Dr. Wanna Do

Во всем языке не найдется единственно верного слова, чтобы выразить, насколько опустошен Джонатан по возвращении в Лондон. Он даже не может сказать, что привело его обратно — кроме как ускользающее чувство дома. У него не осталось семьи. Друзей. Все, кого он знает, все, о ком он заботился, либо мертвы, либо отвернулись из-за его проклятого состояния. Легкие все еще горят огнем, что поглотил тело Элизабет, и от которого сама его душа дрожит, плачет, пристыженная разочарованием, увиденным в ее глазах. Он старался так усердно. Ему требуется некоторое время, чтобы прийти в себя и наконец покинуть фамильный особняк, но при нем все еще арбалет Джеффри. Он не уверен, на каком уровне их отношения сейчас, ведь, в конце концов, охотник отдал собственный арбалет и выглядел обеспокоенным его безопасностью. Но он все-таки пытался убить Джонатана. И Джонатан не то что бы может его обвинять. Как и не может быть уверен, что не сделал бы то же самое, поменяйся они местами. И вот в Лондонскую ночь он отправляется на поиски охотника. Весь город ощущается иным, мир обернулся слишком негостеприимным. Враждебным. И поиск Джеффри оказывается заданием намного сложнее, чем Джонатан предполагал. Охотник больше не в госпитале. «Его выписали почти неделю назад» — сказал ему удивленный доктор Стрикленд. Но Джеффри не вернулся на улицы, поэтому у Джонатана нет выбора, кроме как идти в штаб-квартиру Стражей Привена. Ему хотелось бы иметь другой вариант, кроме как идти прямиком туда, где Стражи с явной неприязнью пялятся на него и яростно шепчутся между собой. Тем не менее, они пропускают доктора, и один из них — Хорас, если Джонатан запомнил верно — сопровождает его в офис Маккалума. Он находит ирландца наклонившимся над столом, пялящимся на какие-то бумаги. Когда Джонатан заходит, он только поднимает голову. Этого достаточно, чтобы когда их глаза встретились, воздух вокруг зарядился тяжестью всего, что они никогда друг другу не сказали. — Джонатан! — от бережного удивления в голосе Джеффри у Экона разжимаются тиски на сердце, делая его слишком уязвимым для понимающего взгляда на себе. Хорас в дискомфорте прочищает горло за спиной Джонатана, но уходит без указаний. — Как давно ты вернулся? — спрашивает Джеффри, и ради осмотра вампира бросает свои бумаги. Он кривится. — Черт, док… Извиняюсь за мой французский, но ты выглядишь дерьмово. Джонатан с горечью фыркает, и это самый похожий на смех звук за очень долгое время. — Не могу сказать точно. Несколько недель максимум, — говорит он небрежно, ровным голосом, чтобы не раскрыть, в каком хрупком состоянии находится. Его появление само по себе о многом говорит. — Но я уверен, что ты уже в курсе. Джеффри кивает, обходя стол. — Закрой дверь, пожалуйста. Я слышал о том, что ты сделал, конечно, и о том, что ты вернулся. Джонатан делает, как и было сказано. Охотник скрещивает на груди руки, его темный взгляд зафиксирован на мужчине напротив так, будто Джеффри едва верит в его присутствие. Джонатан ощущается по-другому, не как прежде, не тем уверенным, целеустремленным человеком, и Джеффри признает: — По правде говоря, ты сделал для нашего дела больше, чем любой из нас мог бы только мечтать… Джонатан знает, что он не говорит о смертях Элизабет или Суонси, но это все равно ранит неправильным образом. Он прочищает ком в горле. По его мнению, в этом нет ничего достойного восхищения, учитывая, как все обернулось. — Я не пришел сюда за поздравлениями, — бормочет он. Джеффри смотрит на него странно в течение секунды, прежде чем пожимает плечами и спрашивает: — Тогда почему ты сюда пришел? Джонатан показывает арбалет Джеффри. — Мне нужно вернуть это, — говорит он. — Прекрасное оружие. Я полагал, что ты захочешь его назад. — О, это… — Джеффри и вправду выглядит удивленным снова увидеть свой арбалет. Он забирает его у Джонатана и искренне говорит: — Спасибо. Секунду он тестирует вес оружия на запястье, пока, удовлетворившись, не убирает его на полку. Затем он облокачивается бедром о стол, постепенно расслабляясь, и бросает на Джонатана обеспокоенный взгляд, прежде чем сказать: — Но я