Ночь, утро

Проблемы, связанные с победой, более приятны, чем проблемы, связанные с поражением, но неизмеримо сложнее. Уинстон Леонард Спенсер-Черчилль

27 мая 1998 года, Лондон, Министерство Магии Сегодняшний суд не нравился Дафне. Долохов, конечно, был опытным легиллиментом, потому его пришлось допрашивать при всех и заслушивать свидетельские показания. В них отбою не было — даже Рольф наблюдал смерть того же Люпина. Если подумать, какой вообще смысл в большинстве этих судов? Многие, очень многие Упиванцы сбежали из-под стражи, что мешало просто бросить их обратно в Азкабан? Желание ещё раз продемонстрировать всем, какие они плохие и на сколь страшные дела способны? Или всё же Шеклболт старался вести честную игру: раз обещал нормальные суды вместо скорой расправы, то так тому и быть? А ещё Дафне было ужасно любопытно — как же связаны Долохов и Томас? По его реакции она догадалась, что эти двое могут быть родственниками друг другу. Странно! Томас же маглокровка? Дафна слегка подозревала раньше, что он лишь разносит слухи о своём неизвестном отце-волшебнике, желая казаться более чистокровным. Какая нелепость, особенно для гриффиндорца! Но он, выходит, не лгал? Может, подсесть к нему и немного побеседовать, пока судьи советуются относительно приговора? Как раз место свободно: Томас почему-то уселся отдельно ото всех сегодня, хотя обычно болтал большую часть заседания с Финниганом и Ли Джорданом. Звезда при ней, ложь она почувствует. — Привет, Томас. Почему не с друзьями сегодня? Поссорились? — А, Дафна. Забавное представление вы позавчера устроили. Я думал, ты собираешься оправдать Сивого или что-то наподобие. А на самом деле вы провернули… это! Всё придумала Полумна, верно? — Что — всё? — немного возмутилась Дафна. — План был мой, слова, большей частью — тоже. А её — идея. Это она попросила Рольфа, Гермиону, а затем и меня, помочь. — Твоя будущая профессия, ты говорила. И красноречие. И недавнее представление. Собираешься пойти работать в театр? — Можно сказать и так. В цирк. С клоунами. Главным образом, правда, несмешными, если верить моему отцу. — Твой отец работает в цирке? — скептически нахмурился Томас. — Вроде того. — И почему я тебе не верю? — Даже гриффиндорцы понимают, когда над ними подшучивают. Изредка, если звёзды благоприятствуют. А откуда ты про Полумну узнал? — Она взяла своеобразное обещание с Фенрира, ещё когда тот лежал в нокауте после битвы. А я тогда подошёл к нему и… — Захотел добить, — кивнула Дафна. — Не смотри на меня так, это очевидно. Рольф же предупреждал, что я умею читать мысли без магии? — До сих пор в голове не укладывается, как вы вообще нашли с Фенриром общий язык? Он же чудовище! Вчера, когда он перекинулся, я едва на стенку не полез со страху! — Вау! Гриффиндорец, признающийся в собственных страхах — это что-то новенькое! — Ты просто не видела его ночью… в действии, — поёжился Томас. — И как только мы все позабыли о новолунии? — Стереотип. Волшебникам с детства вбивают в головы, что оборотни опасны лишь в полнолуние. И никто не смог связать показания Фенрира с его опасностью. Да и окон в нашем зале нет, все небось полагали, будто на дворе ещё светло. В общем, Томас, на самом деле меня интересует совершенно другое. Зачем тебе понадобился Долохов? — А тебе какое дело? Пришла пора грязной игры! Слизеринка она или нет, в конце концов? — Ну… я вот про Фенрира ответила правдиво, например, а если ты что-то не так понял, это твои проблемы. Предположу сама. Он — твой настоящий отец, верно? — Нет! — Томас вздрогнул, а звезда заметно похолодела. — Надо же, я так и думала! А врать ты не умеешь, кстати. Впрочем, мало кто умеет. — Я же сказал — нет, слизеринка! Отстань от меня! — А по-моему, это было «да». Другое дело, что твои губы и язык сказали «нет», но это лишь частности. Чтение мыслей без легиллименции, не забывай. — Прелестно. И что теперь? Расскажешь об этом все желающим? — Что ты! Я понимаю, это не такое родство, каким следует гордиться. Я просто люблю проверять свои догадки о взаимоотношениях между людьми, а ещё больше люблю, когда те оправдываются! — Люди или догадки? — Остряк недоделанный. Хотя в принципе… и то, и другое неплохо. — Кстати, слизеринка, считающая, будто иметь в родне чистокровного волшебника хуже, чем быть маглокровкой — это тоже что-то новенькое! — В смысле? Ты-то будешь маглокровкой независимо от происхождения. Лишь глупцы полагают, будто кровь на что-то влияет. На деле важно лишь, кто тебя воспитывал. Вот Поттер — типичный, образцовый маглокровка, который на первом курсе на пару с тобой ахал от каждого простейшего заклинания на Чарах, от каждого волшебного кустика на Гербологии! А если бы ту же Грейнджер в младенчестве подкинули моим родителям или Малфоям — посмотрела бы, как кто-нибудь осмелился назвать её грязнокровкой! На мой взгляд, это тот случай, когда Nurture безоговорочно выигрывает у Nature. — Сейчас говоришь весьма похоже на Нотта. — Ты знаком с Теодором? — удивилась Дафна. — Общались после Битвы? — Что? Да нет, я про старшего, его отца. Кстати… если он и раньше никого не убивал и не пытал, неплохо