Gassa d'amante — королева узлов

Давай вспомним, когда всё в тебе начинает меняться. Первое осмысленное — ты идешь на тренировку к установленному времени и видишь издалека, что его жена вернулась. Она вгрызается в мужа губами и руками, едва он выходит из машины, и ты чувствуешь. Впервые. Что-то.  Странное, неприятное, скрипучее. Очень глубоко то ли в груди, то ли в животе, какой-то сгусток размером с подкожного жука, ползающего без четкого маршрута. Паразита, умеющего сливаться с окружающей средой. Ночью не спишь потом, впервые зачем-то думаешь про его губы. Про то, что происходит в доме сорок восемь, ближайшем к лесу. Что там в спальне и скрипит ли кровать.  Тебе становится очень стыдно. Решаешь, что прикипел слишком, вцепился в друга, переборщил, надо легче, спокойнее, без давления.  В следующую встречу думаешь: ну всё, жука задавил, избавился.  Упорно потом не замечаешь и глушишь вплоть до вечера в конце августа, когда впервые не способен прийти в назначенный час на тренировку. Тогда служебная машина останавливается у твоего дома, офицер поднимается на веранду и стучится в дверь. Тебе слышно, как он спрашивает, где ты, а твоя мать оскорбительно интересуется, что ты натворил. Полицейского она впускает, и тот поднимается к тебе, забитому в угол комнаты с разбитой губой. Ты на него не смотришь — стыдно, что не смог ответить даже нетрезвому брату, а страж порядка стоит в дверях с минуту, потом проходит в комнату и, словно зная тебя как облупленного, вынимает альбом из-под твоей подушки. Стоит ему выйти из комнаты и начать спускаться на первый этаж, ты, мальчик, почему-то пугаешься за него, резво подскакиваешь, устремляешься следом. Потому и видишь всё-всё, что потом происходит. И слышишь тоже. Отцовские бутылки падают со стола, разнося едкий запах спирта и устилая кухонный пол зелеными осколками, — полицейский сносит их сметающим движением одной руки. Югэм, испачканный разлитым соджу и кусками свинины из опрокинутой тарелки, пытается встать из-за стола и оказывается брошен обратно цепкой хваткой офицерских пальцев, растягивающих ворот братской голубой рубашки. Твой офицер садится на свободный стул так, чтобы видеть всех, включая застывшую у раковины мать. — Если вы ещё хоть раз его тронете, я вас засужу. — ты не узнаешь голос. Этот тон, холодный, стальной, с затянутыми саморезами в отсеках для пауз. — Ты бы не лез в нашу семью, молокосос, — а отец храбрится, вальяжно разваливается на стуле, поддатый, пропахший потом и соевым соусом, — иди за порядком следи. — Я предупредил. Лишитесь родительских прав в два счета. — И дальше что? Ты о нем подумал? Без семьи ой как несладко живётся. — Он не пропадёт, будьте уверены. — Да ты что? — отчим крякает псевдоуверенно, мазнув взглядом по старшему сыну и кратко обернувшись к женщине. — Ты моего пасынка плохо знаешь, офицер. — А вы — мир. — разрезает его стальной каркас, поднимаясь из-за стола металлическим навесом с автоматическим наведением. Молодой, хорошо сложенный, для многих ещё зелёный, а всё равно страшно смотреть, как воля превращает в пилотируемую машину боевого класса. Страж порядка с грохотом опускает твой скетчбук в центр опустевшего стола, откидывает обложку — пружины легко позволяют — двигает ближе к мужчинам, а руки упирает в стол, закрывает собой все окна за спиной. — Это импрессионизм. Искусство. Творчество. — взгляд прямой, прицел точный. — Ваш сын умен и талантлив, убьете в нем это, я с вас не слезу. Увижу его с синяками, славу себе заработаете на три поколения вперёд. — выпрямляется, и всем в дар — твердый взгляд сверху вниз. — Я молодой, но поверьте: очень способный. Дважды повторять не буду. Судья предупредил. Молот — бах — отодвинутый резко стул.  А потом помнишь, мальчик, стальные глаза в тот момент, когда он выходит из кухни и в узком коридоре сталкивается с тобой?  Былая корица горела смесью приправ на основе куркумы, пряная карри с резким характерным ароматом, и ты всё это видишь, чувствуешь.   У мужчины грудь вздымается, лицо кажется высеченным на камне, и, когда он покидает дом, всё, что тебе хочется в жизни, это прилагаться к нему. Не потому что он защищал. Это тебе не понравилось. Не хотелось быть таким уязвимым, нет. Дело в чем-то другом, помнишь? Ты уже не можешь упорно не замечать размножающихся жуков, убить которых не получается. Хочешь, чтобы все знали, что он проводит с тобой время, забирает из школы, учит драться и доверяет дополнительный ключ от гаража.  