиера, дабы убедиться, что в назначенное время они действительно будут в церкви. Фройлян Кляйншмидт сыграла в этом очень важную роль — особенно, когда сболтнула, что Гармони охотился за коллекцией книг.       Внутри Кроули все похолодело.        — Книг? Каких?        — Книги пророчеств по большей части. А что?        — Черт, серьезно? Из всех книг мира… — вырвалось у него. — А откуда эти книги?        — Я уже тебе говорила. Есть книготорговец, он знает, что они хотят его убить, но…        — Торговец редкими старыми книгами. В Сохо…        — Да, точно. Он немного туповат — он думает, что я на его стороне.        — Твою мать!        — А что такое?        — Да много чего! Только гильотины не хватает.        — Не поняла? К своему удивлению и огорчению, следующей ночью Кроули стоял в той самой церкви в Сохо, вклиниваясь в разговор торговца редкими книгами и трех нацистов-мудаков. Жарило как в Аду (буквально), а продолжительное нахождение на освященной земле вообще могло стать для него последним. Но к черту опасность — что ему еще делать? Оставить лучшего друга погибать в бомбежке, сгореть до головешек и развоплотиться, чтобы затем его строго отчитали и, возможно, не позволили больше вернуться на землю? Поэтому Кроули сделал то, зачем пришел — предупредил Азирафеля, что скоро сюда ударит бомба и предложил им обоим чудесное спасение. Но в последнюю секунду до взрыва Кроули с ужасом заметил, что книги пророчеств были в руках не Азирафеля, а Гармони — а значит, им было суждено сгореть. И тогда он сотворил еще одно чудо… В каком-то смысле в его жизни это стало поворотным моментом, а судя по увиденному, и в жизни ангела тоже. Нельзя сказать наверняка, что пронеслось в голове Азирафеля в ту ночь, но он был стойко убежден, что ангел любил его и до этой ночи — на протяжении нескольких веков, а может, и дольше — сам Кроули любил ангела определенно дольше. Однако позволял ли себе ангел когда-то это прочувствовать и внутренне осознать? В этом он не был уверен от слова «совсем». Однако, когда он вручил ангелу саквояж с нетронутыми книгами, он увидел, как в глазах Азирафеля, словно огонек, затеплилось смутное осознание. Видеть это было невыразимо прекрасно и… мучительно одновременно. В этот момент Кроули почувствовал, как на него накатывает прилив нежности, плавно спускается в низ живота и обретает до боли знакомое физическое воплощение.       С этим ощущением пришло еще кое-что. Воспоминание. Он вдруг увидел перед собой залитую ночным светом спальню, потрепанное постельное белье и жену нашего легкого на расправу офицера. Не то чтобы это было совершенно необходимо, да и самым приятным служебным сексом за всю карьеру это не назовешь. Скорее наоборот: с течением времени такие рабочие «перепихоны» становились все более пресными и предсказуемыми — и все же Кроули продолжал прибегать к ним как к возможности отвлечься от прочих мыслей. Для него они были чем-то вроде неубедительной, но рабочей отговорки.       Так и секс с фрау Раймер из Рейнланда был частью продуманного, изощренного, но не очень разумного плана; приятным этот секс тоже нельзя было назвать. Ее пышная комплекция его не смущала, но будь он человеком, ей бы не составило труда придушить его грудью в приступе возбуждения. Голос ее и сам по себе действовал ему на нервы, но когда она приближалась к оргазму, то начинала перечислять имена всех габсбургских правителей, начиная с XI века — от этого ему просто становилось жутко, и не в хорошем смысле. Кроме того, они совокуплялись под непрекращающийся плач ребенка, на которого она не обращала ни малейшего внимания. Потом она, конечно, спустилась к нему, но лишь двадцать минут спустя, когда они закончили. Кроули попробовал тоже не обращать на плач внимания, но не мог. Даже если не брать в расчет любовь к детям — как вообще можно на чем-то сосредоточиться, когда рядом плачет ребенок?       Как только она заснула, он как можно скорее выбрался оттуда, но ровно настолько, чтобы его заметили. Дождаться правильного момента — вот, что самое главное в скандалах на почве любви. Точнее не любви, а как там называется все то, что не любовь?       Все то, что не любовь.       Не любовь.       Это называется «трахаться». Кто-то скажет по-другому — «грешить».       И это предательство.       Ведь любовь у него уже была. Об этом он тоже вспомнил. Любовь стояла прямо перед ним.       На него внезапно нахлынула ненависть. Ненависть к себе.       Любовь не входила в его обязанности, но была неотъемлемой частью его самого, и неважно, что он — демон. Любовь — это единственное непорочное чувство, что у него есть, и нельзя обесценивать ее подобными любовными драмами с теми, кто для него ни черта не значит. Веками он ненавязчивыми поступками проявлял истинную любовь по отношению к своему другу, и теперь нельзя это опошливать, унижать себя или унижать Азирафеля подобными бездумными выходками. Нельзя предавать эту связь, пусть и негласную.       