говорил серьезно, Джонатан. Ты определенно не в лучшей форме. Что тебя беспокоит? Он выглядит таким искренне озабоченным… Осознание этого поражает Джонатана, словно удар в живот. «Разве это не интересный вопрос?» — думает Экон. С момента возвращения Джонатана, его мысли были запятнаны кровью и чумой, порохом и смертью. Прежде, чем он может подумать дважды, он говорит: — Огонь, — и ему приходится закрыть глаза, потому что он чувствует ту же нужду, которую ощущает каждую ночь, когда просыпается, а его глаза зудят от слез, которые никогда по-настоящему не падают. — Я… Потерял одного человека. Больше, чем одного. Совсем недавно. Важно конкретизировать; в конце концов, его список продолжает расти. Мэри. Его мать. Суонси. Элизабет. Джеффри не выглядит удивленным от слов Джонатана, но его глаза смягчаются в симпатии. — Эта рыжая леди, да? Эшбери или как-то так, — он садится на стол, когда Джонатан кивает. — Она была твоей девушкой? — Что? Нет… — быстро отвечает Джонатан, думая о том, как сильно была бы оскорблена Элизабет от мысли, что его будет достаточно, чтобы остаться в этом мире, и как сильно была бы оскорблена от обращения к ней, как к «его девушке». — Она была… Кем-то вроде наставника. Джеффри снова кивает и делает странное движение: сдвигается в сторону и похлопывает по столу, как бы приглашая Джонатана ближе. Джонатан настолько обескуражен этим диалогом, что он просто… Подходит, присоединяясь к Джеффри на столе, хотя бы потому, что если он не сделает что-нибудь с собой, то может начать бить вещи. — Что случилось? — спрашивает Джеффри тихо. Джонатан туго сглатывает. — Она убила себя. Он краток не потому, что хочет, а потому что этих трех слов достаточно, чтобы его горло свело, а голос дрогнул, сломавшись. Когда он вздыхает, это звучит как всхлип. — Я не остановил… Я не смог остановить ее. — Черт, Джонатан, — вздыхает Джеффри, и одну ладонь успокаивающе кладет на плечо доктора. Слезы появляются непрошено и скатываются по щекам прежде, чем он может себя остановить. На это Джеффри поднимается со своего места и встает напротив Джонатана, раскрывая руки, чтобы притянуть рыдающего Экона к груди с мягким шепотом: — Иди сюда… То, что его обнимают, Джонатан понимает спустя долгие секунды, уже рассыпавшись в теплых объятиях охотника, прежде чем сможет почувствовать из-за этого неловкость. Он не плакал из-за всех этих ужасных вещей, что произошли. Не совсем. Пролил пару слёз там и тут. Кричал и проклинал небеса. Но это… Это другое. Его глаза горят, а голова стучит от каждой слезинки. Он ощущает себя маленьким и юным, крошечные всхлипы горя и отчаяния вырываются из него; звуки, которые он не слышал от себя с самого детства. Ничто не было настолько реальным в течение некоторого времени, и от этого все остальное ощущается реальней в ретроспективе. Его потери. Его разбитое сердце на кончиках пальцев Джеффри. Джеффри поглаживает спину Джонатана успокаивающими движениями, его прикосновения твердые, пока тот всхлипывает, уткнувшись головой в плечо. Джонатан не знает, как долго они стоят здесь, но этого достаточно, чтобы его челюсть начала болеть, а грудь — гореть. Момент разрушен стуком, который возвращает их в реальный мир. Не дожидаясь ответа, человек за дверью начинает открывать дверь, и Джеффри рявкает: — Съебался отсюда! Он обхватывает Джонатана крепче, защищая, пока кто бы там ни был не сбегает прочь, но уже слишком поздно. Джонатан сухо смеется, когда осознает свое неподобающее поведение, и двигается, чтобы сделать шаг назад, но Джеффри ему не позволяет, сильной рукой обхватывает талию, а большой ладонью надавливает на макушку, как бы говоря, что все в порядке. Это нормально — остаться. Это так успокаивающе, что Джонатан позволяет себе расслабиться в объятии, не думая о том, насколько они близко. Он все еще наполовину сидит на столе, и в их позиции находится между ног Джеффри, с его шеей напротив носа. На шее охотника есть место, под ухом, где его запах ощущается сильнее всего, и как раз под этим местом Джонатан когда-то вонзил клыки, чтобы выпить его кровь. Джонатан очерчивает кончиком носа гортань Джеффри и