бы его оправдать, наверное. Как думаешь, это реально? Вот тут Дафна едва не впала в ступор. Какой интерес почти что образцово-показательному гриффиндорцу заботиться об Упиванце? Или… — Ты знаешь, почему Нотт дезертировал. — Верно. Могу рассказать, если пообещаешь помочь с ним. Ну, то есть, когда мы убедимся, что за ним и раньше не числилось особых грешков. — Давай… хотя теперь уже поздно. Подождём окончания суда. — Суд постановил приговорить Антонина Павловича, — Кингсли с трудом произнёс странное второе имя, наверняка происходящее откуда-то из Восточной Европы, — Долохова к пожизненному заключению в Азкабане. Антонин Долохов, вам предоставляется последнее слово. Дафна ничуть не удивилась такому приговору. Долохов убил нескольких человек в эту войну, и его вовсе не оправдывало ни отсутствие участия во всяческих пытках, ни то, что все убитые им оказались взрослыми мужчинами-магами. Но наличие у Долохова своеобразного кодекса чести всё же немного импонировало Дафне. — Знаете, уважаемый Визенгамот, — начал Долохов, — теперь, когда вы расследовали мои преступления со всей дотошностью и огласили их список, не могу не удивиться, сколь похожи порою победитель и побеждённый! Вот я, конченый негодяй и подлец, который убивал хороших людей, отправляюсь в Азкабан. А вот вы, сидите напротив, все такие светлые, чистенькие, невинные… но разве среди вас нет убийц? Или мои павшие соратники все поголовно решили наложить на себя руки, опасаясь правосудия? Эйвери убит неизвестным ещё до Битвы за Хогвартс… Томас вздрогнул. Неужели он что-то об этом знает? — …Селвин, Трэверс, Джагсон и Роули, а также несколько егерей, насколько мне известно, тоже пали в битве. Ждёт ли суд их убийц? Сомневаюсь. Получается, на взгляд уважаемого Визенгамота, убийство страшно лишь тогда, когда совершено при помощи Авады Кедавры? Я и впрямь ни разу не видел это заклятье с вашей стороны, хотя идея швыряться тренировочными аналогами мне очень понравилась. Но не сами же погибли мои соратники, верно? Тогда, может быть, по мнению уважаемого Визенгамота убийство лишь в таком случае страшно, когда умирают «хорошие люди?» Нет, я честно и открыто признаю: мои павшие коллеги по метке к таковым не относились. Но это — случайность. Вам не удалось поймать или убить Мальсибера, к примеру, и я очень этому рад. Он был неплохим человеком. А если бы кто-то из вас вдруг и его убил бы? Где проходит грань, разделяющая обычных людей и мерзавцев? Где убийство превращается из злого поступка в добрый? Можете ли вы ответить, уважаемый Визенгамот? Кое-кто беспокойно задвигался, но Долохов, похоже, задал лишь риторический вопрос. Он выдержал совсем небольшую паузу и продолжил: — Нет, я вовсе не собираюсь называть себя несправедливо осуждённым и всё такое. Убивать — и впрямь не слишком хорошее дело, а что моя мораль позволяет мне этим заниматься — другой вопрос. Я лишь хочу указать вам на ваше же лицемерие. Один умный человек сказал: «Зло — это зло. Меньшее, большее, среднее — всё едино, пропорции условны, а границы размыты». И если вы, уважаемый Визенгамот, считаете любое убийство злом, границы между моими и вашими поступками и впрямь размываются до невозможности. Если вам показалось, будто я хочу с вами спорить — это не так. Настроения нет. Но я настоятельно призываю вас подумать над моими словами. А возможно, и учесть их на последующих процессах. На сём позвольте закончить. Недолгое молчание, воцарившееся в зале, было прервано голосом Кингсли: — Судебное заседание объявляется закрытым. Дафна тут же вскочила и пошла обратно к своему месту. Ей очень захотелось обсудить слова Долохова с Полумной. — Что думаешь? — даже толком не остановившись, спросила она. — Есть ли она, граница? И если да — где? Полумна серьёзно поглядела на неё, а потом чуть улыбнулась. — Знаешь, когда ты убиваешь одного, ты убиваешь сразу многих. Жизнь человека в будущем может сложиться совершенно по-разному, и даже если он — законченный мерзавец, то один-два пути из тысяч всё равно могут привести к добру. Но только они наверняка окажутся самыми сложными и извилистыми. И убивая такого мерзавца, ты будто бы убьёшь несколько тысяч будущих негодяев, среди которых отыщется немножко обычных, хороших людей. А теперь представь: перед тобой целый дом со всей этой толпой. И ты можешь убить одним махом всех до единого — или никого. Поднимется ли у тебя рука совершить такое? Вот она граница, Дафна. И я ужасно хочу, чтобы и ты, и Рольф, и Ханна, и все другие мои друзья, и все люди на Земле когда-нибудь ответили на этот вопрос твёрдое «Нет!» И таков мой ответ и на твой вопрос. — Спасибо! — сказала Дафна. Да, слова Полумны точно надо хорошенько обдумать. Насколько же серьёзные вещи затронул Долохов на пару с ней! — Обращайся, если тебя вдруг будет тревожить ещё что-нибудь подобное. Всегда рада помочь! Дафна не удержала усмешку. Вот так, она — королева Слизерина, и её долг — давать советы и помогать другим ученикам её факультета. Но к кому же обращаться за помощью самой королеве? Похоже, что к таким вот милым, необычным и временами добрым до абсурда когтевранкам!

