Сопротивляйся им

В полночь, в полночь приходи к дубу у реки. Видишь, как свободу получают бедняки?

В будний день улицы были пустыми, но Арсений все равно воровато оглядывался каждые несколько минут, словно занимался чем-то незаконным, хотя миротворцы двенадцатого так привыкли к беззаконию, что вряд ли их внимание привлек бы прогуливающий занятия школьник. Арсений хорошо помнит этот недолгий поход от школы до Деревни победителей: был погожий осенний день, солнце иногда проглядывало сквозь серые ватные облака и будто застоявшийся в воздухе слой пыли. Каждый житель двенадцатого знал, что она никогда не отмоется: зола их шахт всегда будет жить, впитываясь в кожу, забиваясь в морщинки и трещинки на губах, пачкая дыхательные пути. Арсений задыхался, когда был маленьким, и приступы кашля были с ним на протяжении всей его жизни, с годами только усугубляясь. Были месяцы, когда он едва мог говорить, потому что открыть рот значило закашляться на несколько минут — до тошноты, слез и цветных кругов перед глазами. Арсению нельзя было жить в двенадцатом дистрикте, его дом заботливо выращивал в нем болезнь, норовящую стать смертельной с течением времени. Родители обивали пороги мэрии, пытаясь добиться перевода в другой дистрикт на любую должность, получая отказ раз за разом. Сильнодействующие препараты были им не по карману, поэтому Арсению приходилось перебиваться ингаляторами, чтобы дышать хотя бы пару часов в день. Местный доктор в его семнадцать сказал, что милосерднее было бы отпустить Арсения скитаться по лесам, пока его не схватят и не отправят в Капитолий, в качестве наказания лишив языка; там ему хотя бы не придется умирать, задыхаясь и кашляя кровью. Арсений помнит, как на доктора в ярости кричала мать, и помнит собственное спокойствие: если бы не эта реплика, брошенная шепотом, не предназначенным для его ушей, он бы не стал брать тессеры. План выстроился в голове сам собой, и Арсений принял его с ледяным спокойствием. Через пару дней у него на руках были лучшие лекарства прямиком из Капитолия, давшие его легочной болезни отсрочку в целый год. Арсений прекрасно знал, что иначе ему пришлось бы умереть в объятиях собственного дистрикта. Он бы в любом случае не дожил до двадцати. Таблетки не избавили его от болезни и не сделали его легкие сильнее, но дали возможность немного выправиться: Арсений перестал чувствовать себя умирающим, больше не вынужденный задыхаться изо дня в день. Осознание, что его, скорее всего, выберут на следующие Игры, пришло сразу, смириться с этим оказалось не так сложно, как Арсений себе представлял: словно из двух предложенных способов уйти он самостоятельно выбрал менее бесславный. Мама была в ужасе, отец не разговаривал с ним месяц. Арсений, собравшись с мыслями, дождался возвращения единственного победителя двенадцатого дистрикта, которого дома никто не ждал и не любил: у Эда не осталось живых родственников, не осталось и друзей. До Игр все знали его как дебошира-беспризорника, после он стал отшельником. Иногда его можно было увидеть на рынке, но Эд ни с кем не разговаривал, молча покупая свежее мясо или сумасшедше дорогое масло, но чаще всего — ящики со звенящими бутылками бражки. Арсений подозревал, что непринужденного диалога у них не выйдет. Из всего ряда особняков дом Эда выделяла только протоптанная от калитки до двери тропинка, в остальном участок выглядел таким же неухоженным и заброшенным, как и все остальные. Арсений не был уверен, что у Эда все в порядке с головой и что тот не зарежет его прямо на пороге, но выбора у него не было: пришлось стучаться. Арсений успел наглядеться на Эда с экрана, в объективах он смотрелся совсем иначе, чем в жизни. Ни один житель Капитолия не узнал бы его среди толпы людей из двенадцатого, если бы Эд прикрыл татуировки. Когда Эд наконец открыл дверь, Арсений на пару мгновений забыл, зачем пришел: слово «хреново» было недостаточно экспрессивным, чтобы выразить, как выглядел их прославленный победитель. Бледный, с покрасневшими опухшими глазами и тусклыми татуировками, с искусанными в кровь губами и дрожащими пальцами, в грязных домашних шмотках и с отросшей за время домашнего заточения бородой, Эд представлял из себя идеальную модель для картинок, которыми пугают начинающих морфлингистов. — Что? — спросил тогда Эд, опираясь рукой на ручку