глубоко вдыхает, пытаясь запереть в своих легких запах мускуса и дерева от кожи охотника. Он ничего не может с собой поделать. Ему хочется преследовать этот запах ниже по телу мужчины, и это вырывает из его горла сломанный стон. Это такое незаметное движение, и даже более не заметный звук, но этого достаточно для того, чтобы сдвинуться из чего-то совершенно платонического в более интимное. Особенно после того, как Джеффри вздрагивает. Эта дрожь — не отказ, но это также не взаимность, потому что Джонатан твердо уверен, что Джеффри, ровно как и он сам, не знает наверняка, что делать дальше. А от того, как он на пробу кладет руку на поясницу Джонатана, дыхание перехватывает по совершенно новой причине. «Это странно, — неясно думает Джонатан, — держать кого-то вроде Джеффри так близко.» Они практически одного роста, и охотник широкоплечий и мускулистый, наполненный жизнью, теплый от крови. Джонатан вздыхает около его шеи, пытаясь впитать больше этого мужественного, яркого запаха кожи. Он открывает рот, готовый к… К чему? Облизнуть его? Поцеловать его шею? И затем он чувствует это. Голод. Его клыки пульсирует внутри рта, губы складываются в непреднамеренный оскал, и он незамедлительно отпрыгивает прочь, морщась в попытке спрятать зубы. Ему требуется мгновение, чтобы собраться, и когда это происходит — Джеффри на него не смотрит. Джеффри держит выражение лица тщательно вышколенным, а Джонатан, что же… Ощущает импульс ударить что-нибудь? Он мог бы ударить себя. По лицу. Джеффри разглаживает невидимые складки на своем пальто, пока его лицо краснеет на несколько бесконечных секунд, и аккуратно произносит: — Слушай, я… Я очень сочувствую твоей потере, Рид, — Джонатан мигает, разом понимая, что охотник расценил его отступление в корне неверно. — И спасибо… За то, что, ну, вернул арбалет. Я… Я скучал по нему. Тем не менее, Джонатан распознает его слова верно: возможность удалиться. Если он этого хочет. Видите ли, он мог бы просто покинуть его. Ему никогда бы не пришлось даже думать о том, насколько близко они подошли… К чему бы то ни было. Но затем он замечает, с какой предельной осторожностью Джеффри держит себя, и выпаливает: — Как твои дела, охотник? Он целится в правильную сторону, но звучит бездыханным, и Джеффри смотрит так, будто ему задали глубоко философский вопрос. Это помогает доктору немного прийти в себя, почувствовать себя больше человеком, нежели чудовищем, и он делает шаг вперед, пробуя снова: — В прошлую нашу встречу ты был серьезно ранен. Как проходит заживление? Джеффри выгибает бровь дугой, взгляд брошен в сторону, словно он ожидает розыгрыша. — Все… В порядке. Я просто… — он не выглядит уверенным в хороших намерениях Джонатана. — Швы заноза в заднице… Джонатан кивает. Прежде, чем он успевает подумать дважды, он предлагает: — Я могу взглянуть на них, если хочешь. Это имеет смысл. Он же доктор. И Джеффри не нужно будет ездить в госпиталь. Он абсолютно точно не цепляется за любую возможность остаться подольше, говорит он себе, хотя знает, что ему просто нужно немного времени. И потом он, может быть, перестанет вести себя как школьник со своей первой влюбленностью. Может быть. После слишком долгого удара сердца, Джеффри бормочет: — Конечно, — и снимает пальто с гримасой. От движения, похоже, натягиваются швы, и Джонатан подходит помочь. Он оставляет пальто аккуратно сложенным на столе, пока Джеффри расстегивает пуговицы рубашки. На одной из повязок есть маленькое пятнышко крови, но оно не свежее. Джонатан разматывает бинт слой за слоем, чтобы проверить швы, стараясь не слишком откровенно разглядывать мужчину. Это достаточно сложно. Последний раз, когда он видел Джеффри полуголым — он был по локоть в его внутренностях, поэтому ему было не до мягких темных волос на мускулистой груди, но вот сейчас? Что же. У него пересыхает во рту. — Признаков инфекции нет. Она заживает просто прекрасно, — говорит Джонатан, выпрямляясь. — Однако, тебе придется какое-то время не снимать швы. Для перестраховки. Любопытный взгляд Джеффри буравит лицо Джонатана, но Экон отказывается смотреть ему в глаза. За последние пару