Сопротивляйся им

Под утро сон становится мельче, и Антон дрейфует где-то на его поверхности, то уходя с головой, то снова всплывая, переворачиваясь с бока на бок. На истончившейся ткани сновидения виднеется что-то родное: Антон смотрит то на мамины руки, то на длинные школьные коридоры, то на собственные худые коленки — корочка на ранках чешется, и он тянется, чтобы ее сорвать, но его строго зовут по имени. Антон поднимает голову и вдруг видит перед собой безжизненно чистое здание, полнящееся такими же однотипными комнатами — всё в острых углах, стекле и зеркалах, стены белые, экраны на них большие и равнодушные. Он просыпается в одной из этих комнат — легко, будто и не спал вовсе. С первой проведенной здесь ночи он больше не трогал желтую баночку со снотворным, потому что у него нет проблем со сном. Антон смотрит в потолок. Раннее утро окрашивает все в темно-серый цвет. Он не стал менять настройки окна в своей комнате, и то выходит на двор тренировочного центра, который трибутам все равно запрещено посещать. Иногда там появляются менторы или спонсоры, но чаще всего царит мертвая тишина: условная площадка с железными брусьями и перекладинами пустует, зато круглосуточно работает небольшой фонтан. Вечерами он подсвечивается разными цветами, и Антон смотрит на него, пока не засыпает. Это напоминает о доме, где здания в центре мерцали по ночам до самого рассвета. У Антона много вопросов к себе, но он не находит на них ответов. Арсений понравился ему сразу, еще когда он краем глаза выцепил его Жатву, а сразу после — прибытие на вокзал. Он запомнился Антону, как иногда запоминаются случайные строчки песен, в целом не задевающих, но остающихся в голове надолго. Антон смотрел на него каждый эфир, и он не верит во всю эту сверхъестественную чушь про то, что энергетику можно почувствовать через экран — он был на концерте Скруджи и знает, что экран не передает вообще ничего, что можно получить, когда видишь человека живьем. Но Арсений явно не прост, а у Антона не было причин не знакомиться — у него теперь вообще нет причин не. Предлагая ему эту искалеченную пародию на дружбу, Антон не думал о грядущих последствиях и не думает о них до сих пор: арена, кровь, убийства — все это далеко и случится с ним не сегодняшним и даже не завтрашним днём. Сколько бы Антон ни пытался, он не может начать об этом беспокоиться. Он поделился этим с Егором, потому что больше не с кем: из тренировочного центра нельзя связаться с семьей или друзьями, любые контакты с внешним миром под строгим запретом, а молчание свело бы Антона с ума. Егор сказал, что не может его понять: в нем с самого начала была эта настороженность, он всегда знал, что ему придется убить не однажды и не дважды. Антон тоже знает, но это знание не выбивает его из колеи, не подкашивает его желание жить, не мучает его бессонницей. Собственное имя, прочитанное Ляйсан с той бумажки, стало для Антона устной командой к выключению: все его нутро перешло в спящий режим, и мысли ворочаются медленно и хаотично в любое время суток. Он знает, что это называют ступором. Он понимает, что рано или поздно его накроет осознанием, и это его надломит, но сейчас ему все равно, так что Антон просто плывет по течению. До будильника остается двадцать минут, и Антон, выключив его заранее, идет в ванную. Он не смотрит в зеркало. Перед тренировкой его все равно навестят стилисты и косметологи, так что нет смысла беспокоиться о случайном тонком волоске на щеке или под правой бровью. Антон зевает, сует зубную щетку в рот и глядит на идеально чистый кафель под ногами. Пена стекает по подбородку и шее, мокрым пятном расползаясь по вороту серой футболки; он снимает ее через пару минут, втискиваясь в форму — из-за лёгкой ткани становится прохладно. Антон ерошит волосы и идет есть — в желудке так пусто, что почти больно; вчера вечером он забыл поужинать. Егор уже сидит за столом, когда Антон выходит из комнаты, и тихо переговаривается со своим стилистом: сегодня, пока трибуты будут в поте лица пытаться впечатлить друг друга и спонсорско-распорядительский уголок, менторам предстоит давать интервью. — Приятно наконец познакомиться лично, Антошка, — улыбается Паша, и Антон рассеянно