двери. — Я… — Арсений привычно прочистил горло и приподнял подбородок. — Пришел спросить совет. Несколько секунд Эд прогружался, словно старый экран, смысл слов явно доходил до него с задержкой — это не было удивительным с учетом того, что он насквозь провонял спиртным. В итоге Эд пьяно усмехнулся и молча ушел вглубь дома, оставив дверь открытой. Арсений не стал разуваться, готовый в любой момент сбежать отсюда, но все же решился пойти за ним в гостиную, стараясь не разглядывать чужой свинарник. Его охватила волна тупой злости: как может самый богатый человек дистрикта жить хуже, чем все остальные? Как ему не стыдно перед самим собой? Юношеский максимализм тогда достиг в Арсении своего пика, и он нескоро пришел к тому, что жизнь победителей не так сладка, какой кажется на первый взгляд. Эд приземлился на диван, положив голову на спинку и закрыв глаза, пока Арсений рассматривал его руки: вязи татуировок удачно скрывали все полученные шрамы, и он не смог разглядеть ни одного. — Ну и? Голос у него был такой хриплый, что у Арсения тоже запершило в горле, но он сдержал порыв прокашляться еще раз и попытался собраться с мыслями. — Что нужно уметь, чтобы победить? Эд, прежде подававший хотя бы какие-то признаки жизни, совсем замер, и Арсений инстинктивно приготовился уворачиваться или бежать, но тот вдруг медленно поднял голову и посмотрел на Арсения мутным взглядом. По его лицу было невозможно угадать, что именно он чувствует, но Арсений заметил, как нервно дернулись пальцы на его правой руке. — А ты кого собрался побеждать? Арсений не понял вопрос. — Я про Игры. Эд словно в одночасье потерял к нему всякий интерес и снова откинулся на спинку дивана, устало прикрыв глаза. У Арсения было ощущение, что он беспокоит тревожный сон сильно больного человека. Возможно, так оно и было. Существование Эда, наверное, и правда было похоже на глубокий вязкий кошмар. — Конечно, ты про Игры. — Эд усмехнулся. — Собрался стать добровольцем? — Типа того. — Тогда ты полный идиот, а значит все равно не выживешь, — монотонно пробормотал Эд. Арсения затрясло: что может знать капитолийский любимец о его мотивах? Ему стало так обидно за себя, что страх ушел на задний план, и Арсений больно пихнул ботинком чужую голую щиколотку. — Это не тебе судить. Эд не набросился на Арсения и не стал на него орать, не выгнал его из дома, бросив вдогонку бутылку, но снова лениво открыл глаза и просканировал его взглядом от макушки до носков пыльных ботинок — Пиздеть. Хочешь жить — учись пиздеть. И выметайся, иначе и до Игр не доживешь. Угроза была неубедительной, Эд сказал это нехотя, будто только потому, что Арсений от него этого ждал. Он не стал больше ничего уточнять или прощаться, лишь поджал губы и вышел из гостиной. Под правой подошвой хрустнуло битое стекло. — Слышь, — чужой голос догнал его уже у самого выхода, и Эд появился в дверном проеме, для равновесия держась за косяк. — Не надо. Эд даже не смог сформулировать мысль. Арсений смерил его неприязненным взглядом еще раз и ушел: щёки пылали, пальцы подрагивали от гнева. Можно подумать, победа на Играх делала Эда самым умным. Арсений ведь и без него знал, на что подписывается. Или думал, что знал. * Это был вопрос времени: рано или поздно Эда все равно бы накрыло. Егор ждал, поэтому даже бровью не повел, когда дверь в комнату отъехала и впустила его — шнурки на кедах развязаны, рукава толстовки опущены, капюшон натянут до носа. Маскировка никакущая, но Эду, как и другим жителям тренировочного центра, плевать: в такое время никаким репортерам не пробраться ни на один этаж, да и остальные, устав, не горят желанием выходить из комнат. Каждый раз, когда они с Эдом видятся, Егор будто знакомится с ним впервые: это никогда не похоже на случайную встречу старых приятелей. Егор не знает, каким Эд придет сегодня: раздраженным до пены у рта или убитым после долгого дня, бухим или трезвым, под таблетками или нет. Потребуется ли от Егора говорить несколько часов, не прекращая, чтобы вывести Эда из состояния транса, или они будут молчать и пялиться в темноту, делая вид, что ничего не происходит. Егор никогда не знает, поэтому позволяет Эду сделать первый шаг — и сегодня Эд шагает навстречу. Егор садится на край кровати: в его комнате включен подогрев полов, поэтому он не вздрагивает от холода. Эд садится рядом, упирает