месяцев вокруг него было слишком много кожи и запаха Маккалума, решает он. Вот почему ему так сложно не пялиться на тело охотника. Он привык. «Одержим» — подсказывает тихий голос внутри головы. — Как скажешь, — бормочет Джеффри. Он накидывает рубашку, но не застегивает пуговицы, очевидно не обеспокоенный своей обнаженностью. Вместо, он спрашивает: — Ты сказал что-то про обращение меня, не так ли? В госпитале. Мне это не почудилось. Сердце Джонатана спотыкается, но он удерживает выражение лица почти нейтральным. Он может солгать, но не делает этого. Он не хочет этого. — Ну, видишь ли, я не… Не думал, когда сказал это, — объясняет он с коротким, смущенным движением плеч. — Но я думал об этом там, в госпитале. До того. Когда ты… Когда мы… «Когда ты хотел убить меня.» — Почему ты этого не сделал? — требует Джеффри. — Я стоял перед тобой на коленях, Джонатан. Ты мог бы сделать что угодно. Почему нет? Джонатан еще раз пожимает плечами. От этого движения он чувствует себя моложе своих лет, будто бы он снова маленький мальчик, который терпит неудачу в объяснении своего крохотного проступка перед матерью. — Не думал, что ты простишь меня, — говорит он в конце концов. Джеффри все еще пялится на него, будто бы Джонатан это очень сложный пазл. Охотник спрашивает: — Тогда почему ты вообще задумался о такой возможности? Джонатан мешкает, но осознает, что это не та ситуация, в которой ты можешь сказать только половину того, что имел в виду. Нужно выложить все или ничего, поэтому он принимает решение. Язык словно не помещается во рту, когда он выкладывает: — Даже будучи смертным, ты был способен противостоять мне. Это… Впечатляюще, по меньшей мере, — однако это не самая важная часть, и когда взгляд Джонатана пересекается со взглядом Джеффри, само время, кажется, замирает. — Я просто чувствовал, что было бы… Хорошо… Иметь тебя. Иметь кого-то еще в этой жизни. Равного. Джеффри мигает. Он все еще застрял между тем, что Джонатан видит его как равного, и его желанием иметь его, как он откровенно выразился, и для него почти сюрприз, когда гладкие и прохладные пальцы Экона касаются щеки. Джеффри не заметил его приближения. Слова можно истолковать по-разному, но подобный жест, как и напряжение в яркой синеве глаз, предвещающих бурю, сложно понять неправильно. Джеффри открывает рот для слов, которые остаются непроизнесенными, сердце подпрыгивает к глотке, когда он готовится сам не знает к чему. К поцелую? К концу света? В этот момент он с радостью принял бы оба варианта, низведенный до мотылька, захваченного пламенем. Со стороны Джонатана, все достигает поразительной резкости, когда он наклоняется и целует Джеффри. Ничто не ощущалось таким настоящим для Экона в течение долгого времени. Последние несколько месяцев — будто вырезка из кошмара, но это? Это по-настоящему. Это приятно. Сейчас он ощущает себя таким же живым, как когда был человеком, а может и живее, жадным языком углубляясь в податливый рот охотника, влажный и такой горячий, что Джонатану хочется залезть в его кожу, жить в его костях. И как бы Джеффри ни ожидал этот поцелуй, как бы ни предугадал его, он не был готов к напряжению, с которым ответило его тело. Сначала, он осознает насколько все странное и новое: целовать кого-то с бородой, кого-то настолько же сильного, как он сам… Кого-то, чьи губы не теплые, но в то же время не холодные. И потом руки Джонатана обвивают его, глубокий стон вибрирует в груди, и Джеффри поддается этому блаженству, плавясь в объятиях мужчины и отвечая на поцелуй так, словно если он этого не сделает, то умрет. Их языки прижимаются друг к другу дразнящими маленькими толчками, и Джеффри притягивает Джонатана ближе, одна рука на талии, вторая цепляется за короткие, мягкие и темные волосы на затылке, стремясь углубить поцелуй. Он не хочет ничего, кроме губ мужчины и их томительного вкуса. Он едва способен сосредоточиться на дыхании из-за того, что Джонатан будто намеревается составить карту его рта. Его тело ощущается одновременно и горячим, и холодным, а потом случается худшее. Или может быть лучшее, Джеффри до сих пор в этом не уверен. Его