Gassa d'amante — королева узлов

Изводишь себя три дня. К нему домой не идешь, даже в гараж, а сам, как стемнеет, на пляж, походишь и сидишь, обхватив колени руками. Ждёшь. И снова дурак. И снова от себя тошно. Понимаешь ведь, что, пока женщина дома, зачем ты нужен, мальчик, а всё равно ждешь, всё думаешь, представляешь, как услышишь его шаги по песку, почувствуешь, как он садится в метре, по запаху поймешь, что это он, по дыханию, особому блеску глаз в этой морской темноте. Но никаких шагов по песку. Никакого присутствия в метре. Ты ничего не ощущаешь, пока не притягивают вплотную к груди, подсаживаясь сзади. Чужие бедра прижимаются к твоим, и теплая рука находит в темноте твою, чтобы вложить горячий бумажный стакан. — Не сиди тут. Уже холодно. — ты замираешь, приняв любимый чай с бергамотом. Чувствуешь, как тебе на голову натягивают мягкую шапку. Пахнет новым миром, на который ступаешь, сойдя с корабля после долгого плавания. Пахнет обманчивыми открытиями и полным интересного будущим. — Пей. — просят, смыкая руки у тебя на животе поверх куртки. — Я всё это время видел, что ты тут. Не подходил. — признаются, согревая дыханием твой затылок. — Нельзя нам. Неправильно. Ты должен понимать. Всё ты понимаешь, только разве это может быть важнее того, что к тебе приходили, наблюдали со стороны, тянулись и вот не выдержали — примагнитились. Ты в его руках — как в центре цитадели: окружен плотной каменной стеной и роем вооруженных солдат. Не потому, что он может тебя защитить и на самом деле действительно это сделал, повлияв простым фактом сопричастности на каждого в городе. Дело в том, что с ним тебе кажется, будто ты сильный сам и сам же неприкосновенный. От него пахнет арбалетами и мечами, которые ты никогда не используешь. Кровью, которая никогда не прольется. Крепостью, которая никогда не падет. Королем, которого не решатся низвергнуть. Покоем и миром пропитана форменная куртка с подкладкой из шерпы, кожа, пряди волос и ладони. Если ты коснешься его пальцев, то почувствуешь свое место в мире, перенесешься стараниями магических амулетов, составляющих его скелет. — Я делаю много плохого. — признаёшься. Не до конца. Потому что думаешь ты, мальчик, тоже много странного. Не только делаешь. — Что именно? — страж порядка звучит нестрашно. Что ни скажешь, он тебя не посадит, не осудит, не сдаст на суд божий или человеческий. — Когда думаю о вас… — проговариваешь, сжимая пальцами горячий бумажный стакан до опасного покалывания, вспоминаешь, исправляешься, — …о тебе. — Я тоже. Море волнуется раз. А небо спокойное — черная флюоресцирующая вода. Сквозь нее кто-нибудь, наверняка, видит, как ты замираешь в чужих руках, гадаешь, правильно ли тебя поняли, разбираешь два простеньких слова в ответ, проходишься по словарям, вбиваешь в поисковик, убеждаешься, что нет каких-то еще значений. Это же катастрофа, если «я тоже» равно «касаюсь себя, мыслями разрисовывая тебя на собственной роговице». Нет, мальчик, катастрофа — это шторм в груди, говорящий с тобой откровенно и просто, а «я тоже» — это кораблекрушение в разгар конца света. Все умирают, и ты тоже. Просто по-своему. В узкой щели песочных часов. — У тебя с женой… — последняя воля умирающего — закон, ты не способен справиться с внезапным нападением, даже по палубе идти сложно: ноги не держат, вода забивается в легкие, — ты с ней б… — Не надо. Не ревнуй. Нельзя. Да какой нельзя! Ты же уже… — Я не могу спать. — выдаешь себя слово за словом. Все такие откровенные, когда