***

29 мая 1998 года, Лондон, Министерство Магии До суда над братьями Лестрейнджами оставалось около получаса. Кингсли попросил в письме, адресованном лично Невиллу, прийти с мамой или папой незадолго до заседания, чтобы прояснить обстоятельства их пыток. Это могло повлиять на решение суда. Кингсли сказал, что может и обойтись, если родителям окажется трудно вспоминать о том ужасном вечере, но, конечно же, они явились точно в срок и всей семьёй, то есть вчетвером. — Приветствую. Рад, что вы откликнулись на мою просьбу, — кивнул Кинглси, едва Невилл с родителями и бабушкой вошли в кабинет министра и устроились на удобном диванчике для посетителей. — Здравствуйте, — отозвалась бабушка. — Насколько я поняла, вы хотите, чтобы Фрэнк и Алиса пролили свет на участие братьев Лестрейнджей в… пытке? — Если им не слишком тяжело вспоминать о произошедшем. — Нет-нет, мистер Кингсли, — покачала головой мама. — Но взамен хотела бы попросить вас об одной небольшой услуге. — Надеюсь, я после этого не останусь выжатым, словно лимон, в отличие от бедняги Робардса, — улыбнулся Кингсли. Да, бабушка славно прополоскала тому мозги! Стоило ли говорить, что они все вчетвером теперь поедут в отель, разрекламированный миссис Гринграсс? А главное — папа Ханны отпустил её туда же! — Навряд ли, хотя именно о Робардсе и пойдёт речь. Я совсем не знаю его. Не могли бы вы замолвить словечко обо мне перед ним? Я хотела бы вернуться на службу, переподготовка так переподготовка, но я не вижу себя никем иной, чем аврором! Да, Невилл не так давно с удивлением выяснил, что мама у него, оказывается, бойкая и энергичная, а вот папа — более тихий и застенчивый. Прямо как сами Невилл и Ханна! И если мама не скрывала своих намерений, то папа лишь тихо ухмылялся в начавшую отрастать бородку на вопросы, а чем же он планирует заняться. Мама явно была в курсе, но раскрывать интригу не спешила. — Устроить это будет несложно, — отозвался Кингсли. — Учитывая… потери в этом году на фоне нулевого выпуска из Хогвартса, вы придётесь очень кстати, я уверен. — Хорошо! — улыбнулась Алиса. — А что до… покушения на нас, там всё было просто. Но Невилл видел, как мама закусила губу и уставилась в пол. Поэтому за неё заговорил папа. — Если вам неизвестно, то Хранительницей Тайны для нашего дома была Лили Поттер. Они с Алисой очень подружились на старших курсах. Кто разгласил Тайну после смерти Лили — мы не знаем, да и так ли это важно сегодня? Упиванцы явились в наш дом, — папа нахмурился, — кажется… — Четвёртого ноября, — помог ему Кингсли. — Должен сказать, ваша жертва не стала напрасной уже хотя бы потому, что в этот раз я отдал приказ устроить засады у домов многих Упиванцев ещё до окончания Битвы. Кое-кого поймали именно так. — Да, четвёртого ноября. А дальше… они выбили дверь, лишили нас палочек… — Но мы сопротивлялись! — возмутилась мама. — Да, конечно, дорогая, — кивнул папа. — Двое на одного — схватка не самая честная, да и наши противники все были умелыми магами. Потому обезоружили нас довольно быстро, а затем связали. Я тогда, признаюсь, думал только об одном — как же хорошо, что Невилл рос тихим мальчиком и почти никогда не будил нас по ночам, иными словами, он спал очень крепко и возня внизу не разбудила его. А затем Крауч-младший и Беллатриса поссорились. Крауча оглушили, и в пытках он участия не принимал. — Так он, выходит, был невиновен? — изумился Кингсли. — Фрэнк! — укоризненно воскликнула Алиса. — Мистер Шеклболт, на самом деле эти две твари и впрямь сильно повздорили — по поводу того, кому достанется высокая честь выпытывать у нас сведения об их дражайшем Лорде! И мерзавка Беллатриса победила! — Вот как… — задумчиво произнёс Кингсли. — А чем же всё-таки отличились Лестрейнджи? — Рабастан сразу отвернулся. Мне показалось, он вообще не хочет принимать участия в пытках. С Родольфусом сложнее… признаться, мне тогда даже жаль его стало. — Жаль?! Фрэнк, он же отвратительный Упиванец! О какой жалости тут может идти речь?! — Я просто сравнил их пару, Лестрейнджей, и нас с тобой, Алиса. Неужели ты не помнишь, как Беллатриса изо всех сил пыталась заставить Родольфуса подвергнуть нас пытке? «Во имя Лорда!» — кричала она, ещё с таким обожанием. И обзывала мужа слизняком, неспособным понять её чувства. К Лорду, я так понимаю. Разве это дело для хорошей пары? В общем, она ругалась на него долго, минут пять, а затем и перешла собственно к… пыткам. Родольфус, кажется, просто стоял и смотрел на нас, не пытаясь помешать, а Рабастан сидел на полу, зажав уши руками. — Да, изнеженному маленькому Рабастану, наверное, не нравились крики пытаемых. Он, насколько я поняла, предпочитает убивать сразу, не так ли, мистер Шеклболт? — с явным презрением в голосе спросила мама. — Вы о недавних событиях? Да, Лестрейнджи убили нескольких человек из группы, которая брала под контроль Министерство. Они легиллименты, как и большинство близких Волдеморту Упиванцев. Так что главным образом за эти убийства их и будут судить. — Их ждёт то же, что и Кэрроу? — поинтересовался Невилл. — Возможно. Некоторые их коллеги, к слову, говорят, что они сами отпросились у Волдеморта прикрывать Министерство на время Битвы. А Лестрейнджи утверждают, будто не хотели идти в Хогвартс и причинять вред детям. Я даже склонен им верить, но это немногое изменит, на самом-то деле. — И поделом. Убийцам место за решёткой! — отрезала бабушка. — А я, — проговорил Невилл, — всё никак не могу забыть слова Долохова. Раз уж мы всё равно общаемся здесь, что