локти в колени и прячет в ладонях лицо. Егор в очередной раз не понимает, как себя вести. Заботливые капитолийцы пишут им сценарии для телевидения: Эд недовольно смотрит в камеру, а Егор присаживается на корточки перед пятилетней девочкой, ерошит ее светлые волосы, забранные в два хвоста. Егор, улыбаясь, стоит в центре сцены и поднимает обе руки, пока люди синхронно с ним поднимают фонарики, а Эд упирается ногой в колонку у края и читает свои псевдозлые тексты, никак не контактируя с залом. Эд на интервью отвечает односложно, нехотя, избегает прямых взглядов в камеру, а Егор ведет себя с камерой так, будто она его самый близкий друг. Егор беззастенчиво флиртует с ведущей вечернего шоу, а Эд уходит от неудобного вопроса в прямом смысле — просто встает и идет на выход из студии. Все эти сценарии обговорены десятки раз, Эду с Егором уже необязательно повторять свои роли, они вжились и интуитивно знают, как показать себя со стороны, чтобы кукловоды сверху остались довольны, а пестрая публика ничего не заметила. Оттого в тихих комнатах возникает столько вопросов к себе и друг к другу, которые так никто и не озвучивает. Эд трет ладонями лицо и глухо говорит: — Я, блядь, двинусь. Егор оглядывается, словно в его комнате есть кто-то, кто способен ему помочь, но вокруг только белые стены и дорогая мебель, а окно настроено на равнодушные верхушки мегаполиса. Из Эдовой комнаты и впрямь открывается такой вид, но окна там чаще всего настроены на темный режим — иллюзию тяжелых штор. Егор не знает, что сказать в ответ, поэтому молчит. — Я не могу больше жить в этом ебаном центре, почему они его не меняют? — Эд наконец опускает руки, но смотрит в пол, и Егор по-прежнему не видит его лица. — Тебе не стремно, что до тебя здесь жил кто-то, кто уже сдох? И ты его, наверное, даже знал. — Я стараюсь об этом не думать. — Я тоже, — кивает Эд. — Нихуя не получается. Егор поджимает губы и кладет ладонь на чужое плечо — Эд ощутимо дергается, но не уходит от прикосновения, только наконец поворачивает голову и тянет с головы капюшон. У Эда красные глаза и потрескавшиеся губы, кожа сероватого оттенка, но взгляд осознанный, пусть и усталый. Пару часов назад Эд был своей лучшей версией, но чудодейственный эффект таблеток закончился, и он снова стал собой настоящим — измученным, уставшим, таким, каким его не видела ни одна камера со времен Игр. Следующий прием таблеток предстоит только наутро — Марина всеми силами старается оградить Эда от окончательной зависимости, — и всю ночь Эд обречен справляться со своим состоянием сам: бухать ему тоже нельзя. Его взгляд провоцирует другие воспоминания, от которых тяжелеет в груди, а желудок скручивает тугой тревогой: Эд на чужой кровати, открытые глаза невидяще смотрят в потолок, грудная клетка едва шевелится; серое утро только-только касается очередного пентхауса, хозяева которого в отключке валяются на мягком ковре в ванной. Егор поджимает губы, не позволяя себе соскользнуть в прошлое, и крепче хватается за его плечо, тянет Эда на себя — тот сам врезается лбом куда-то ему в ключицу и позволяет положить руки себе на спину, немного бодается. — В комнате Арсения жила Дана, он оттуда выходит, а меня каждый раз кроет, — бормочет Эд. — Не знаю, как здесь жить до конца Игр. Если у них вообще есть конец. — Есть, — тихо отзывается Егор. — Будет. Эд, судя по тому, как щекочется его горячее дыхание, усмехается и вдруг весь замирает. Поднимает голову, смотрит на Егора так, будто что-то вспомнил: вероятнее всего, так и есть, — память иногда милосердно возвращает ему что-то ценное. Он медленно моргает. — Ты?.. — Эд прерывается, потому что Егор мотает головой. Он понятия не имеет, прослушиваются ли их комнаты, но уверен, что да, и не хочет говорить здесь о серьезных вещах. Эд хмурится, и Егор сам невольно вспоминает, как сбивчиво рассказывал ему наметки своего плана: в каком-то из капитолийских клубов, когда все вокруг были уже слишком пьяные, чтобы интересоваться чужими жизнями, а музыка играла достаточно громко, чтобы никто не подслушал. Егор предполагал, что Эд не вспомнит, но это ничего — у них еще есть время. — Ты слышал, что в этом году новый распорядитель Игр? — Егор переводит тему. — Никаких больше поблажек для парочек. Это правда: предыдущая распорядительница страдала от несчастий в личной жизни, поэтому