губа цепляется за край острого клыка Джонатана, и он не способен объяснить, что случается дальше. В одну секунду, они стоят настолько близко, словно пытаются попробовать на вкус гланды друг друга, и в следующую Джеффри оказывается прибит между стеной за своим столом — и голодным обличием Джонатана. Вампир высасывает кровь из его рассеченной губы так сильно, что он стонет от неожиданного возбуждения и боли. Этот первый стон — словно прорыв плотины. Джеффри никогда не был особенно шумным во время секса, что связано с проведением своих подростковых лет в страже с почти полным отсутствием уединения, но прямо сейчас он ничего не может с собой поделать, его горло разрывает звуками, которые он едва узнает, когда Джонатан начинает посасывать и покусывать его шею. Джонатан аккуратен и старается не кусать слишком сильно, чтобы не повредить кожу, но от его языка, очерчивающего горло, охотник извивается и дрожит, неуверенный в том, хочет ли он убраться подальше или придвинуться ближе. Этого слишком много, слишком быстро, но Джеффри плевать. Он хочет всё это. — А вот это уже интересный поворот событий… — умудряется он сказать, бездыханный. От мрачного смешка Джонатана около уха по позвоночнику пробегает теплая дрожь, а его кожа покрывается мурашками. — И в самом деле интересный, — отвечает Джонатан, ровный голос обратился настолько глубоким и теплым, что от него охотник выгибается, предлагая всего себя. Охотник настолько восторжен, что только после того, как расстегнутая рубашка упала с плеч, он замечает, что Джонатан раздевает его. Джонатан останавливается, его большой палец около пуговицы брюк Джеффри, с вопросом, повисшим в воздухе. Джеффри думает остановиться. Он знает, что сможет. Но вместо этого, с приспущенными веками, с кровоточащими от поцелуев губами, он просит: — Коснись меня. — Блять, — давится Джонатан, проворно двигая пальцами. Джеффри сбрасывает штаны и притягивает руку Экона туда, где он твердый, влажный и, ох, такой горячий в ладони Джонатана. На долгий момент Джонатан теряется в том, что собирался сделать, весь его мир сосредоточен на линии жара, скользящей в его ладони. Его мысли затуманены осознанием, насколько Джеффри возбужден, как он абсолютно не осознанно толкается бедрами в кольцо его пальцев, как его дыхание смешано с судорожными вздохами и самыми восхитительными стонами. Джонатан сжимает пальцы сильнее, осознающий только то, что если бы он мог, то занимался бы только этим всю ночь напролет. Джеффри, однако, не так отвлечен, как Джонатан, и он крайне недоволен перспективой быть единственным голым человеком в комнате. Он начинает отбрасывать одежду Джонатана торопливыми движениями, но это не так-то просто, так как Джонатан, похоже, очень большой фанат слоёв, когда дело касается одежды, и вдобавок продолжает пытаться поцеловать губы, шею и плечи Джеффри. Ну, Джеффри полагает, что, когда речь заходит о вмешательствах, бывало и хуже. Как только Джонатан замечает, что пытается сделать Джеффри, то ставит томительный поцелуй на челюсть охотника и говорит голосом, полным веселья: — Секунду… И, «Ладно, я могу подождать секунду», — думает Джеффри, пока смотрит, как Джонатан делает шаг назад и срывает с себя вещи одну за другой. Он не настолько аккуратен с собственной одеждой, как с одеждой Джеффри, его дорого выглядящее пальто, галстук и жилетка падают на пол без повторных взглядов. Джеффри, однако, бросает взгляды, особенно когда исчезает рубашка Джонатана, открывая бледную и мягкую кожу. — Господи… — говорит Джеффри бездыханно, протягивая жадные до касаний пальцы к широкой груди Джонатана, проводит по ней сверху-вниз, твердые светло-розовые узелки сосков щекочут его ладонь. Джонатан берет руку Джеффри, а затем подносит к собственному рту и проводит языком от середины ладони — и до кончика указательного пальца. Затем опускает его руку вниз, между телами, и говорит, наполовину умоляя, наполовину — приказывая: — Коснись меня… Джеффри молча повинуется, обводя мягкие волосы на худом животе Джонатана, пока он ни достигает зазора между телом и брюками, и за ним — усилившиеся натяжение эрекцией. Он