С тех пор он никогда не использовал секс в качестве инструмента соблазнения. В связи с этим ему пришлось стать еще находчивее и убедительнее, но это не заставило его изменить решение.       Таким образом, уже 78 лет Кроули не предавался чувственным удовольствиям. _______________________________________________________       Поэтому очевидно, что так он встречал день в первый раз.       Да и ночи, подобной этой, у него тоже никогда не было.       Кроули притворялся, что все это у него было, и делал это много раз. Фрау Раймер в 1941 году была последней в тысячелетиями тянувшейся череде вынужденных и порой вполне энергичных свиданий, где жертва и понятия не имела, какую роль ей суждено сыграть в очернении или погибели ближнего. Или себя самой.       И на следующее утро он тоже притворялся, что все было прекрасно — он знал, что нужно делать и говорить.       И все же то были лишь уловки — дабы выиграть время, войти в доверие, усыпить бдительность — инструмент, которым он пользовался, пока наконец не совершал задуманное. Сейчас же это все казалось пустым. Постельные разговоры в озаряющем смятые простыни утреннем свете, чашка кофе в постель, утренний поцелуй. Все это уже было.       Кроули был в растерянности. Это утро достойно чего-то большего, чего-то особенного.       Без малейшего понятия, чем это «особенное» будет, он встал почти с рассветом и на цыпочках вышел из бледно-коричневой спальни в японском стиле, оставив лучшего друга наслаждаться утренней дремотой.       Нужно было придумать что-то интересное и уместное, но не избитое.       Еще нужно учитывать изменившееся состояние Азирафеля — вдруг он будет волноваться. А он определенно будет.       И еще не быть навязчивым — вдруг Азирафель не захочет определяться сразу со всем, что на него навалилось.       И не сильно его ошарашивать — вдруг Азирафель решит вернуться к прежней стадии отношений и притвориться, что ничего не было.       И нужно отдать дань их продолжительной дружбе, всему пережитому за шесть тысяч лет, а не только за прошлую ночь.       И нужно было собрать это в едином варианте, на что времени у него точно не было.       Поэтому он быстро влез в черную шелковую футболку с V-образным вырезом, надел черные джинсы, пригладил волосы, затем приготовил кофе, оперся на столешницу и задумался.       Что же такого сделать для Азирафеля сегодня, особенно сегодня…       Как-то связать с книгами? Или взять хорошего шампанского и сделать персиковую «Мимозу»? Заказать изумительный завтрак на дом и насладиться им в компании друг друга? Может, «Ритц»? Или внезапный утренний поход в их любимое роскошное место? Или там будет слишком много народу? Он мог сотворить небольшое чудо, чтобы еду из «Ритц» доставили вовремя, тогда можно будет сесть на веранде… черт, тогда и веранду придется сотворить.       Или просто приготовить блинчики? Простой и проверенный способ, да и к тому же блинчики Азирафель любит больше всего на свете. Ах, да — продолжать ли им этот эксперимент с блинчиками или же ему просто удивить спутника двумя билетами на поезд в Париж? Тогда, конечно, придется собрать все свои силы и слушать его французский, от которого уши вянут… А может, просто проехаться по городу на «Бентли»? Такого он точно никогда не делал на утро после секса. А что, неплохая идея. Но куда? В Оксфордшир — точно нет… Может, Брайтон? Нет, слишком тривиально…        — Доброе утро, Кроули, — донеслось из дверного проема. — Какого черта ты просто стоишь и смотришь в стену?        — Эм-м… я просто… эм-м, ну… — замешался он. Потом собрал мозги в кучу и наконец выразился. — Что ж, вот это я понимаю, перемены.        — Что, прости?        — Ничего. Кофе будешь?        — Буду, — ответил ангел и улыбнулся. — Спасибо. Он прошел в кухню и сел за стол. Посмотрев на его внешний вид, Кроули не удержался от вопроса:        — Что это на тебе?       Азирафель пригладил полы серого кашемирового халата.        — Тебе не нравится?        — Я этого не сказал, — ответил Кроули и подошел к столу с двумя чашками кофе. — По правде сказать, мне он даже очень нравится. Только это на тебя не похоже. Как-то темновато для тебя.        — Да он у меня и раньше был, — нарочито небрежно начал Азирафель. — Я его до этого никогда не надевал, а тогда мне просто вдруг захотелось купить его… еще когда Вторая Мировая шла, кажется. Не знаю, зачем я его купил, но сегодня утром мне с чего-то показалось, что он будет к месту.       Кроули сел рядом и со значением улыбнулся. Азирафель поймал его взгляд и смущенно улыбнулся в ответ.        — Ладно, честно так честно — я прекрасно знаю, зачем его купил.       Демон вспомнил о том, как сам неосознанно подготовил Азирафелю спальню и продолжил улыбаться.        — Думаю, я знал, что когда-то он мне пригодится, потому что… — и запнулся. Лицо его изменило выражение и он продолжил, — … точно не потому, что планировал превращаться в демона.       Кроули взял ангела за руку, и тот ее сжал.        — Как ты себя чувствуешь, ангел? — осторожно, шепотом спросил он.        — Я изменился.        — Изменился?        — Да. Преобразился. Будто из прошлой ночи я вышел совершенно другим существом. Хотя это так и есть. Интересно, если я сейчас раскрою крылья, они будут черные?        — Полагаю, что так.        — Что ж, — вздохнул Азирафель и прокашлялся. — Не все сразу. Потом посмотрю.        — Позволь сказать тебе, ангел — внешне ты ничуть не изменился, за исключением этого роскошного халата. Ты говоришь так же, улыбаешься так же. Даже хмуришься так же.       Азирафель кивнул.        — Ты говорил, что разницы в ощущениях между ангелом и демоном не существует. Полночь пришла и ушла, и теперь у меня нет иного выхода, кроме как поверить, что ты был прав.        — Вот и хорошо.        — Поэтому я думаю, что мое чувство инаковости связано не с Раем или Адом, — продолжал Азирафель, — а скорее с этим халатом.        — С халатом? — переспросил Кроули почти не открывая рта.       Одновременно его пальцы забрались чуть выше по руке Азирафеля и нащупали ткань.       Азирафель посмотрел вниз и коснулся шелковой футболки Кроули. Так они сидели какое-то время: Кроули гладил халат Азирафеля, а Азирафель — футболку Кроули.        — Пару минут назад я сказал, что точно знаю, зачем его купил. И ты знаешь. Он мрачный и красивый, очень уютный — в отличие от меня — и от него тело трепещет.        — Ого, — прошептал Кроули, чувствуя, как у ангела ускоряется пульс.        — Довольно подробное описание ничем не примечательного халата, да? — спросил Азирафель, смотря на сцепленные руки.        — Вынужден признать.        — Когда у меня не было… — начал и тяжело сглотнул Азирафель, — …не было тебя, то тогда, я думаю… Ты понимаешь.        — Да.        — Я иногда надевал его после того, как виделся с тобой. Как в ту ночь, когда я отдал тебе святую воду.        — Правда? — шепнул Кроули. Азирафель говорил теперь так тихо, что Кроули чуть ли не задерживал дыхание, чтобы хоть что-то услышать.        — Да. Но я никогда не позволял себе носить его очень долго, потому что тогда… тогда с моим телом происходило то, чему я никак не мог поддаться, и затем мне приходилось убегать от этих мыслей.        — Но теперь бегать мы перестали.        — Да. И поэтому, когда я проснулся сегодня утром и увидел его в шкафу, я понял — мне надо надеть его. Пусть будет на мне, окутает всего меня, — подумал я.        — Ох… — сорвалось у Кроули. Наступила долгая пауза. Они гладили друг друга по руке и гадали, наберутся ли смелости сказать другому, что у них на уме.        — Все будто вибрирует, — первым признал Азирафель и плотно закрыл глаза. — У меня по всему телу мурашки, и я никогда подобного не чувствовал. Все это так внове, и да, я чувствую перемену — будто на меня снизошло откровение. И я уж точно не смогу быть таким, как прежде.        — Как и я. Азирафель прямо и без стеснения посмотрел в янтарные глаза друга и продолжил:        — И раз уж ты меня спросил, как я себя чувствую, то я тебе расскажу во всех подробностях. Сейчас, Кроули, ты для меня везде — даже внутри меня ты. Сегодня все, о чем мы с моим телом способны помыслить — это ты, и то бесконечное желание, что пробудил во мне ты.        — О ангел… — начал Кроули.        — Мне до сих пор не верится, что я это говорю вслух, — прохрипел Азирафель.        — Прошу, не останавливайся.        — Что я чувствую? Тебя. Твой запах, он до сих пор на мне. Ты весь до сих пор на мне, ты обволакиваешь меня. Прижимаешься ко мне, окутываешь меня — я ощущаю твои руки и губы — они все еще ласкают меня, чувствую твое горячее дыхание… даже твой голос, твои стоны все еще откликаются во мне бесконечным эхо. Я весь состою из тебя, моя кожа пропитана тобой… быть может, ты и есть моя кожа. Я не чувствую ничего, кроме тебя, и не хочу, чтобы это кончалось. Эти слова взбудоражили Кроули до глубины души — он больше не мог сдерживаться. Ту руку, что мгновение назад гладила кашемир, он положил на щеку красноречивого спутника и, сам того не сознавая, потянулся к нему. Их губы сошлись грубо, а стоны послышались сразу. И вот так просто утро стало особенным. Кроули был бесконечно, невыносимо благодарен за то, что Азирафель только что сказал. За любовь, прямоту, желание открыться, обнаружить свою слабость и чувственность, выразить все это так образно, но в то же время скромно и осторожно. Вскоре языки уже переплетались друг с другом, и Кроули почти потянулся к кашемировому халату, дабы выяснить, не скрывается ли под этим прекрасным элементом гардероба какое-нибудь нижнее белье… …и тут откуда-то послышался звук помех. Азирафель отстранился:        — Это еще что такое?        — Черт, — процедил Кроули. — Это телик.        — В смысле?        — Ну телевизор, радиоприемники — так со мной связываются из Ада. Поэтому я не держу никаких приемников на кухне.        — Ох, — ответил ангел и тяжело сглотнул. — Тогда понятно.        — Прости, ангел.