благоволила всем возлюбленным, даже если их история держалась на соплях. Рано или поздно голубки все равно друг друга убивали, и женщина распорядительница раз так убедительно удивлялась и расстраивалась, что ей все верили. — А че такое? — Нашла свою любовь и завершила карьеру, — посмеивается Егор. Эд вздыхает: новый распорядитель — новые законы. Все прошлые арены были построены по одному принципу: главным врагом выживания было что-то одно — дикая жара, как на Играх Эда, или пробирающий до костей холод. Распорядительница не любила спускать на детей мутантов, но утомляла их погодными условиями или зрелищными катастрофами. От нового распорядителя можно ждать чего угодно: благодаря ему — или ей, — Игры могут закончиться за три дня, а могут тянуться полгода. — И кто теперь распорядитель? — Не знаю, завтра перед первой тренировкой представится. Егор так и не убрал ладонь с чужого плеча, но Эд до сих пор не протестует. Ткань его толстовки мягкая, да и цвет уже давно не такой черный, каким был при покупке; шмотка давно износилась, и стилисты наверняка скоро ее утилизируют, всучив Эду взамен что-то похожее. — Как твои ребята? — спрашивает Егор, чтобы тишина перестала давить. — Бля. — Эд снова трет лицо, а потом ложится на матрас поперек кровати. Егор присоединяется. — Оксана все рыдает. — А Арсений? — Не знаю, не понимаю его. Он приходил ко мне в прошлом году после Игр, а я не запомнил. Надо было его отговорить. — В смысле? — Егор подпирает щеку локтем, переворачиваясь набок, и смотрит на Эда сверху вниз. — Он взял дохуя тессеров и был готов к тому, что его имя вытянут. — Эд сталкивается с ним взглядом и сразу же закрывает глаза. — Не понимаю, неужели я рили ему не сказал, какая это хуевая затея. — Эд, перестань. У него наверняка были причины. Все понимают, что идти на Игры — это самоубийство. Эд снова открывает глаза и выразительно приподнимает бровь — в такие моменты он выглядит почти здоровым. — Ты не понимал. — Но я и не из двенадцатого. Егор и правда был одним из доморощенных профи первого дистрикта: самоуверенный подросток из состоятельной семьи, наивный ребенок, купившийся на сказки о славе и влиянии, доброволец, любимец стилистов и спонсоров. Двенадцать баллов на показательном выступлении — все ножи и стрелы точно в цель. Потом — испуганный профи-одиночка с гниющей раной на правой ноге, умирающий от холода мальчишка в разодранной куртке, убийца: красная кровь на снегу смотрелась эффектнее, чем в десятом ремейке древней сказки про глупую девочку. Понимание пришло не сразу, а когда настигло — было уже поздно. Егора уже продали в вечное рабство Капитолию, и к вискам близких были прижаты дула миротворческих автоматов. — А как твои? Прикольная хуйня с шубами, наши стилисты лохи на фоне ваших, канеш. Егор напрягает память, но и впрямь не может вспомнить, в чем были Арсений с Оксаной. Утром посмотрит эфир и оценит масштаб катастрофы. — Ну, Ира профи и явно фанатка Ульяны. А Антоха еще сам не понял, что происходит. Но он мне нравится. — Главное, чтобы он спонсорам понравился. Будешь пробовать его вытащить? — Это моя работа. А ты бы поставил на своих? — На Арсения, — кивает Эд. — От него уже все ссутся, хотя он нихуя не сделал еще. Просто рожей вышел. — Уже придумал, что делать? — Посмотрим. Пока не хочу об этом. — У меня тоже ощущение, что мы в шахматы играем, а не в людей, — понимающе кивает Егор и снова ложится рядом, как и Эд сверлит взглядом потолок; проходит пара минут молчания, прежде чем Егор спрашивает: — Остаешься? Он боковым зрением видит чужой кивок; Эд всегда беспокойно спит, а без таблеток и бухла его ночи превращаются в очередную игру на выживание. Егору знакомо это состояние, и он знает, что такое легче переносить, когда рядом кто-то есть. Эд стягивает толстовку — ему у Егора всегда жарко, — и они засыпают под одним одеялом, но на разных половинах кровати. Среди ночи Егора колотит от холода, и, когда кошмар немного отпускает, со спины его обнимают горячие руки. Егор бездумно переплетает их пальцы и снова выключается. Наутро его будит безгласая, и Эда уже нет ни в кровати, ни в ванной. Егору не привыкать. * — Сегодня начнутся тренировки, — говорит Эд, неаккуратно жуя бутерброд. — Не выделывайтесь сильно. Подумайте о союзниках. — Я не хочу союзников, — почти шепчет Оксана. — Да как скажешь. Арсения никак не