кивает, пожимает протянутую руку — ему впервые плевать на свои потные ладони. Через пару минут, аккурат когда на этаже появляется Ляйсан, Паша поднимается из-за стола, и, учтиво кивнув ей, оставляет их втроем; Антон, несмотря на то, что редко смотрит за пределы своей тарелки, замечает, как разнервничалась Ляйсан. — Сегодня можем вместе посмотреть ваше интервью, — ровным голосом предлагает она. — Ребята могут поучиться, как вести себя на камерах. Ляйсан милая в своих попытках всех сплотить, но Антон не чувствует никакого ответного энтузиазма, так что он пожимает плечами под короткий смешок Егора. Егор вообще часто над ним смеется, как будто Антон и вправду делает что-то забавное, а не просто существует здесь в автономном режиме. Антон не обижается: он понимает, что на контрасте с остальными трибутами, успевшими пройти через менторство Егора, он и выглядит, и ведет себя совсем иначе. Антон молча складывает приборы, когда приходят его стилисты — не Лёша, тот появляется только перед важными мероприятиями, а те самые «девочки», изо дня в день выдающие Антону комплект чистой формы и осматривающие его лицо. Дни в тренировочном центре тянутся подплавленной карамелью, какую когда-то он видел в кондитерской у школы, и у Антона складывается впечатление, что он здесь не три дня, а несколько месяцев: монотонно считает ступеньки, пока спускается в подвальное помещение, равнодушно считает собственный пульс, пока засыпает. Считает, сколько часов ему осталось до обеда, потом до ужина. Считает, сколько узлов успел смотать и сколько еще предстоит, если продолжит в том же духе. Апатия преследует его по пятам, и Антон не чувствует никакого желания прорабатывать стратегию собственного выживания, а вместо этого сосредотачивается на чем-то, к делу не относящемуся. Сколько раз ведущая вечернего шоу цокнет языком. Сколько Ира сможет продержаться без язвительных комментариев на эту тему. Сколько подколок Ульяны стерпит Егор. Антон спускается вниз и на автомате находит взглядом Арсения: все пытается сосчитать, сколько у того на руке родинок, но сбивается из раза в раз. Раздражает. — Привет, — привычно говорит он, и Арсений в ответ так же привычно молчит. Он не прогоняет Антона, но и не показывает никакой ответной заинтересованности, только изредка помогает с узлами или ловушками, если Антон просит. Арсений молчаливый и любопытный: смотрит вокруг больше, чем сосредотачивается на работе. Заучивает чужое поведение, а не боевые приемы — Антон это понимает. Его, в отличие от Арсения, не хватает даже на самоанализ, что уж говорить об остальных. Сейчас под пальцами Арсения горит большой экран и предлагает ему рассортировать растения и ягоды на ядовитые и неядовитые. Среди них попадаются и цветы; Антон прекрасно помнит прошлые Игры, победительница которых отравила воду половины профи одним из безобидных на вид растений. Он следит, как Арсений неуверенно двигает картинку с грустными, клонящимися к земле бутонами в сторону левой колонки, и пальцем прижимает ее на полпути — рука Арсения замирает. — Ты чего, это же ландыши, — тихо говорит Антон. — Они ядовитые, это все знают. Он двигает картинку вправо, к вороньему глазу и белладонне, которые проще всего распознать среди всего разнообразия. Антон тянет к ним же тис и чернеющие ягоды бузины. Арсений смотрит на него вопросительно, и Антон неловко чешет затылок. — Я вчера у этой штуки часа два простоял, выучил уже. Думаешь, нам попадется лес? Арсений пожимает плечами, продолжая сортировать, и эта версия игры в «Съедобное-несъедобное» нравится Антону куда меньше, чем та, в которую они с Макаром играли в началке после уроков. Антон изредка поправляет Арсения, не давая ему ошибиться, и экран равнодушно горит синим цветом, не переключаясь на раздражающий глаза красный. Антон ловит обычную чернику, которую Арсений, видимо, перепутал с морником, и случайно задевает его руку своими пальцами. Касание тут же пропадает, и Антон щекой чувствует недовольный взгляд. — Прости. Отваливаю, — говорит Антон и в самом деле уходит. Пустующая в раннее время секция с оружием принимает его в свои холодные объятия. * Стеклянный коробок тренировочного центра запирает Эда в четырех стенах — вот, что