думают, что скоро пойдут ко дну? За спиной вздыхают тяжело и утыкаются лбом в твой затылок, греют открытый участок, мажут теплым носом, что-то творят неведомое с твоим позвоночником. Там по звеньям будто прыгают чьи-то мягкие почти невесомые ступни, предположительно, лепреконов, потому что всё невольно превращается в золото, и нет других объяснений, почему так легко и тяжело одновременно. — Я тоже. — его дыхание — мятный кофеин. Окружает чуть ли не облаком. Ты быстрее прижимаешься губами к бумажному стакану, перебиваешь бергамотом, лишь бы во всем этом не раствориться морской пеной. А потом чувствуешь, как сжимаются руки на твоем животе, как медлительной лаской щекочет шею всё тот же теплый нос и мятно-кофейные лепреконы падают тебе за шиворот. Это всё слишком. — Не спи с ней. — переполняешься так, что горят аварийные надписи и слишком безумно вращается штурвал, судно кренится, и всё из тебя валится за борт — наружу, во вне, из сундуков и трюмов. — Ты же ее не любишь даже, не спи, пожалуйста. — Я тебе в отцы гожусь. — зачем-то говорят в ответ. А у тебя уже цинизм смерти вторым дыханием. Разошелся адреналиновой вольностью: — И во сколько ты меня зачал? В двенадцать? Офицер усмехается тебе в шею, и ты вздрагиваешь, склоняешь голову — чувствуешь его мокрые губы. — Я старше. — напоминают они совсем не тебе. — Я должен быть умнее. Должен быть разумнее. — Ты можешь…если я… — тебя уже не остановить, зацепился ты за борт крепко, — если я тебе нравлюсь и физически…хоть немного, ты можешь…быть со мной, а не с ней? Мокрые теплые губы замирают, как и лепреконы, осмысливают всё, что только что услышали. Ты закономерно пугаешься, сквозь плотную черноту разбушевавшегося моря внизу пробиваются безобразные, страшные головы стыда и неуверенности, открывают пасти, клацают зубами, показывают, где тебе место. — Я стану лучше. — выпаливаешь, кричишь им, перегнувшись через борт. — Телом лучше, я поставлю цель и по… — Запомни-ка вот что. — головы ныряют, скрываются за волнами, когда слышат низкий глубокий голос будущего короля прямо за твоей спиной. — Никогда не отдавай сердце тому, кто не готов тебя касаться таким, какой ты есть. — А ты…? — нерешительно, еще со свежими картинками привычных чудищ над поверхностью беспокойной воды. — Ты бы со мной... — Да. — отвечают коротко и так решительно, что внутри у тебя затягиваются все морские узлы. Прямо вокруг теперь золотого позвоночника. — Но ты несовершеннолетний. Ребенок совсем. — Мне семнадцать. — это по-детски упрямо. — Тебе так не терпится заняться сексом? — не насмешливо, но тебя задевает здо́рово. Какой секс, господи боже, офицер, у тебя в руках мальчик из сказок, маленький творец с лепреконами, что катаются с его позвоночника, как с горки. Он же если себя касается, тебя рисуя на ментальных холстах, то ты на портретах в одежде и, как правило, только смотришь и дышишь, понимаешь? Максимум на этом этапе — обнимаешь, вот как сейчас. «Не терпится заняться сексом»… Да если ты ему сейчас скажешь, что секс — это держать руки на его животе и дышать в затылок мятно-кофейным бризом, он тотчас испытает оргазм. — Обиделся, что ли? — ты отставляешь недопитый чай, вертишься, хочешь разорвать объятия, сбежать или нависнуть над этим насмешливым чужим тоном и высказать что-нибудь. — Эй, ребенок? — Секс пугает меня до чертиков. — что-нибудь. Например, вот это. Свою подростковую обнаженность. — Я просто не хочу, чтобы ты спал со своей женой. — Пугает до чертиков? — тебя прижимают