задевает эта информация: он тоже не хочет ее в союзники. Он видел Игры Эда и знает, что тому, в отличие от самого Арсения, повезло с напарницей — они с Даной поладили сразу, пускай арена и развела их на первые несколько дней. Арсений не успел запомнить всех трибутов, помнит только парня с девушкой из первого дистрикта; из-за выходки стилистов их наверняка запомнил весь Панем. Мысль об этом провоцирует раздражение: собственные стилисты просто испачкали его в саже и одели в обычную белую футболку и полосатые подтяжки. Прическа теперь тоже другая — перед завтраком ему полчаса укладывали «горшок». — Перед тренировкой вас осмотрят врачи. Советую сразу сказать, если у вас есть какие-то… особенности. Арену всегда подстраивают под игроков, если вы сдохнете от аллергии на солнце в солнечном месте, никому не будет интересно смотреть. Арсений отводит взгляд, накладывая в тарелку еду: он всеми усилиями старался не кашлять при ком-то, но после стольких лет болезни это превратилось в психосоматику. Арсению хотелось кашлять каждый раз, когда он нервничал, и таблетки для легких здесь не помощники. Ему нельзя выставлять себя в слабом свете ни перед ментором, ни перед спонсорами, поэтому Арсений глотает обжигающе горячий чай и сдерживает порыв хотя бы прочистить горло. Врач выписывает ему еще лекарств — должно хватить до самых Игр, — но не обещает, что ему позволят взять что-то с собой. Арсений и не надеялся. Тренировки проводятся в огромном подвальном помещении, где на полную мощь работают кондиционеры. В легком костюме, сшитом специально для него, Арсений замерзает почти мгновенно. Телевизионщики расставляют всех трибутов полукругом, готовясь к выходу нового распорядителя, и Арсений оказывается прямо напротив парня и девушки из первого дистрикта. Вблизи они выглядят не так, как на камерах: Антон смотрит себе под ноги, Ира цепко рассматривает остальных, как и большинство присутствующих. Она чему-то усмехается, когда они сталкиваются взглядами, но Арсений даже бровью не ведет — какое ему дело, что она там себе надумала. Камеры включают, играет торжественная музыка, и в дверях показывается новый распорядитель: для капитолийца он выглядит не просто обыкновенным, а прямо-таки посредственным. Штаны явно ему большие и собираются у щиколоток, белая футболка не заправлена, а сверху бесформенный пиджак смотрится совсем уж нелепо. Лицо тоже странное: большой нос, нервная улыбка, словно испуганные темные глаза. Он трет друг о друга ладони, прежде чем начать говорить. Арсений запоминает имя — Стас Шеминов — и даже близко не может представить себе, что их ждет на арене с таким распорядителем. С одинаковой вероятностью им может достаться обыкновенный лес или хитросплетения подземелий, полные ловушек и капитолийских мутантов. Стас Арсению не нравится — никому не нравятся собственные убийцы. Для распорядителя у него ужасно непрофессиональная речь и слишком рваные жесты, он явно нервничает, и Арсению немного смешно: Стас точно не тот, кому сейчас стоит нервничать. Горло мгновенно сводит привычной судорогой, и Арсений сжимает ладони за спиной — кашлять хочется невыносимо. Он кусает губы, пока не вспоминает о камерах, а потом замечает, как под их внимательным взглядом изменился Антон: расправил плечи, нахмурил брови, став словно на пару лет старше. Впечатляет. Тренировка начинается сразу после ухода Стаса. Телевизионщики, немного поснимав процесс со стороны, расходятся, и Арсений чуть расслабляется, слушая парня, рассказывающего о первых правилах выживания. Ни один его пункт не начинается со слов «научитесь пиздеть», так что Арсений считает лекцию неполной, но все равно что-то отмечает для себя: неумело тр6т друг о друга деревяшки, чтобы разжечь костер, добавляет в воду капельку йода, чтобы ее обеззаразить. Ему вскоре надоедает, и он бегло осматривает зал: в углу, где сидят спонсоры, отсутствует всякое оживление, потому что трибуты только разгоняются — никто не раскрывает карты в первый день, и отсек с холодным оружием пустует. Арсений отправляется делать ловушки, и заскучавшая было тренерка с охотой объясняет ему, как устанавливать силки и плести сети. Арсений увлекается и не сразу замечает, что она отходит помочь кому-то еще. Подняв взгляд, он обнаруживает перед собой длинные худые ноги. — Привет, — говорит Антон, присаживаясь рядом. — Научишь?