думаете, мистер Шеклболт? Неужели виновность за убийство определяется только стороной, за которую сражался убийца? Это же неправильно! У маглов, скажем, всё было совершенно не так. Как Рольф рассказывал, после Второй Мировой Войны пленных немцев отпускали, ну или заставляли восстановить то, что они наразрушали, пусть и в каторжных условиях, а затем всё равно отпускали. Почему же у нас не так? Не в Аваде же дело? Я слышал, в Первой войне ею пользовались и некоторые авроры. — Нет, конечно, — вздохнул Кингсли. — Дело в нас, Невилл. В нашем обществе. Я мог бы попытаться провести расследование, узнать, кто и в каких обстоятельствах убил Упиванцев и виновных наказать — но это, ясное дело, абсурд. А обратные меры? Отпустить Долохова и Лестрейнджей из-за того, что они убивали, скажем так, только «на войне», не занимаясь пытками и прочей мерзостью? Меня просто не поймут. Родственники убитых захотят порвать меня на ленточки, и я вполне их понимаю. Таково наше общество, Невилл. В нём люди, как правило, требуют мести за убитых. И не так-то просто винить их за это. Будь мы несколько… взрослее, цивилизованнее, тогда, может статься, отдельные приговоры и были бы мягче. — Но позавчера вы не сказали, что Долохов лишён права на помилование, когда осудили его, — заметила бабушка. — Верно. Я думал, может быть, потом, когда пройдёт несколько лет и люди свыкнутся с потерями, некоторые приговоры можно будет пересмотреть. Но это — дело неблизкого будущего. А сейчас всем убийцам придётся отправиться за решётку, сколь бы несправедливым это кому-либо не казалось. — Спасибо. О многом заставили задуматься, мистер Шеклболт, — вздохнул Невилл. — Долохов тоже не только меня поставил в тупик, надо признать. Что ж, суд уже совсем скоро. А пока мне надо немного подготовиться. Спасибо, что уделили время. Приговор для Лестрейнджей не стал для Невилла сюрпризом. Обоим — ровно то же самое, что Долохову. Быть может, их всех когда-нибудь и выпустят. Но сейчас… Невиллу и впрямь непросто было отделаться от мысли, что за смерть близких людей следует мстить. Ту же Беллатрису, останься она жива, он бы не простил никогда, и непременно пожелал бы ей самого жестокого приговора на суде. И никак не желали уходить из головы Невилла слова Кингсли о том, что неплохо бы стать взрослее, цивилизованнее. Возможно ли вообще такое? Вдруг, как сказал Рольф на праздновании, всё в их, подрастающего поколения, силах? Изменить к лучшему обычаи в нынешнем обществе? А может, просто взять, договориться и воспитать детей, которые, наверное, когда-нибудь у них у всех появятся, более добрыми и понимающими, чем сам Невилл и его товарищи? Если только такое возможно… Но рассуждения рассуждениями, а в понедельник состоится суд над совершенно особым человеком. И если для братьев Лестрейнджей Невилл ещё допускал возможность смягчения самого строгого приговора, то для этой мерзавки — ни за какие коврижки!

***

1 июня 1998 года, Лондон, Министерство Магии Если бы не Кэрроу, Ханна с готовностью признала бы сегодняшнюю подсудимую самой отвратительной из всех. Нет, не совершившей больше всего пыток, убийств или иного зла, просто наиболее омерзительной. Пол-Хогвартса питало к Амбридж откровенную ненависть ещё из-за событий двухлетней давности. Хотя не стоило, конечно, забывать, что если бы не она — не возникло бы никакого Отряда Дамблдора, и Ханна — о ужас! — возможно, даже не смогла бы толком познакомиться с Невиллом. Амбридж отказалась признавать вину. Она упорно твердила, что лишь выполняла свою работу. По счастью, легиллиментом она не была, и авроры с лёгкостью получили хороший такой списочек преступлений мерзкой жабы. Помогла и Муфалда Хопкирк, которую повторно допросили как свидетеля вместо зачитывания части выдержек из протокола допроса самой Амбридж. И вскоре Кингсли огласит вердикт Визенгамота. Ханна надеялась, что Амбридж получит пожизненное заключение в Азкабане, пусть она никого лично и не убила. Председательством в своей убогой Комиссии она изрядно подпакостила членам Визенгамота, привыкшим выносить все важные приговоры самолично. Рольф перед началом процесса объяснял Невиллу, Шеймусу и всем желающим, что учреждение Комиссии, как и создание организации егерей — умный ход Волдеморта, направленный на недопущение гражданской войны. Эти организации были вполне официальными, при этом во многом повторяя функции Визенгамота и Аврората. Так Волдеморт получил возможность искоренить маглокровок, не прибегая к сомнительной помощи не самых «надёжных» людей и вместе с тем не вызывая у них слишком большого недовольства. Возможно, слизеринцы — не самые симпатичные Ханне люди, но зато они отлично разбираются в интригах и политике, а некоторые, как Рольф, могут интересно и понятно всё рассказать. Приговор не стал для Ханны сюрпризом. Амбридж и впрямь получила пожизненное заключение без права на помилование. И тут откуда-то с передних рядов послышался возмущённый женский голос: — Протестую! Ваш приговор излишне мягок! Долорес Амбридж недостойна того, чтобы ставить её в один ряд с Лестрейнджами или даже Фенриром и Кэрроу, мистер Шеклболт. Она много хуже! Поцелуй дементора всё ещё числится в списке возможных наказаний для провинившихся волшебников, и Долорес Амбридж более чем заслуживает его! — Миссис Гринграсс! — отозвался Кингсли. — Пожалуйста, не нарушайте процедуру суда. — Нет! Я прошу уважаемый Визенгамот дать мне возможность высказаться. По-видимому, это была некая ритуальная фраза, поскольку члены Визенгамота начали поднимать руки. Едва