еще плотнее — оказывается, возможно — опускают подбородок на плечо. — И почему? Простые разговоры на любые темы — этап, который вы успели освоить за прошедшие месяцы, так что ты почти спокойно спрашиваешь: — Ты не переживал в свой первый раз? — Я был пьян, так что мало что помню. — А в тот второй раз, когда не был пьян? — Девушка, с которой был этот первый раз, потом клеилась ко мне еще несколько месяцев, так что я решил, что не совсем плох. Подумал, раз справился в первый раз, получится и во второй. Ты на это даже закатываешь глаза и качаешь головой: ну, конечно, всё просто и совсем не стоит переживать. Ага. — Секс это несложно. — говорят тебе просто и со вкусом. Мятно-кофейным. — Разумеется, нет. У тебя по тону всё понятно. Скепсис, обреченность, личные заскоки. — Ты стесняешься своего тела. — твой офицер, как и всегда, хорошо тебя читает. — Я прав? — Очень интересно, что ты на это скажешь. — Люби себя таким, какой ты есть — не пойдет? — Не пойдет. — бурчишь, тянешься за стаканом и допиваешь остывший чай разом. — Понимаю. От этой фразы никакого толка, потому что никто не учит как. Кроме времени. В моем возрасте будешь относиться к себе проще. Ты скептически мычишь в ответ, как любой другой подросток, когда слышит подобные фразы от взрослых. — Мне оно нравится. — прерывают твои мысли негромко, но очевидно безапелляционно. — Что? — Твое тело. Тяжело игнорировать все эти узлы и персонажей ирландского фольклора, снующих по тебе без стыда и совести, на полных правах, как у себя дома. Тебе сказали два слова, а внутри как будто фестиваль монет и майских жуков — шумные вибрации, шелест сотни крыльев и рокочущее сердце — генератор празднества. — Ты его не видел, чтобы так говорить. — заявляешь в попытке совладать с собой. — Без одежды оно выглядит совсем иначе. — Правда? — наигранное удивление тычется подбородком тебе в изгиб шеи, потом ныряет носом, как крот, и щекочет, шуршит, шелестит, вырывает у тебя сначала улыбку, потом несдержанный смех с машинальной попыткой вжать шею, уйти от щекотки. — Хён, хён, всё! Пре…к…рати, щекотно! — Мм? — взрослый мужчина бесстыдно продолжает как ни в чем не бывало. — Хён! — Мм? — Я в тебя влюблен. Ну вот. Больше не щекочет, но и не отстраняется. Вздыхает тяжело и ложится щекой тебе на плечо. — Ты так реагируешь, потому что я первый. — говорит с пугающей категоричностью. — Но я не единственный. Когда ты окажешься там, где люди оценят тебя по достоинству, таких, как я, у тебя будет множество. Среди умных взрослых людей ты будешь купаться в любви. Это опять про природу и психологию, ты уже слышал. Даже думал. Чем еще часами можно заниматься в ванной, рассматривая потолок, сразу после всплесков и сдержанных в свободной ладони стонов под открытый кран с маскирующим шумом. — Думаешь, я считаю, что влюблен, потому что ты обратил на меня внимание? Заметил, пока все остальные проходили мимо? — Ты очень умный парень. — А ты очень глупый мужчина. В ответ покорно мычат: — Верно. Очень. А ты потерпи немного, это пройдет. Да что ж такое. — Ты влюблялся когда-нибудь? — тебе хочется что-то услышать, материал какой-то получить, чтобы что-нибудь доказать. Перекрыть эти доставучие карты. — Однажды. — признаются. — Как неразумный идиот. Ты, конечно, не продумал кое-что. Например, укол ревности. Инъекцию, введенную тебе так неожиданно, что ты растерялся от разношерстных тонов одного этого чувства. Жена — это другое. На жену не смотрят и в один ряд с узорчатым «влюблен» не ставят. А тут… Тут