вытаскивает член — плоть бархатно-мягкая, потемневшая от крови, и он медленно оглаживает его, сжимая плотнее у основания, и прокручивая и оттягивая у головки. Джонатан издает самый красивый звук, когда Джеффри ласкает его, от этого дребезжащего стона у Джеффри загорается кровь, и он притягивает доктора для беспорядочных поцелуев. Джеффри задается вопросом, невнятно, когда же он решил, что это произойдет, потому что как только руки Джонатана обхватывают его крепкие ягодицы, возникает ощущение, будто этого итога он ждал долгое время. Это ощущается правильно. И он не хочет останавливаться. Джонатану не приходится просить Джеффри повернуться. Все, что ему требуется сделать — растопырить пальцы, как бы прощупывая почву, и Джеффри поворачивается, с таким засевшим в костях спокойствием, какое он не испытывал долгое время. Он незнаком с этой частью, но примерно знает, чего ожидать. Болит намного меньше, чем подразумевают слова «брать в задницу», но это все равно, как он и предполагал, вынуждает его чувствовать открытым и уязвимым. Он думает, что это идет в комплекте с тем вниманием и той заботой, которые Джонатан ему посвящает. Джонатан разрабатывает его пальцами так тщательно, что Джеффри чуть ли не всхлипывает, уткнувшись в руку, которой подпирает стену. «Джонатан хорошо владеет своими руками. Вероятно, в ином случае он не был бы таким уважаемым в своей области» — думает Джеффри с изумлением, пока мужчина повторяет поглаживания простаты, будто бы стараясь заставить охотника производить больше шума. Словно сам Джонатан недостаточно громкий за них обоих, стонущий наполовину сформированные слова и проклятия, прижимающийся пульсирующим твердым членом к изгибу ягодицы Джеффри, пока подготавливает его. Джеффри вот-вот сойдет с ума, дикая часть в нем внезапно оживает от осознания, что его хотят настолько открыто. Он ощущает себя непристойным, будучи растянутым на пальцах Джонатана, обнаженным и хрупким, грязным в самом хорошем смысле этого слова, но это практически всепоглощающее чувство затмевается ощущением того, как Джонатан подстраивается и медленно погружается в тело Джеффри. После этого звучит не очень много слов, ведь все, что необходимо сказать выражается через то, как их тела объединяются и ищут друг друга, каждый толчок — обещание, каждый поцелуй — клятва. Это настолько интуитивные действия, что Джеффри кончает так, будто этот оргазм из него выбили. Может, так оно и есть: Джонатан вбивается в него беспощадно, пальцами сжимая влажный член охотника. Джеффри стонет протяжно и громко, когда переступает через грань. Он толкается назад, принимая член Джонатана глубже, и изливается в его кулак, тепло и вязко, и это лучшая вещь, что он когда-либо ощущал. Джонатан теряет контроль от оргазма Джеффри. Он может ощущать его вокруг своего члена, может слышать в крови, проносящейся по венам охотника, в хриплых, гортанных стонах. И, больше всего, он может учуять это: мускусный запах его возбуждения, его пот, и когда он кончает… Джонатан прижимается губами к плечу Джеффри, целуя влажно и беспорядочно, заглушая свои стоны и хватая мужчину за бедра так, словно совершенно забыл о недавней серьезной операции, которую тот перенес. Он погружает себя в Джеффри неровными движениями, пытаясь максимально углубиться, и доводит себя до финала широкими мощными толчками. — Блять, Джеффри… — стонет Джонатан, когда волны утихают, и трясется от оголившихся нервов. Он скользит дрожащими руками по влажной коже, и Джеффри откидывается назад, кладет голову на плечо Джонатана, пока Экон касается его и тычется носом в шею. Намного позже, оба мужчин будут думать об этой внезапной потере самоконтроля со смесью удивления и стыда, но прямо сейчас они чувствуют себя так, словно весь мир выровнялся. Словно все в порядке, хоть на какое-то время. В коридоре Хорасу, которого выдворили из офиса Маккалума после того, как он застукал их с доктором Ридом в необычайно интимном объятии, приходится за шкирку удерживать Джонсона, чтобы приберечь новичка от прохода дальше по коридору и передаче Маккалуму запрошенных докладов. Документы, все-таки, могут подождать.