он больше всего ненавидит. Если убрать с окна ненастоящие заставки, можно увидеть, насколько огромен и однообразен Капитолий. Столица похожа на бесконечный каменный лабиринт, строгие, острые углы зданий словно специально спроектированы, чтобы подчеркнуть неоднородность местных жителей. Параллель с дикими птичками в клетке проводится сама собой: недаром здесь принято ласково звать друг друга пташками. Эд слышал это обращение так много раз, что его значение замылилось и потеряло всякий теплый, семейный смысл. В одиночку за пределы тренировочного центра Эду не сбежать: даже если его пропустит охрана, капитолийцы, увидев прогуливающегося по переулкам Скруджи, мгновенно растащат его на сувениры. Эд отлично представляет чучело своей башки на чьей-нибудь тумбочке рядом со светильником, никакого больше сознания внутри черепной коробки, никакого больше смысла в стекляшках глаз, а один из настоящих наверняка будет болтаться на чьей-то двери на манер старомодного глазка. Эд поводит плечами и жмет кнопку лифта, чтобы спуститься на первый этаж. Сейчас там суматошно собирают менторов, чтобы те успели дать короткие интервью для сегодняшнего вечернего шоу. Их всех должны увезти через несколько минут, и Эд использует это время, чтобы покурить в вечно пустующем дворе центра, огромные заборы вокруг которого не позволяют прохожим увидеть, что происходит внутри. Там он встречает Егора. На его мягком, темно-синем свитере под горло снова красуются разнокалиберные золотые цепи, а несколько тонких змейками вьются по левому бедру. — Они б еще кандалы на тебя натянули, — скалится Эд вместо приветствия, и Егор дергает уголками губ: «Они уже». — Нет, это твоя фишка. Что есть, то есть: стилисты после Игр выжимали из истории Эда каждую деталь. Он постоянно ходил в цепях и шипах, в Туре победителей на него несколько раз натягивали маску, похожую на респиратор, которого так не хватало в первые дни на арене. Эд плохо помнит то время. После победы, в буквальном смысле выдранной из чужих лап зубами, у Эда глобально поехала крыша, и таблетки первое время его не брали. Эд помнит иглы и капельницы, долгие беседы с врачами в прохладных кабинетах, но не помнит, о чем он тогда говорил и что делал. Запись того Тура он так и не решился посмотреть. Знает только, что родной дистрикт встретил его гробовой тишиной. Эд достает из кармана пачку сигарет и вытягивает одну из оставшегося ряда. Такие сейчас хрен достанешь, ему возят из дальних дистриктов, где загребущие лапы миротворцев еще не успели изъять последние блоки. У Эда дома, под диваном, где он спит, валяется еще три: если его захотят обокрасть, на сигаретах вор из двенадцатого сможет несколько лет жить не работая. С приходом на рынок безопасных электронок, которые, к тому же, дымят всякой цветной, а иногда даже блестящей поеботой, правительство сократило производство вредных для легких сигарет, — и Эд злился, когда узнал, злится и сейчас. Капитолий норовит отобрать у него даже те крохи, которые хоть немного его успокаивают. — Знал, что ты сюда придешь, — говорит Егор, хотя Эд его так ни о чем и не спрашивает, только молча предлагает сигарету и пожимает плечами в ответ на отказ. — Как ты себя чувствуешь? — Как обычно. — Эд достает электрическую зажигалку и прикуривает. — На таблетках все заебись, мне похуй. Егор кивает так, словно верит, и Эд делает вид, что верит этому кивку взаимно — так проще. Он смолит свою сигарету, втягивая дым поглубже, и смотрит наверх, пока Егор не дергает его за рукав. — Нам надо… Егор осекается и поджимает губы, раздраженный, что капитолийская цензура существует даже у него в голове: вокруг никого нет, и маловероятно, что весь двор центра утыкан жучками, но ему все равно страшно говорить с Эдом прямо. Эд это понимает, поэтому только кивает: им действительно надо поговорить, только не понятно, где и когда. Самое безопасное — разговаривать во время шумных мероприятий вроде торжественного ужина у Президента, где никому нет дела до двух переговаривающихся менторов, но Эду с Егором не положено вместе появляться на людях. Только если… — Антон рассказывал тебе, что постоянно таскается за Арсением? — спрашивает Эд, и об этом говорить не страшно — это