Save destiny

      Дыхание уже длительное время нельзя назвать нормальным, а легкие ожесточенно атакуют с двух фронтов — ноги вечно непроизвольно срываются на бег, постоянные перемещения высасывают весь воздух до того, как организм восполнит нехватку; кажется, что с этой «стадией вакуума» можно и рухнуть где-то без сознания в лучшем случае. Я никак не могу остановиться, хотя преследователи сильно не торопятся, словно хищники, мучают свою жертву — они идут быстрым шагом, иногда теряя меня из поля зрения и разделяясь, обыскивая закоулки и, стоит им найти преступника, передают друг другу координаты. Это ужасно, выматывает неимоверно и уже давно потерян счет времени. Сколько я так бегаю от этих псов? Десять минут? Час? Такое ощущение, словно все три. Хочется стать маленьким ребенком, упасть посреди дороги, начать капризничать и закатить истерику, сжать часы где-то в крепких объятиях, спрятать их в кулак для «угадай в какой руке» или просто убедить их отстать и попробовать стать счастливым. Что я сделал такого?! Я убил человека, но ведь, даже если это не принесет того результата, что мне нужен, если подвергнет опасности кого-либо другого, я обязательно исправлю это! А даже если и так, ну есть у меня часы, и не положено их забирать, судьбой посчастливилось; если бы не мой отец, вы, шавки, даже не имели бы такую работу, а гнили как все простые смертные даже не мечтая о путешествиях.       Локации сменяются одна за другой. Вот я посреди оживленной толпы в подземном пространстве метро, приходится растолкать пару человек, я оборачиваюсь на мгновение и пулей несусь к выходу, игнорируя недоброжелательные возгласы и бурчание. Пару минут передышки за углом ближайшего здания, я точно знаю, что хвоста все еще нет, но фантомные отголоски шагов, словно эхо, разносятся по черепной коробке, растирая и без того потрепанные нервы в пыль, их с каждой секундой все меньше и меньше. Несколько секунд ада (у них точно есть какое-то противоядие или улучшенная модель часов, иначе я не могу объяснить полное отсутствие страданий этих персон) — и я появляюсь на крыше высотного здания. Если бы не погоня, я бы наверняка потратил несколько минут не слишком драгоценного времени на созерцание данной картины в огненных и персиковых переливах, с высоты это смотрится как нельзя лучше; но сейчас мне просто нужно успеть выбежать на улицу, а, иначе, перемещаться куда подальше. Немного пробежки по лестничному пролету, что все никак не закончится, и в лицо выдыхает не самый чистый от выхлопных газов, но вполне освежающий порыв ветра. Беспорядочные попытки найти кого-либо, кто не откажется приютить ненадолго подозрительного парня, что носится сломя голову в одних лишь спортивных штанах и футболке по осеннему охлажденному Сеулу, приводят лишь к очередному нажатию на металлический курок часов, и я думаю, будь живыми — пребывали в таком же шоке и истощении, как и хозяин. Свет солнца сменяется все тем же окружением зданий, все люди исчезают в радиусе ста метров и неудивительно — время одаривает сомкнувшей над городом крылья ночью, а ледяной, пронизывающий иглами, дождь прорезает сухую тонкую ткань домашней одежды темнеющими пятнами. Я забегаю в одну из узких улочек не разбирая внешний вид локаций из-за податливой, но плотной стены дождя и натыкаюсь на тупик; позади шаги, и мне не понять — это лишь мираж, или за мной действительно идут. Стена, теперь уже осязаемая и твердая, заставляет развернуться, и увидеть в нескольких метрах два силуэта. Один делает несколько шагов в мою сторону, и мне стоит переместиться, выжать из часов очередную порцию временных чудес, но тот, что позади шавки, слишком завлекает мое внимание. Он не является ни одним из тех, что меня преследовали, а сейчас разделились. Незнакомец вроде и грозной, но, почему-то, не вселяющей страха преградой скрывает часть и так незначительного света, что несчастной полупрозрачной струей проникает в переулок, не способный осветить все как следует. Что он собирается делать? Чего ждет?       Пес было раскрывает свою пасть, чтобы продолжить нести свою псевдо-заинтересованную тираду о моих деяниях, его рука тянется к кобуре, прикованной к кожаной поверхности ремня, а мой взгляд, что устремлен прямиком за его спину на неизвестного, наблюдает интересный поворот событий. Второй быстро оказывается рядом, завидев ствол, и валит парня в дорогом костюме и очках на, кажется, растворившийся в таком количестве жидкости, асфальт, прикладывая головой о плоскость несильно. Достаточно для потери сознания, но не для летального исхода от пробитой черепушки и хлещущей во все стороны крови. Грабитель, маньяк или просто неравнодушный?       Теперь же парень приближается ко мне. Глаза привыкают к полумраку, плотной стене капель и, еле как, но я могу увидеть его взгляд, в котором смешались и удивление, и сопереживание, и спектр этот играет такими красками за считанные секунды, что поразительно, насколько его глаза чистые и искренние. — Ты в норме? Ты промок весь! — юноша спешно стягивает с себя кожанку, оставаясь в серой толстовке, а меня заворачивает в хоть такое, но, тем не менее, тепло, не успел я даже еще хоть что то сказать ему. Хотя и смысла нет сейчас строить из себя недотрогу, самодостаточного человека, и просто тянуть резину, отвергая чужую помощь. Она мне несомненно нужна именно сейчас, и, если этот парень готов мне ее дать — судьба сжалилась надо мной, — По дороге расскажешь, что у нас тут за террор в городе процветает, а пока — идем, тут недалеко. — Обязательно, спасибо большое за помощь. — Да не за что! Я бы не простил себе, если бы на моих глазах кого-то убили. Ты как, не сильно напуган? — крепкая и теплая, не смотря на погодные условия, ладонь обхватывает предплечье и тянет за собой, просто для того, чтобы не потерять снова и убедиться, что я доберусь до безопасного места, однако удивленный взгляд сканером проходится по всему мне и задерживается на предмете в руках, когда я прошу остановиться и подбираю ту самую пушку, вытягивая до конца из крепления. Она выглядит как дешевая игрушка или, в крайнем случае, бутафория для очередного фильма о будущем, а может эта игрушка запросто воплотить в жизнь то, о чем неосведомленные люди этого времени могут лишь мечтать.       Парень не спрашивает ничего, оставляет все разговоры и расспросы на потом, а мы направляемся к одной из соседних высоток, прямиком к нему домой. Это всего лишь чуйка, но я не боюсь его, этому крепкому парню, что практически может смотреть ровно мне в глаза своими чистыми и честными, что сейчас смог, буквально, спасти незнакомца в трудную минуту, и ему хочется довериться.