набралось десять голосов, как миссис Гринграсс продолжила. — Благодарю вас. Вам может показаться, что за последнее время в этом зале побывали много более страшные преступники. Но так ли это? Долохов и подобные ему убийцы ненавидели врагов, либо убивали их из извращённого чувства долга. Мучители навроде Кэрроу искренне желали причинять боль другим. Иными словами, они все воспринимали своих жертв если не как людей, то как… живых существ, скажем так. Вы же все знаете, какое эмоциональное состояние требуется для применения Авады Кедавры или Круциатуса, верно? Но такова ли Долорес Амбридж? Кое-кто из вас наверняка осведомлён о докладе, сообщённом Рольфом Скамандером на одном из заседаний Международной Конфедерации. Так вышло, что я участвовала в его подготовке, в частности, просматривала воспоминания уважаемой Муфалды Хопкирк. Вы заслушали её показания на сегодняшнем суде, но задумались ли, сколь мрачные подробности таятся за ними? Я видела то жуткое, неприкрытое удовольствие на лице Амбридж, когда она оглашала приговоры. И… она едва замечала, что перед ней люди. Для исполнения Непростительных заклинаний требуется чётко осознавать: перед вами живое существо, способное мыслить и страдать. Но для Амбридж все те, кого она отправила в Азкабан, были меньше, чем пылинка. Каждый отдельный человек был совершенно безразличен ей. Вот что самое ужасное. Это уже за пределами добра и зла. Немногим меньше десятой части населения магической Британии составляли маглокровки. Это около полутысячи человек. Порядка сотни Амбридж отправила в Азкабан. Десять из них там погибли, поскольку слабым магам непросто находиться на нижних этажах. Ещё троих мне… нам с коллегами не удалось должным образом реабилитировать. Они скончались в течение нескольких часов после освобождения. Не думаю, что кто-либо из участников Битвы может похвастаться хотя бы сравнимым количеством жертв на своём счету. А в смерти этих тринадцати человек виновна в первую очередь Амбридж, как председатель Комиссии. Я… мы с коллегами, в чём-то, тоже. Но в первую… очередь — Амбридж! Прошу… уважаемый Визенгамот… как-либо учесть это… о-обстоятельство… Миссис Гринграсс опустилась на скамью. Ханна заметила, как её плечи мелко подрагивают. А Дафна придвинулась к матери и обняла её. — Я никогда бы не подумала, что с теми грязнокровками может произойти нечто настолько плохое! — истерично воскликнула Амбридж. — Тюрьма и тюрьма, чего в этом особенного? И тогда вдруг встал Перси, сидевший совсем рядом с Кингсли. — Господа, уважаемый Визенгамот, я тоже хотел бы высказаться. Кратко. Я тут понял, что мы все упускаем кое-что важное. Кингсли устало вздохнул. — Заседание и так уже напоминает балаган. Что же вы пожелали нам сообщить, мистер Уизли? — Ну, для начала я хотел бы попросить всех находящихся в зале, за исключением членов Отряда Дамблдора, поднять руки, если они научились призывать Патронуса до сдачи СОВ. Всего пять человек, одним из которых оказался мистер Уизли, подняли руки. — Как видите, таковых очень мало, — удовлетворённо кивнул Перси. — Гарри, насколько я помню, Амбридж призналась, что сама подослала к тебе и твоему брату дементоров? — Да! — ответил Гарри, а Кингсли лишь покачал головой. Ещё бы — такое нарушение протокола! — Миссис Гринграсс обвинила Долорес Амбридж в безразличии, но сейчас я хотел бы указать уважаемому Визенгамоту на преступление, которое они пропустили, на преступление, где подсудимая, напротив, крайне сконцентрировалась на личности жертвы. Если мы повторно допросим её под Веритасерумом, уверен: выяснится, что она не подозревала о способности Гарри вызывать телесного Патронуса. Просто притащить дементоров в населённое маглами место — это грубое нарушение Статута о секретности, но преступление куда менее тяжкое, нежели другие проступки подсудимой. Ложное судейство — уже более серьёзное обвинение, но мы сегодня уже признали Долорес Амбридж виновной в этом преступлении по результатам действия Комиссии. Разъясню: в свете открывшихся обстоятельств дисциплинарное слушание над Гарри тоже является ложным судейством. Но если Долорес Амбридж не подозревала о способности Гарри вызывать Патронуса — она виновна и в покушении на убийство. Причём не только Гарри Поттера, но и Дадли Дарсли, его кузена… и магла. Все мы знаем, сколь сложно контролировать дементоров. А потому я прошу провести повторный допрос подсудимой на предмет обстоятельств описанного мною проступка. Если моё подозрение о покушении на убийство верно… это может послужить основанием для пересмотра приговора и ужесточения наказания, не так ли, господин министр? Кингсли заметно помрачнел. — Кто за дополнительный допрос подсудимой и возможный пересмотр приговора? — спросил он у Визенгамота. И больше половины проголосовало «за». — Объявляю часовой перерыв. Многие остались в зале на время перерыва. Сама Ханна успела подняться к папе в отдел, пообедать вместе с ним и вернуться обратно. Странно, но Полумна, с крайне задумчивым видом сидевшая рядом, казалось, даже не шелохнулась с того момента, как Ханна покинула зал суда. Невилл со всей семьёй ещё не вернулся. Наверное, тоже решили перекусить. Ханне вообще сложно было не думать о Невилле. Подумать только, завтра они на целый месяц отправляются на море! Вместе, да ещё в её день рождения — нарочно не подгадаешь! А потому, как только Невилл вернулся, Ханна не удержалась и бросилась ему на шею, пока суд не продолжился. Определённо, иногда расстаться даже на час — слишком долго! И, кажется, в их отношениях