Сопротивляйся им

Арсению не спится уже которую ночь, и все советуют ему взяться за успокоительные: пока есть возможность спать, надо ей пользоваться, ведь на арене снотворного не найдешь. Арсению страшно подсаживаться на седативные и страшно не спать: бессонница, как брошенная в стог сухого сена спичка, поджигает его мысли — голова из-за них горячая, внутри нее Арсений лихорадочно ищет выход из безвыходной ситуации. В голове крутится одна и та же назойливая мысль: как не дать Капитолию себя убить? Опередить их. Арсений, так упорно гнавшийся за жизнью, вдруг находит в этом смысл: дурацкий одиночный бунт против бездушной системы, самое легкое решение задачи с ошибочным условием. Умереть можно по-разному, это знание приходит к жителям Панема едва ли не с рождения: многообразие смертей — медленных или мимолетных, подстроенных или случайных, — во всей красе представлено единым каналом. Игры, призванные напоминать людям о бессмысленных жертвах революции, справляются со своей задачей: Арсений, как и сотни тысяч других людей, боится умирать. Он знает, как это страшно. Взгляды погибающих, одичавших от одиночества или постоянного ужаса подростков производят неизгладимое впечатление, даже если до этого ты видел сотни подобных смертей. Ни один старый фильм-боевик, показанный в маленьком кинотеатре, куда школьников по очереди водили раз в пару месяцев, не оставляет в людях этого животного страха вдохнуть в последний раз, уткнувшись бессмысленным взглядом в небо или потолок. Арсений боится умирать, но в своем дистрикте умирал каждый день. Искушенный зритель Игр, он знает, что это худший из вариантов, и, когда позволяет себе думать об этом, надеется на быструю смерть, без времени на размышления о том, был ли он счастлив. Ему не нужны эти растягивающиеся предсмертные секунды, чтобы ответить. Несмотря на то, что Капитолий дает трибутам видимость свободы и даже личной жизни, пряча камеры и микрофоны подальше от их глаз и не приставляя к каждому из детей охрану, они все равно осторожны. У тумбочек рядом с кроватями скругленные углы. Потолки в Центре метра четыре, вместо люстр в них встроены лампы, а пояса халатов тонкие и неплотные; краны в раковинах плоские и нарочно установлены хлипко. Последствия передоза от успокоительных из жёлтой баночки не летальны, пусть и неприятны. Столовые приборы появляются и исчезают со стола вместе с едой, стекло — ни оконное, ни бутылочное, — не бьется, сколько ни пытайся. Все трибуты заперты в ловушке, но не каждый это замечает. Арсений хотел бы не замечать, особенно в такие вот поздние часы, когда до рассвета ждать еще слишком долго, а выходить из комнаты уже поздно, и занять себя нечем. Можно было бы подняться на крышу, но смысла в этом Арсений не видит: если она и открыта, вокруг скорее всего установлено какое-нибудь силовое поле или даже примитивная решетка, не позволяющая приблизиться к краю. Он ворочается до тех самых пор, пока не слышит, как отъезжает дверь в его комнату. Кто-то делает шаг вперед. Арсений не видит — лежит спиной, — но на всякий случай весь замирает, испытывая иррациональный страх. Он знает, что ему здесь никто не сможет навредить, но глубоко внутри жалеет об этом. — Арсений? — шепчет кто-то. Ему нужно время, чтобы идентифицировать, кому принадлежит голос, и Арсению вдруг хочется зарыться лицом в подушку и не откликаться. Говорят, что люди боятся того, чего не понимают, и это именно то, что чувствует Арсений по отношению к Антону. Он не понимает чужих мотивов и поведения и боится, что его подставят раньше, чем он успеет шагнуть на арену. Арсению плохо верится в его добродушие и детскую непосредственность, и он не может решить для себя: либо Антон притворяется, и тогда это блестящая тактика, либо он искренен, а значит — глуп. Они больше не разговаривали о союзе, но Антон всегда маячит где-то поблизости, и Арсений уверен, что со стороны их уже рассматривают как команду. Сам он так и не определился, хочет ли объединяться: сразу после Жатвы все трибуты начинают умирать, и он не уверен, что готов наблюдать за чужой медленной смертью — смириться бы со своей. Победителей-одиночек мало, но они есть, и Егор — живое тому доказательство. В итоге Арсений вздыхает и переворачивается на другой бок, смотрит на Антона снизу вверх, как и всегда. Тот держится на расстоянии, приглушенный холодный свет, льющийся из коридора, по контуру обводит его ссутуленные плечи, худые руки в просторных рукавах футболки, спрятанные в карманах ладони. Он перекатывается с пяток на носки — провинившийся перед взрослыми