Хочешь, чтобы все были в курсе, что вы связаны, имеете друг к другу отношение. Когда он уходит, родители про тебя напрочь забывают, обсуждают его выходку и угрозы, а ты поднимаешься к себе, снова забиваешься в угол и представляешь зачем-то, что полицейский этот — твой отец. Или старший брат. Хорошо бы, да? Жил бы в их с женой доме, воспитывался в любви и чести, совсем другим, может, вырос бы; счастливое детство и давно забытое желание возвращаться домой. Помнишь, что почувствовал, когда перестал фантазировать и вспомнил, что он тебе не отец?  Верно. Облегчение.  Что не брат?  Благодарность. Скажешь, почему, мальчик? Ты же к тому моменту уже давно понял, что он потрясающий человек, вы же столько разговаривали, столько друг про друга к тому времени уже выяснили, тебе он понравился изнутри, ты даже на возраст внимания не обращал. Тебе так комфортно было с ним, гармонично, вы обсуждали супергероев и неуклюжее вмешательство американцев в войну во Вьетнаме, пересматривали Спортивную Олимпиаду в России и вспоминали культурные стереотипы хорошо известных стран. Ты узнал, как он смеется, научился смешить и улыбаться сам. Ты плакал перед ним, когда было невмоготу, стыдливо валился без сил после тяжелых тренировок, по-детски капризничал, не желая принимать душ, и по-хозяйски открывал его холодильник, когда был жутко голоден. Он говорил «и мне», и ты искал спокойно, варил или жарил на двоих, пока он сидел за кухонным столом, наблюдая за айдолами на экране телевизора, и недовольно отзывался о текстах песен. Так почему бы не мечтать быть ему сыном или братом. Классно же, ты бы купался в любви, ты бы… Стоп. Всё уже, подловили. Нашли ключ-слово на «л». Ее первые отзвуки — стеснение и тревога — новый жук. Поселился чётко в животе паническим стыдом, дрейфующим по туннелям кишечника. У него свой окрас, своя призма, свой устав. Громадное насекомое. Оксюморон, кстати. Полностью передает всю суть: сплошная нелепость и сочетание противоречащих друг другу понятий. А помнишь, мальчик, как за одну поездку в машине у тебя что-то сделалось с глазами? Насекомое и туда добирается, и ты буквально видишь, как внутренняя красота, ранее обнаруженная тобой в этом офицере, вдруг разрастается, занимая и наружность, оккупирует сродни вторжению, к которому ты не был готов. Помнишь, помнишь, помнишь.  Эй, мальчик, не молчи! Вспомни волосы на по-мужски статных руках, крепкие ладони на кожаном руле, как пальцы отстукивали ритмы на светофорах, а ты тянешься, тянешься, тянешься, аж корпус ведет ближе — влиться в этот бит, дотронуться, рассмотреть форму ногтей, приложить свою ладонь, сравнить, узнать разницу, вплести пальцы в пространство между чужими, проверить, как это будет смотреться. Офицер подается вперёд — с панели взять телефон, а ты за всем пристально следишь, как бойцовский пёс, сверкая разинутой пастью и одержимым взглядом: изгиб поясницы, ниже — пояс форменных брюк — красиво затянут ремень, рубашка льнет к талии, ткань так гармонично собирается внизу живота, верхние пуговицы расстегнуты, потому что страж порядка уже закончил на сегодня сторожить. Господи, какой же он… Договаривай, мальчик, не бойся. Ну же! А ты не стал, отвернулся испуганно. Жуки ползают, а ты давишь вместо них незаконченные вопросы, сгребая трупы под пассажирское сиденье. А потом, помнишь, тренировка и чёртов душ, где ты впервые задумываешься о том, что стоишь обнаженным там, где каждый день бывает обнажен он. Тебя, рисующего в стиле скульптур Родена, насекомое тут же снабжает грифелем мысли, холстом роговицы под закрытыми веками, и внутренний художник рисует обнаженного офицера с горячими прозрачными лентами по телу — с каштановых змей по скулам, крупной шее, водоемам ключиц — и дальше по груди, вдоль этих сильных рук, к широким бедрам, ничем не затянутому поясу, и снова дальше, и дальше, и дальше, — господи! — ты распахиваешь глаза, роняя карандаши, и смотришь испуганно на изрисованный холст — собственное смазанное паром отражение в небольшом зеркале у правой стены. Дышишь, как гончая после забега, хватаешь воздух ртом, глотаешь безропотно стекающую в уста воду и думаешь. Думаешь, какой же он… Какой же он… Ну! Не договариваешь опять. Одеваешься, вспомни, приходишь на кухню, где страж уже расставил лапшу с рисом, а ты под какие-то новости ничего толком не можешь съесть, едва сжимая палочки, а взгляд так и просится вправо. Где он. В белой футболке. Жует, крася прозрачным бульоном губы, и поднимает голову к телевизору. Для тебя и звуков-то уже нет. Только рой насекомых и рассыпанные карандаши под ногами, складывающиеся в одно очевидное слово.