наметился значительный прогресс — Невилл уже почти не краснеет! Даже немного обидно — он такой милый при этом… Вскоре в зал снова ввели Амбридж, а Кингсли призвал всех к тишине и возобновил заседание. Мистер Робардс доложил о подтверждении подозрений Перси и зачитал короткий протокол допроса. Визенгамот признал Амбридж виновной и в новых преступлениях. А затем Кингсли произнёс: — Итак, единственным наказанием, более жестоким, нежели пожизненное заключение, является поцелуй дементора. Коллеги, кто за пересмотр приговора Долорес Джейн Амбридж в сторону этого наказания? Многие члены Визенгамота принялись переглядываться, перешёптываться, и вообще, выглядели весьма растерянно. Ханне не очень нравилась идея пересмотра. Амбридж была форменной мразью — но идея сотворить с человеком нечто ещё более ужасное, чем сделанное с родителями Невилла, казалась ей жуткой. Она всего лишь раз видела их до излечения, когда вместе с Невиллом посещала их на Пасхальные каникулы. Как же ей было жаль! И вот, члены Визенгамота принялись поднимать руки. Ханна обрадовалась, когда папа не сделал этого. Но всё равно — их оказалось слишком много. Двадцать шесть, если быть точным. Для соблюдения протокола Кингсли спросил, кто против. Сам он тоже не горел желанием приговаривать Амбридж к поцелую дементора. — Большинством голосов, — наконец объявил он, — приговор Долорес Джейн Амбридж пересмотрен в сторону ужесточения. Виновная приговаривается к поцелую дементора. Долорес Джейн Амбридж, вам предоставляется последнее слово. — Я… — залепетала Амбридж… — нет, вы не можете. Я же никого не убивала! Никого! — Гиммлер тоже мало кого убил лично… — достаточно громко пробормотал Рольф, сидевший на скамье спереди. Полумна поглядела на него, наверное, укоризненно, но быстро отвернулась. Она вообще, кажется, была немного не в себе после перерыва. — Я всего лишь выполняла обязательства, возложенные на меня Пием Тикнессом! — продолжила Амбридж. — Это была моя работа, ничего больше! А что до покушения на жизнь Гарри Поттера… я не знала точно, но была уверена… он может призвать Патронуса! Ведь все говорили, какой он… способный, умелый… Амбридж не выдержала и разрыдалась. Ханна заметила, как многие взирают на неё с отвращением и презрением. — Увести виновную и привести приговор в исполнение, — тяжело проговорил Кингсли. И тогда Полумна вскочила с места. — Нет! Мистер Шеклболт, вы сделали много, но недостаточно! Перси, ты же записал, кто как голосовал? — Конечно, Полумна, но… — Мистер Шеклболт, пока Амбридж ещё не казнили, вы можете единолично принять поправку к закону о… смертной казни, — Ханна увидела, как Дафна обернулась и неприязненно покосилась на Полумну. Наверное, именно Дафна проконсультировала её по этому поводу, — Пусть всех, кто голосовал за приговор к поцелую дементора, обяжут смотреть на казнь своими глазами. Люди должны нести ответственность за столь тяжёлые решения! И если у них не хватит духу пойти на такое — значит, они ошибаются и в глубине души не желали выносить настолько суровый приговор. Полумна опустилась обратно и повернулась к Рольфу. Она пожала плечами, одновременно встряхнув головой, а он дважды медленно кивнул. — А мисс Лавгуд права, — задумчиво проговорил Кингсли, пронзительно оглядывая остальных членов Визенгамота. — Что скажете, коллеги? Вам известна моя позиция относительно смертной казни. Я даже жалею, что сам не догадался принять такую поправку. Никто не желает изменить решение, пока не стало слишком поздно? Неуверенно поднялось несколько рук… пять, шесть. Семь. — Мистер Уизли, согласно вашему протоколу, все эти люди голосовали за пересмотр приговора? — Да… да господин министр. — В таком случае, объявляю ужесточение приговора недействительным. Долорес Джейн Амбридж, вы будете отправлены в Азкабан для отбытия пожизненного заключения, — объявил Кингсли. — И пусть это низко и недостойно министра магии, но от себя добавлю, что вы попадёте в одну из тех камер, где погибали маглокровки, несправедливо осуждённые вами. А одним из ваших соседей станет Фенрир Сивый. Судебное заседание объявляю закрытым!

***

5 июня 1998 года, Лондон, Министерство Магии Настал день суда, за исход которого Драко беспокоился даже посильнее, чем за свой. И ещё сегодня его день рождения, но никакой радости это не приносит. Праздновать всё равно не с кем, и остаётся одно лишь волнение. Драко с мамой без проблем попали на суд, поскольку близким родственникам обвиняемых дозволялось находиться в зале. Они, конечно, уселись рядом с Дафной. А куда ещё деваться? Теперь она, пожалуй что, и была самым близким ему человеком на Слизерине. Нет, про Гойла, конечно, забывать не следовало, но он сильно замкнулся в себе после приговора его отцу. И Астория… но Драко избегал общаться с ней пока что. Он, а во вторую очередь и мама, то и дело ловили неприязненные взгляды со стороны собравшихся. Прямо как на суде над самим Драко. Тогда он с трудом смог поверить полному оправданию, и даже захотел было признаться в том кошмарном убийстве… но вовремя вспомнил про Асторию. Однако для большинства, тех, кто не знал Драко хотя бы немного, он оставался Упиванцем — поверженным врагом и пусть не убийцей, но союзником убийц. Лишь немногие смотрели на него тогда и сейчас с сочувствием или ободрением, например Полумна, Рольф… Андромеда. — Выше нос, Драко, — вместо приветствия сказала Дафна. — Всё у твоего отца будет хорошо. Здравствуйте, миссис Малфой. — Не уверен, — вздрогнул Драко. — Помнишь, в начале учебного года Рольф давал мне