ты немного сдал: — И…что случилось? — Ничего. — Почему? — В жизни так бывает. — говорят, продолжая опираться о твое плечо. — Но почему, ты можешь сказать? — Могу, конечно. — отзываются с тем же мятно-кофейным выдохом. — Ему было семнадцать, мне двадцать девять. Я учил его целоваться, заниматься сексом и любить себя, а потом он окончил школу, поступил в университет и уехал покорять мир. Сначала ты вроде понимаешь, о ком речь, готов возмутиться, а потом соображаешь полноценно, со всем набором смысла, вложенного и вырванного тобой же, может, немного насильно. Надо думать. Надо. Переспроси, мальчик, тут лучше всего переспросить. — Хён. — Мм? — Ты… — эх, голос неустойчивый, всего с потрохами сдаёт, — хочешь сказать, что влюблен...в меня? — А ты думал, я целую тебя, потому что мне не хватает острых ощущений? Офицер выпрямляется, всё еще прижимаясь грудью, остается рядом, а тебе кажется, как будто он хочет уйти. Замираешь даже, считаешь про себя секунды, ждешь, когда он руки уберет с живота, боишься, что вот-вот, потому почти на рефлексах накрываешь наконец своими. Сжимаешь пальцами, заслоняешь полностью от ветров, морей и миров. Ты же не мог ослышаться? Влюблен. Влюблен… Это же…а сколько у этого слова значений? Может, ты не все знаешь, может, он хотел сказа… Эй! Хватит. Не глупи. Всё ты понял, признай. В висках впервые в жизни завопило: моё! Вот ты в руки и вцепился. — У тебя это тоже пройдет? — осторожно, на выдохе, главное: не спугнуть мир, а то исчезнет, лишит тебя этого ответного «влюблен». — Я не знаю. Слышно, что честно. Или так кажется. А в тебе в этот самый вечер, в этот самый миг, просыпается впервые природа, погребенная за долгими годами одиноких рисунков и социального давления. Тебе еще только предстоит узнать, что у тебя за натура, что за характер держится на золотом позвоночнике. Откровения начинаются с первой хитрости, рождаются из упрямого желания любой ценой удержать рядом: — Если это ненадолго и у нас обоих пройдет, мы можем вместе этого дождаться. Можем ведь? Офицер молчит, еще твоей сути до конца не знает. — Только если я тебе нравлюсь, хён. Слышишь? — продолжаешь. — Потому что ты мне очень нравишься. Мне…плохо, а когда жена твоя приезжает, я совсем не сплю, представляю, как ты с ней… — Успокойся, ревнивец. — прерывают резко, но не грубо. — У нас с ней не было секса в этот раз. И ты хватаешься, цепляешься, как за тот же борт посреди разгневанного моря: — А сегодня, когда ты вернешься домой? — У тебя какое-то странное представле… — Не будешь? — упрямо, упрямо, упрямо. — Не буду, собственник. — ладони ворочаются под твоими, берут в захват пальцы, переплетают, пропуская сквозь. — И в планах не было. Успокойся. — А послезавтра? — И послезавтра. Есть ли право просить или нет, неважно. Потом подумаешь: — Ты можешь вообще с н… — Могу. До твоего прощального слова. — Прощальное слово? — Да. — в какой-то твердой ультимативной форме. — Прощальное слово. Пока не скажешь его. Буду твоим. Доволен? — Пока не скажу «прошло»? — Ты чертовски умён, малыш. — к твоему затылку прикасаются щекой. — А ты божественно глуп, хён. — Зови меня по имени, дерзкий горе-спортсмен. Ты горишь, дребезжишь, еще плохо дышишь, но парируешь: — Не зови меня малышом, — и потом как позволили, разрешили, подарили, — Тэхён. Чувствуешь затылком улыбку на чужих губах интуитивно. — Так точно. — рапортуют. — Чонгук. И имя твое в его устах теперь как шум в ракушках — нечто поразительное с самого-самого дна. Где бы оно ни было.