К Р А С И В Ы Й

А потом, словно на спинах муравьёв, переползает в

П Р И В Л Е К А Т Е Л Ь Н Ы Й

Не всё ещё. Следом:

Н Е В Е Р О Я Т Н Ы Й

И всё с большой буквы, чтобы ты наконец заметил. Как вдруг:

С Е К С У А…

Эй, мальчик! Дыши! Ты и дышишь, разрывая легкие, когда бежишь в тот день домой. Потом недели две или сколько, напомни, смотришь и смотришь — любуешься, думаешь и думаешь — осознаешь, бежишь и бежишь — пугаешься. Насекомые плодятся катастрофически быстро, и ты в них погряз. Давишь, изводишь, трупы сбрасываешь в постель, горячую ванну и альбомы, притворяясь, что ласкаешь и рисуешь не себя теперь… …с н и м! Это же не кино, думаешь, в котором мальчик и мужчина опускаются до мужеложства, потакая своим соблазнам и потаенным желаниям. Откуда им вообще взяться, этим желаниям, когда секс в твоих мыслях максимум на пару минут в постели, просто потому что что-то там внизу живота назревало, копошилось, требовало что-нибудь представить, чтобы отпустило. Ты помнишь, что до семнадцати вообще представлял, помогая себе рукой? Фрагменты откровенных сцен из фильмов. Ты же художник, правильно, у тебя все рисунки на сетчатке, ими пользовался. А теперь… никаких фильмов, теперь один облик на всю роговицу. Новые мысли по всем полотнам. Ты ругаешь себя, причиняешь боль, там, внизу, чтобы выдернуть их, чтобы вышли с белёсой массой и подохли. А они не дохнут, только вниз живота сползают, утяжеляют, стирают окончательно обнаженные сцены из фильмов, заменяют холстами из душевой кабины и собственным стыдливым отражением в призрачном зазеркалье, куда ты запираешь себя на месяц. Сбегаешь. На корню срезаешь все ваши встречи, тренировки, говоришь ему, что нужно готовиться к тестам, даже глаз не поднимая, уходишь, глотая со слюной этот его запах, теперь, кажется, ставший твоим личным афродизиаком. Эй…мальчик. Ты помнишь, как впервые понял, что такое тосковать? И быть готовым выть. Со второго этажа школы тайно смотреть, когда проедет определенная машина. Из-за угла наблюдать, как вечером он паркуется у дома, поправляет форму и активирует сигнализацию. Копить вопросы и темы, которые хочется обсудить. Желать оказаться на кухне и слушать ворчливые речи в низкой тональности. Рисовать грифелем по роговице его фигуру. Бить по двуручной подушке для отработки ударов, которую он купил специально для твоих тренировок. Чувствовать его руки, грубо поправляющие твою стойку. Слышать, как он смеется над тобой без тени злорадства, потому что ты забавно кряхтишь, когда выбиваешься из сил. Ты не выдерживаешь. Начинаешь ходить в кафе за компьютерным клубом, зная, что он с напарником часто заезжает туда во время патрулирования, берет кофе с молоком, два сэндвича с курицей и выходит, снова забираясь в машину.  Ты сидишь у окна напротив входа, делаешь вид, что не замечаешь его прихода, но потом всегда рассматриваешь профиль, запоминаешь, в каких он сегодня ботинках, считаешь людей, которые с ним здороваются, злишься на официантку, передающую ему кофе, на ее зубы и собранные в аккуратный хвост волосы. На хорошо подвешенный язык, приятный смех и, в конце концов, ее пол. Полностью отличный от твоего. А потом помнишь? Первое ноября. Ты утыкаешься в свой альбом, притворяясь как всегда, что совсем его не видишь, и чуть не давишься воздухом, когда над головой раздается этот голос: — С днем рождения, Чонгук. Вокруг ничего, кроме крепкого одеколона и сильных рук, опускающих на твой стол чай с бергамотом и коробку с четырьмя пирожными в виде корзин, которые тебе так нравятся. Ты поднимаешь голову против воли и у неё на поводу одновременно. И выдаешь себя с потрохами. Ничего нет разговорчивей взгляда. Ты же сам когда-то по нему догадался, что офицер жену свою не любит.  Ты же сам на взгляде и прогораешь. Полицейский в тот день смотрит так, словно вторгается в тебя без ордера, переворачивает внутри всё вверх дном, вынимает секреты, находит отпечатки, собирает улики — работы внутреннего художника, совсем-совсем отличные от роденовских. Более…самобытные, да? Чудесное слово, мальчик, чудесное. Собственный быт твоего убежища как на ладони — смотри, разбирай, составляй опись имущества, опечатывай. Всё. Пойман с поличным. Никакого алиби у тебя, мальчишка. А у него, офицера, карателя твоего и спасителя, ничего по лицу не прочесть. Но тебе кажется, ты даже уверен, что там хмурятся, отражают на миг смятение и замешательство. А потом отвращение. Прямо в сыпучей корице, снова вмиг ставшей пряной индийской приправой — резкой, иноземной, чужой. Он запомнил, когда у тебя день рождения, но тогда одним своим видом как будто что-то в тебе умертвил. Помнишь, мальчик? Конечно, помнишь. Ты же художник. У тебя и рисунок такой есть. Там ты — маленький за столом, он — над тобой большой очень, а вокруг вас пар со вкусом бергамота и много морской пены под ногами.