почитать книжки про Вторую Мировую Войну у маглов? Ты мне ещё потом память почему-то заблокировала? — Да, и что там? Начали сниться кошмары? Блок дал трещины? — сразу забеспокоилась Дафна. — Нет, нет. Я просто вспомнил главу про Нюрнбергский процесс. Там был один человек, Альберт Шпеер, и его признали виновным за то, что он фактически обеспечил нацистской Германии возможность продолжать войну до самого конца. И посадили в тюрьму на двадцать лет. А мой отец… ну, все об этом уже знают… именно он финансировал Лорда… — Так, Драко, — вздохнула Дафна. — Рольф и меня немного увлёк этой темой. Ты путаешь. Шпеера обвинили в… скажем так, использовании рабского труда. К слову, министра экономики нацистской Германии, если только я ничего не путаю, на том же процессе оправдали. Так что не дрейфь, я не думаю, что твоего отца ожидает суровое наказание. — Хотелось бы верить… — Послушай, Драко, если честно, я считаю твоего отца подлизой и хитрецом, а значит, он способен выкрутиться из любой ситуации. Особенно учитывая, что он легиллимент. Получается, ему могут предъявить обвинения только в тех преступлениях, о которых хоть кто-нибудь да слышал. А среди них убийств или пыток, насколько мне известно, не числится! Драко даже не попытался обидеться на Дафну за такие слова. Он в чём-то был согласен с ней. Он ещё не забыл, с каким безразличием (но не показным ли?) отец отреагировал на жертвы в Битве. Именно после той ссоры между ним и Драко возникла… можно сказать, пропасть, которая не исчезла до сих пор. И сейчас не ошибётся тот, кто скажет, будто Драко презирает его. Но отец всё равно — часть семьи, самый близкий ему человек после мамы. И Драко не мог желать ему ничего иного помимо оправдательного вердикта. Доказательства, предоставленные судом, оказались исчерпывающими. Мстительные подлецы гоблины, конечно же, затаили обиду на Волдеморта и всех его союзников, а потому выложили о делах отца всё, что им только было известно. И на сей раз ему не удалось отвертеться, как бы Драко ни желал обратного. И он признал свою вину в «широкомасштабном финансировании преступных организаций» — именно так звучало основное из предъявленных обвинений. Иное оказалось бы просто глупым. А теперь, пока члены Визенгамота советуются… не мешало бы проверить свою память… — Эй, Дафна, — поинтересовался Драко более-менее небрежно, — ты случайно не помнишь, какое наказание полагается за это обвинение? — Десять лет в Азкабане. И не пытайся скрывать волнение. Со мной такой фокус не пройдёт. — Я вовсе не… — смутился Драко. Да, не хочет он демонстрировать Дафне свои эмоции, и что? Это просто стыдно, в конце концов! На Битве и на своём суде он уже был достаточно несдержан, а теперь всё, хватит! Но Дафна неожиданно злым и взволнованным голосом проговорила: — Драко, прекрати! Когда ты не надеваешь на себя маску холодного, бесчувственного аристократа — ты намного живее и симпатичнее! А если будешь продолжать в том же духе, когда-нибудь станешь с этой маской единым целым. Мне показалось, ты в ссоре с отцом — а ведь с ним, кажется, такое уже произошло! Хочешь стать похожим на него или нет? — Вы ошибаетесь на счёт Люциуса, мисс Гринграсс, Пожалуйста, не говорите такого, — невозмутимо отозвалась мама. Драко тоже не очень-то пришлись по душе слова Дафны, но своя правда в них явно присутствовала… — Может быть, миссис Малфой, — столь же спокойно отозвалась Дафна. — Если ошибаюсь, и хорошо. Для всех нас. А ещё лучше, если Драко никогда даже не приблизится к тому состоянию, которое я описала. — Мне кажется, вы чересчур ревностно воспринимаете обязанности королевы, — сказала мама. — Королевы-то да… — Дафна пожала плечами и отвернулась. Кингсли приготовился огласить вердикт. — Суд постановил приговорить Люциуса Арманда Малфоя к пяти годам заключения в Азкабане… условно, по причине тесного сотрудничества со следствием. В качестве дополнительной меры пресечения ему запрещается занимать любые посты в Министерстве магии Великобритании и в ассоциированных организациях в течение десяти лет. Судебное заседание объявляется закрытым. Ну вот. Оправдали! Драко, конечно, обрадовался, но показывать этого отцу он не станет, вопреки советам всяких там королев. Может, как-нибудь позже, когда память о Битве совсем сгладится, он с ним помирится. А пока… Драко подошёл к отцу, как раз освободившемуся от цепей и с выражением облегчения на лице разминавшего руки. Светло-сиреневое, причём нестерпимо яркое сияние от того же облегчения Драко заметил, прищурившись. — Поздравляю. Что ж, ты сам говорил: мы — Малфои, мы выкрутимся, — бросил он, развернулся и зашагал прочь. Теперь, когда Драко точно знает нынешнее положение семьи в обществе, настало время для одного важного разговора. Вернее, двух. Потому что теперь уж точно нет смысла тянуть. Он отыскал на задних рядах Андромеду. Она, кажется, приготовилась уходить. — О, Драко, — кивнула она. — Вижу, твой отец тоже избежал заключения. Пожалуй, и к лучшему. — Да… миссис Тонкс, я о нём и хотел поговорить. Однажды, когда он был где-то на седьмом курсе, то пришёл к вам за советом, верно?.. Драко немного пообщался с Андромедой, хотел спуститься к выходу и увидел, как мама и Дафна расходятся в разные стороны. Неужели они всё это время продолжали спорить? Драко предупредил маму, что вскоре тоже отправится домой, и поспешил за Дафной, которая уже успела выйти в коридор. — Эй, Дафна! Подожди! — крикнул он. — Да? — обернулась она. Драко заметил румянец на её щеках, да и дышала Дафна как-то слишком энергично. Она