***

      Чай со вкусом лесных ягод обжигающе проходится по пищеводу, отдаваясь приятным теплом во всем теле. Моя чуйка меня не обманула, и сейчас Хосок с усердием растирает мои волосы мягким полотенцем, снимая с них всю лишнюю влагу, а сухие, любезно предоставленные юношей толстовка и штаны, что держатся на мне лишь благодаря шнурку в области пояса, помогают наконец согреться и дать телу состояние покоя. О том, что шавки не могут пройти в чужое жилье — только с разрешения хозяина — я узнал случайно и все время побега рассчитывал найти такую великодушную персону. Мы познакомились с Хосоком, и он оказался очень даже милым человеком, несмотря на внушающую настороженность внешность. Он все так же не пытался интересоваться тем парнем в костюме, хотя я и видел в его глазах любопытность и нерешительность сразу. Вынашивать в себе все свои переживания становится сложно день ото дня, а продолжается это уже не меньше месяца. Мне хочется довериться этому человеку, даже если он подумает, что у меня проблемы с головой, и приложить меня так же, как и того бедолагу, все же, кто-то успел. — Это не было покушением, — после длительного молчания подаю я голос и точно знаю — Шин понял, что это мой запоздалый ответ на его поспешные выводы, хотя, как иначе это могло смотреться со стороны, — За мной гоняются и хотят поймать. Забрать это, — я ногтем пару раз постукиваю по стеклу часов на запястье, опуская после руки на колени и более расслабленно устраиваюсь на мягком стуле, пока старший продолжает свои манипуляции с моими прядями, а сам тише проговариваю последнюю фразу, — И наказать за перемещения во времени.       Уверенность испаряется с каждым словом, и я даже задумываюсь, расслышал ли он предложение до конца. Но он расслышал, я понимаю это по оглушающей тишине; он не смеется — это радует. Хосок подбирает слова, задумывается так, что даже руки вместе с полотенцем убирает от меня, делая сначала шаг назад, а после обходит, занимая стул напротив, неосознанно повторяя мою позу, словно отражение. Он смотрит внимательно и серьезно. — Для чего? — И ты мне веришь? — я не могу не удивиться, и не ответить вопросом на вопрос. — Я видел тебя до того, как ты забежал в переулок, видел, как ты появился из ниоткуда, держась за свои часы, и держался за них в том переулке. Я сначала думал, что мне привиделось и я не разглядел, как ты выбежал из здания, но, получается, что все это было реально, — молчит, ждет от меня хоть какой-то реакции, и, как только киваю, продолжает, — Так для чего? Какая твоя цель, этих перемещений? А еще, почему ты не исчез там в переулке? Готовился ведь. — Мне стало интересно, что ты сделаешь с тем парнем? Сам не знаю, если честно, не могу объяснить. Надеялся, скорее всего, что твое появление так и обернется, — обвожу демонстративно помещение рукой, и парень понимает, кивает в ответ так же, как и я, — А цель… Я хочу попробовать уберечь родителей от аварии, но пока обе попытки прошли не так хорошо, как я хотел. Провалились полностью, я бы сказал.       Я рассказываю произошедшее с самого начала, веду повествование с событий месячной давности, а собеседник превращается в увлеченного слушателя, даже, безмолвного психолога, отчасти, потому что мне становится все легче и легче с каждым эпизодом рассказа, а мысли, что так давно были затуманены и пребывали в хаосе, наконец проясняются, отбрасывая все переживания. Он верит мне безоговорочно, хоть и знакомы мы всего ничего, и это помогает раскрыться еще больше. Хосоку хочется верить, и хочется, чтобы Хосок стал близким другом. Кажется, он чувствует тоже самое. — Я хочу разобраться, что произошло с тем человеком. Может, это не правильно, это не мое дело, и вообще я должен продолжать жить после аварии, но, раз есть возможность — я просто не могу упустить ее. Я постараюсь защитить этих людей. Их лишь несколько, и просто не может не получиться, главное — пробовать, — я сам не замечаю, как под конец моего монолога в уголках глаз скапливается влага от всего: от переизбытка эмоций, от внезапного освобождения, от очередного прокручивания своей не самой счастливой истории, да от той же усталости — но я лишь стираю ее рукавом толстовки и снова смотрю в глаза напротив, что молчаливо поддерживают меня все это время. Никаких слов или действий не нужно, чтобы я освободился, и Шин прекрасно чувствует это, потакая моему желанию, — Я могу остаться у тебя на ночь? — Конечно я тебя не выпущу сегодня никуда. Я приготовил тебе постель. Отдохнешь, завтра все-таки поешь, и только тогда снова будешь пробовать вернуть все на свои места, — я вижу в его глазах тревогу и печаль, но Хосок улыбается, и это заставляет почувствовать себя наконец в полной безопасности.