их работа. — Нет, он почти со мной не разговаривает. По-моему, он не совсем понимает, где вообще находится. — Егор вздыхает. — Не думал, что он захочет с кем-то подружиться. — Арсений не в восторге, но говорит, что Антон бесит не так сильно, как все остальные. — Думаешь, он захочет союз? — Никто не хочет. Все понимают, что в итоге кто-то кого-то наебет, но на арене в одиночку не выжить. — Эд пожимает плечами и, когда Егор уже хочет возразить, добавляет: — Ты исключение. Из дверей тренировочного центра выглядывает Марина, и ей не нужно его звать, чтобы Эд понял, что пора идти обратно. Он тушит окурок носком кеда. — Если бы они поладили, было бы… здорово, — говорит Егор. Эд поворачивается, и чужое напряженное выражение лица рассказывает ему куда больше, чем слова. Он понятливо кивает, пусть и не знает пока, какой план зреет у Егора в голове. Эд все равно доверяет ему больше, чем себе. * На обеде Арсений сталкивается с ним коленками, когда садится за столик, и Антон вопросительно поднимает взгляд: раньше они не сидели вместе. Здесь, в светлом и просторном кафетерии, проще всего угадать, кто с кем уже поладил: один из больших столиков занят условными профи. Антон не может сказать наверняка, что все ребята тренировались до Игр, но ведут они себя соответствующе. Ира смеется над громкой шуткой парня из второго дистрикта, пока его землячка — невысокого роста миловидная блондинка, кажется, Аня — переговаривается с трибутом пятого. Оставшиеся двое из их компании тихо воркуют, о чем-то смеясь в общем шуме — Алиса из четвертого и Сережа из шестого. Арсений обводит их всех равнодушным взглядом и смотрит в глаза Антону, вздыхает о чем-то своем и вдруг тихо спрашивает: — Чем ты занимался в своем дистрикте? — Ничем особенным, — с готовностью отвечает Антон. — Чинил экраны в мэрии, в основном возился с электроникой. Кодил иногда. Арсений приподнимает брови: — Я думал, вы все там ювелиры. — А у вас в дистрикте что, все шахтеры? — Нет. — Ну вот. Кто-то же должен делать остальную работу. Арсений понятливо кивает и приступает к еде, и Антон делает вид, что очень заинтересован содержимым своей тарелки. Ему даже в голову не приходит спросить у Арсения, что тот умеет, — показатель инстинкта самосохранения у него сейчас на нуле. Зато Арсений, видимо, считает это за скромность, поэтому отвечает на незаданный вопрос сам: сухо рассказывает, что научился обращаться с луком и стрелами в лесах родного дистрикта — теперь за это его уже никто не арестует. Антон тоже пробовал стрелять еще в первый день, но обращаться с луком гораздо сложнее, чем с теми же копьями или ножами — слишком много всего приходится контролировать. Антон никогда не был в ладах с собственным телом, чтобы управиться со стрелами, ему куда больше подходят ножи, сюрикены или дротики, при удачном раскладе он даже по-хорошему освоит что-то из этого за оставшееся время. Антон смотрел достаточно Игр, чтобы понять, что холодное оружие — не главное преимущество на арене. Идеальный навык стрельбы из лука никак не поможет, если не найдешь, в кого стрелять, а трибуты часто играют в прятки. — Ты хочешь, чтобы я был твоим союзником, — говорит Арсений без вопросительной интонации. — Наверное. — Почему не твоя подружка и остальные профи? Антон смотрит в их сторону — как и половина трибутов в кафетерии — и не может сформулировать причину. Они его не бесят: Антон спокойно относится к Ире, а со всеми остальными даже не знаком, но водиться с ними отчего-то не хочется. Его взгляд возвращается к Арсению, и он честно отвечает: — Я не знаю. Ты нравишься мне больше, наверное. Арсений на мгновение замирает и сглатывает. Он часто так делает, словно что-то мешает ему говорить, и наверняка сам за собой не замечает, зато замечает Антон. Он даже выдает что-то наподобие улыбки, но Арсений отводит взгляд, возвращаясь к еде. Обратно они идут вместе, но молча. Из двадцати четырех брошенных Антоном ножей только пять попадают мимо мишени, и только один — в самый центр. * Спокойно дышать, как учили все мозгоправы, которые с ним работали, не получается: с каждым вдохом ощущение того, что он задыхается, только растет. Легкие словно отказываются работать самостоятельно, и Эд пытается