что, и поссориться с мамой умудрилась? — Я… я хотел сказать… я, кажется, влюбился в Асторию… — запинаясь, пробормотал он. Дафна ухмыльнулась. — О, вот как? И давно, позволь спросить? — Я… в этом году, наверное… квиддич и всё такое… — Но почему же тогда ты говоришь со мной, а не с ней? — повела бровями Дафна. — Ну… ты же старшая сестра… вдруг ты против… и вообще, есть ещё куча проблем… — стушевался Драко. — То есть, если я вдруг окажусь против, Тори тебе сразу разонравится? — Нет! Но… тогда ты же наверняка станешь устраивать нам разные неприятности, и вообще… — окончательно смутился Драко. — Ладно, пока забудем. А о каких проблемах ты говорил? — Ну, мы же теперь… семья изгоев, получается? Отцу и вовсе дали условный срок. Если подумать, наше положение не сильно-то изменилось, разве что общество — это всё же не Лорд. Все или почти все из принявших Метку окажутся в Азкабане, а на нас, как на оставшихся, наверное, примутся отыгрываться. А ещё Тори на два года младше меня… — И могла бы перейти на шестой курс в сентябре. Помнится, под юбку к Панси ты стал лазать немного раньше? Драко почувствовал, как его щекам становится жарко. — Ну, не то чтобы… и вообще, она скорее первая начала… — А что у вас с ней теперь? — После всего, что ты рассказала? Конечно же, я с ней расстался! — отозвался Драко. — Она мне ещё с начала года перестала нравиться, честное слово. — А что ж это у тебя за любовь такая, раз ты боишься не только меня, но и какого-то безликого общества? — То есть? Разве Астории будет приятно, когда на неё все примутся показывать пальцем и кричать: «Вот, она встречается с мерзавцем Драко Малфоем, прислужником Тёмного Лорда! А значит, и она сама — злобная ведьма!» Скажешь, мне надо будет вызывать на дуэль всякого, кто примется нас оскорблять? Любой гриффиндорец бы так и поступил, но я-то понимаю: это лишь распалит окружающих. — Может быть, ты преувеличиваешь? А если нет, то ведь и я могу испортить жизнь любому, кто станет обижать мою сестру. Причём безо всяких дуэлей. — То есть… ты не против? — осторожно спросил Драко. — Твой отец тоже когда-то беседовал с Андромедой на счёт Нарциссы, верно? — вдруг усмехнулась Дафна. — И сейчас ты выяснял, как это выглядело. — Ну… да, — кивнул Драко. — А мы с твоей мамой в это время, — продолжила Дафна, — как раз обсуждали тебя и твои возможные отношения с Тори. — Что?! — изумился Драко. — Так ты знала?! Дафна вдруг рассмеялась. — Драко, это даже похоже на оскорбление! Неужели ты думаешь, будто я, королева Слизерина, неспособна догадаться об отношениях между моей сестрой и одним из моих… наиболее проблемных подопечных? Я довольно давно всё поняла, и меня лишь интересовало, как ты станешь действовать. Признаться честно, я боялась, что ты будешь вести себя подобно застенчивому пуффендуйцу. Поэтому ты меня малость удивил. Знаешь, тогда, перед Битвой, Тори не эвакуировалась со всеми, а захотела пойти со мной, Теодором, близняшками и Боунс. Из-за тебя! Мне пришлось отослать её домой против воли, поскольку ей в Битве точно не было места! Мы даже повздорили потом. А суд, на котором ты едва не совершил самый идиотский в жизни поступок? Я ведь тогда показалась тебе очень похожей на Тори, верно? — Ага… — И я это намеренно. Маленькие женские хитрости, о которых тебе знать не обязательно. Так что, Драко, я вовсе не собираюсь мешать вашим отношениям. А это означает, что и мои родители, как бы они вначале не отреагировали, рано или поздно меня поддержат. А вот чего ещё я делать не собираюсь — так это помогать тебе. Вмешиваться в чужие отношения — невежливо, так что не жди, что я стану устраивать вам романтические свидания под луной! — Эм… да. Спасибо, Дафна. — Погоди благодарить, — вдруг она вздохнула. — Осталось самое тяжёлое. Ты знаешь, что на Тори лежит фамильное проклятие? Драко на мгновение почудилось, будто ноги перестали его держать. Он ничего не слышал ни о каком проклятии, а ведь зачастую это очень страшная вещь! — Она… она может вскоре от него умереть, да? — срывающимся голосом спросил он. — Смотря что ты подразумеваешь под «вскоре». Лет пятнадцать ещё Тори его точно даже замечать не будет. Да и моя мама в Мунго не просто так работать прошла. Может быть, они со временем смогут побороть это проклятие. Так что подумай, Драко: осознавая это, ты всё равно готов связать жизнь с Тори? Потому что для её возраста, конечно, типичны влюблённости, которые вскоре проходят, но её чувства к тебе — нечто большее. Я просто знаю это. А про себя самого ты наверняка знаешь лучше кого-либо ещё. — Готов! — твёрдо ответил Драко. — Хорошо. Тогда ещё одно, — она посерьезнела. — Я, честно, не представляю, что должен сделать ты, чтобы Тори от тебя отвернулась. А вот если ты посмеешь разбить ей сердце — пожалеешь так, что живо вспомнишь все свои самые плохие воспоминания про Волдеморта. Поскольку ты не только расстроишь её этим до глубины души, но и почти наверняка изрядно приблизишь срок её… смерти. Мы поняли друг друга? — Да, конечно. Но я никогда… — Вот и хорошо, — кивнула Дафна и быстро ушла вперёд. Продолжать разговор она явно не стремилась. Да и у самого Драко сделалось необыкновенно тяжело на душе. Астория и впрямь очень нравилась ему, а вот теперь выясняется, что если у них всё сложится удачно, то ему придётся жить с постоянным ощущением неотвратимой смертельной угрозы, нависшей над ней. С другой стороны… в отличие ото всех ровесников Драко, у него самого, «спасибо» бывшему Лорду, уже есть весьма немаленький опыт в подобном образе жизни…