***

      Впервые за все это время я чувствую себя бодрым и в приподнятом настроении, не смотря на то, что проснулся я посреди ночи. Тело движется само по себе, безжалостно отстраняя меня от мягкой поверхности дивана. За окном — все еще кромешная тьма ночи и ни намека на рассвет, а в квартире — ни звука. Интерьер чужой квартиры весьма уютный, а вечером я был настолько подавлен, что даже не заметил этого. Комнаты просторные и обставленные так, словно тут живет вовсе не один человек — сложно так любить свою обитель, в какой-то мере берлогу, когда тебя никто не ждет вечерами и нет, ради кого был бы смысл добавлять все эти мелкие, но такие значимые безделушки. У него есть девушка? Вполне возможно, и это замечательно! Каково это, встретить соулмейта и не видеть ночью ужасный подарок судьбы?       Мои сны давно перестали повергать меня в ужас и панику, они для меня были как фильмы последние пару лет, а после потери близких различная ерунда по типу темноты, отвратительных силуэтов и ситуаций или проявлений собственных фобий и вовсе теряет какую-либо значимость. В нашем мире потеря самообладания — нередкая проблема. Люди мыслят пессимистично и иногда даже накладывают на себя руки, стремясь избавить себя от мучений. Не всем везет привыкнуть к такому и в тридцать, и в пятьдесят лет, но мне посчастливилось гораздо раньше.       Дверь в комнату старшего приоткрыта, пропускает в коридор тонкую полосу света, а тело все так же не слушается предостережений разума. Его не заботят ни личное пространство, ни мораль. Я останавливаюсь рядом с кроватью и, проснись сейчас парень, будет сложно объяснить, что я удумал. Ему снятся кошмары, судя по мимике, он жмурится, морщится, а иногда едва заметно вздрагивает. Я навожу оружие на голову своего спасителя и стою так около минуты, все продолжая борьбу тела и разума. Это нужно, раз теперь есть возможность! Но, разве же я смогу найти себе такого человека еще? За один вечер, за эти жалкие несколько часов, я, буквально, посчитал его своим другом, и будет глупо и опрометчиво поступать именно вот так.       Вдох. Выдох.       Ствол опускается, так и не расправившись со своей целью, а я возвращаюсь в мягкую, уже слегка прохладную постель, быстро утопая в тягучем сне.