представить, как воздух скатывается по дыхательным путям к трахее и бронхам, но и это не помогает — ему кажется, что механизм его дыхания нарушен, система организма сбоит, и Эд не понимает, как он мог не задумываться об этом раньше. Как он жил все эти годы, не замечая, что дыхание тоже требует контроля? Его паника нарастает, когда он понимает, что задохнется, если перестанет заставлять себя дышать. Эд на полу, свернулся у стены, под экраном, на котором сияют счастливые лица менторов. Он подозревал, что интервью дастся ему тяжело, но не предполагал, насколько. С каждым годом вопросы про собственные и грядущие Игры становятся все бесцеремоннее: вместо сочувствующих взглядов Эд видит только праздное любопытство: что вы почувствовали, когда потеряли Дану? Как думаете, повторят ли Арсений с Оксаной вашу с ней судьбу? Они ладят? Вы уже наметили стратегию того, как доведете кого-то из своих трибутов до финала? Кто это будет — ох, простите, это, наверное, будто спрашивать, кого вы любите больше: мать или отца. Ха-ха. У Эда голова кругом от всех этих вопросов: он уже не помнит, что отвечал, сидя в студии, а накрывает его только сейчас. Эд редко задумывается о безысходности собственного положения. Знание о нем всегда маячит где-то на фоне, но нечасто его тревожит; обычно Эд недостаточно трезв или недостаточно одинок для этого. В те моменты, когда Эд все-таки вспоминает, поток мыслей остановить невозможно. Он не видит никакого выхода: его семья погибла в шахтах очень много лет назад, Эд едва помнит их лица и никогда не смотрит на фотографии, стоящие в прихожей на тумбочке. Дану тоже не вернуть — он даже себя самого с их Игр до сих пор вернуть не может, куда там. У него нет никаких путей к отступлению, и до самой ебаной смерти ему придется обслуживать Капитолий из страха потерять последнее, что у него осталось. Капитолий, не дав Эду прийти в себя после Игр, его же руками подписал кучу бумаг и договоров, нашептав ему в уши сказки о безбедном и беззаботном существовании. К тому моменту, как Эд оправился, было уже поздно: его, словно марионетку, дергали за веревочки, и согласно чужим велениям он то до хрипоты в голосе кричал чужие тексты в микрофон, то попугаем повторял перед камерами написанные на карточках слова, то сопровождал совершенно незнакомых людей на закрытые мероприятия, то запирался с ними же в душных комнатах, не имея возможности уйти. Когда он окончательно сообразил, что к чему, выбравшись из тумана собственного безумия, Капитолий следил за каждым его шагом, — но даже тогда у него был выход. Ему нужно было просто нажать на курок, и все бы закончилось в одно мгновение: Капитолий не успел бы оказать свою первую помощь, которая из раза в раз вытаскивала его из агонии передозировки, и Эд ушел бы, снова оставив детей из двенадцатого без ментора — от него все равно никакого толку. Жаль, что этот простейший и единственный выход захлопнули, навесив на него целый ряд тяжеленных замков, когда рядом появился Егор. В случае любого неповиновения Капитолий больше не угрожал и без того разбитой семье Даны, они нашли новый рычаг давления. Эду довольно было один раз услышать: любое резкое движение, и Егор уйдет со сцены их кукольного театра так же тихо, как ушел когда-то его предшественник — золотой мальчик с острыми скулами и оленьими глазами. Егор, однажды протянув Эду руку помощи, до сих пор не подозревает, какой приговор сам себе подписал, и Эд наивно надеется, что не узнает никогда. Уговор прост: каким бы способом Эд ни решит забрать свою жизнь, Капитолий отнимет ее у Егора точно так же. От мысли об этом у Эда сильнее сдавливает грудь. Он поднимается на ноги, опираясь о стену, и идет в ванную, когда интервью сменяется очередной познавательной программой: значит, из гостиных все уже разошлись по комнатам. Эд плещет в лицо холодной водой и отсчитывает вдохи-выдохи, скользкими ладонями держась за белые края раковины. Он медленно выпрямляется, сует руки в карманы, сжимая пальцы, и надеется, что ему хватит сил добраться до первого этажа. Внутренности до сих пор словно крюком тянет наружу, и хочется снова согнуться на полу в покорном ожидании, пока мягкая рука Марины не протянет ему равнодушно белую таблетку. Он едва не шарахается в темный угол, когда в гостиной видит знакомый высокий силуэт: Эд прищуривает покрасневшие глаза, чтобы разглядеть, кто перед ним стоит. Антон выглядит не менее испуганным, чем он сам, и Эд из последних сил берет себя в руки, выразительно приподнимает бровь. — Ты хули здесь забыл? — гаркает он, и собственный голос звучит чужеродно, издалека. — Я… — Антон останавливается, смотрит на него с запоздалым удивлением и уточняет: — Арсений? У Эда нет сил расспрашивать и анализировать, так что он только машет рукой в сторону нужной двери и обходит Антона, чуть не задев того плечом. Он подумает об этом позже и обязательно расскажет Егору, но сейчас нужно успокоиться, прежде чем он начнет метаться по центру и кидаться на людей. Лифт ползет так медленно, что Эд и сам почти сползает на пол, держится за поручни так, что белеют костяшки, и сверлит взглядом сменяющиеся цифры на маленьком экранчике: между четвертым и третьим этажами вдыхает, выпуская воздух с тихим отзвуком разъезжающихся в стороны дверей. Чем ближе он к Егору, тем тяжелее становится идти, и весь путь от лифта до его комнаты остается в памяти смазанной фотографией: сначала он делает шаг, чувствуя, как из-под ног ускользает пол, а в следующую секунду его ловят чужие руки. Эду страшно, он жмурится до цветных кругов перед глазами и не может понять, где он — стоит, сидит или лежит. Его руки с ногами ему не принадлежат, Эда бьет крупная дрожь, а частые выдохи хрипят. У него нет голоса, нет зрения, нет даже слуха. Теплота чужой кожи обжигает, но Эд рад, что может хотя бы чувствовать, и он весь концентрируется на этом ощущении: горячие пальцы гладят его по спине, дыхание жарко щекочет макушку. Эд не сразу понимает, что сам до треска ткани сжимает в ладони чужую футболку, но не выпускает ее из рук. С осязанием начинает возвращаться слух: сначала в ушах тонко пищит, будто рядом с ним только что разорвалась граната, потом шумит и пульсирует, после — Эд слышит голос Егора, пусть пока и не разбирает слов. Он дышит ему в шею и больше не задумывается о важности вдохов и выдохов, когда Егор крепче сцепляет руки у него за спиной. От Егора пахнет сладковатым гелем для душа и им самим. Когда Эд может четко представить, где они, его перестает трясти. Последним возвращается зрение: темнота перед глазами рассеивается, и Эд упирается взглядом в чужой подбородок, продолжая комкать в ладони мягкую ткань футболки. — Блядь, — сипит он, когда чувствует, что может говорить. — Прости. — Перестань извиняться, — отзывается Егор, и у Эда нет желания с ним спорить. Его отпускает: больше не тошнит, и сердцебиение возвращается к нормальному, человеческому ритму. Эд больше не задыхается, но дышит тяжело — напряженный, как готовая лопнуть в любую секунду струна. Егор не прекращает гладить его по спине, даже когда Эду кажется, что прошло уже неприлично много времени. Ему бы собраться и встать с кровати, уйти к себе, но сил попросту нет. Он не может ни подняться, ни сказать что-нибудь вразумительное, и собственные мысли снова начинают его загонять: сколько это продлится? Сколько раз за эти Игры Эд придет к Егору на порог, и тот снова и снова будет вытаскивать его из ловушки своего же подсознания? Что будет делать Эд, когда Егору это надоест? Эду совсем нечего дать ему взамен, он пуст, как деревня победителей двенадцатого дистрикта, и может только брать, бесконечно вытягивать из Егора его терпение, доброту и силы. Эд за своими громкими мыслями не сразу слышит, что Егор тихо что-то напевает, и прислушивается только к знакомому припеву. Ему требуется время, чтобы понять, что Егор поет ему колыбельную родом из двенадцатого дистрикта — он не слышал ее с самого детства. Эд думает: они сошли с ума, и в этот раз на полном серьезе. Он представляет себе эту картину со стороны, отвлекаясь от колющего чувства в груди, и ему взаправду становится смешно. Два ментора, убивавших на своих Играх, едва выбравшихся с арены живыми, переживших за несколько лет столько, что страшно и стыдно об этом кому-то рассказывать, лежат рядом и поют ебаную детскую колыбельную. Эд начинает смеяться и продолжает до тех самых пор, пока не чувствует горячие слезы на своих щеках.