подросток, а не потенциальный убийца. Дверь за ним мягко закрывается, и Антон спохватывается: — Я тебя разбудил? Прости, думал, у тебя проблемы со сном. Арсений напрягается — откуда Антону знать? — но быстро понимает, что это несложная загадка: его мешки под глазами не в силах скрыть даже капитолийские визажисты, и на утренних тренировках он выглядит ничуть не лучше юных морфлингистов. С другой стороны, не похоже, что Антон такое замечает. Наоборот, есть ощущение, что он не замечает ничего вокруг себя, кроме Арсения — почему-то. Он сглатывает вопросы вместе с давящим желанием прокашляться и тихо отвечает: — Нет. Но я вроде тебя не звал. Арсению на месте Антона стало бы неудобно, но тот и бровью не ведет, только чешет затылок; браслеты, не ясно зачем надетые, раздражающе позвякивают друг о друга. — Это я тебя пришел позвать. Сережа из шестого предложил завалиться к ним, пойдешь? Арсений хмурится: с каких пор Антон общается с Сережей из шестого? Он вообще не видел, чтобы Антон с кем-то разговаривал на тренировках, так с чего бы вдруг ему якшаться с одним из профи? Эд говорит, что Арсений видит теории заговора там, где их нет, но как можно не обращать внимание на такие мелочи? Тревога неприятно колет в груди, но он решает зайти издалека. — А это разве разрешено? Антон пожимает плечом. — А разве нет? В правилах про это ничего не было. — Зачем туда идти вообще? — Не знаю. Скучно. Тебе нет? Арсений медленно моргает: скучно? О, ему со своим неугомонным мозгом не бывает скучно: бывает просто плохо, бывает страшно и тревожно, бывает как угодно, но скучно? Никогда. Он игнорирует вопрос. — Сережа сам тебя позвал? — Не, Ира предложила за ужином. — Она с тобой общается? — Ну… Мы же живем на одном этаже… — растерянно говорит Антон, и Арсений, не удержавшись, коротко смеется над его недоумением. Слышал бы Антон звенящую тишину между Арсением и Оксаной, перестал бы удивляться. Антон тем временем делает еще шаг вперед. — Пойдем. Не будешь же ты все время до Игр здесь сидеть. Арсений не видит смысла отказываться, сон сегодня ему не грозит. К тому же он не видел ни одного трибута чужого дистрикта вне тренировок, и ему интересно посмотреть — даже на Антона. Он мог бы озаботиться тем, что его там никто не ждет, но это Игры, все в этом здании лицемеры. — Ладно. Подожди у лифтов. Антон кивает, но с места так и не двигается. Выражение лица Арсения вряд ли видно сквозь ночную темноту, но он поднимает бровь. Антон теребит браслеты, и Арсений на интуитивном уровне понимает, что тот норовит задать какой-то вопрос. — Почему у тебя пустые окна? — наконец решается он после паузы. Арсений приподнимается на локтях и смотрит на ночной Капитолий так, будто видит его впервые. В первую ночь здесь он рассматривал столицу, пока глаза не начали слезиться от усталости: он никогда не видел такое количество мерцающих фонарей. Ночью каменный, состоящий из острых углов Капитолий превращается во второе звездное небо: переливающиеся рекламные баннеры, гирлянды, разноцветные фары транспорта и яркие фонари букетами расцветают с наступлением темноты. Настоящих звезд в Капитолии не видно — здесь полно своих. — В каком смысле? — Ну… Можно же… Ты не знаешь? Все, что показали Арсению, когда он впервые здесь оказался, это желтобокую баночку с успокоительным, а про окна он ничего не слышал. В каком смысле пустые? Где-то в шкафу спрятаны шторы, и трибуты могут повесить их по своему желанию? Вот это выбор. — Видимо, не знаю. Антон снова нерешительно шагает вперед и тянет руку к тумбочке. — Открою? — Арсений кивает, и Антон нажимает на ящик — тот отъезжает сам. — Вот. Он достает пульт и направляет его в сторону окна, жмет на сенсор, и вместо ночного города перед ними появляется вид на просторное поле: звезды с луной низко висят над землей, освещая густую поросль темно-зеленой травы; здесь и там мягкими вспышками появляются светлячки. Антон жмет снова, и поле сменяется горами. Он листает до тех пор, пока Арсений не забирает у него пульт. Окно показывает им лесную опушку с небольшим озером посередине. — Там можно регулировать погоду и время суток. У нас в каждом доме такие, у вас разве нет? Смешно, думает Арсений, двенадцатому дистрикту куда нужнее такие окна — было бы легче смириться с серой действительностью, — но там и обычные окна есть не у всех. Надо ли рассказывать об этом Антону? — Нет, — просто отвечает Арсений и ему, и себе. Они молча смотрят на ночной пейзаж, пока Антон не вспоминает, что Арсений просил его подождать: он снова теребит в руках браслеты и молча уходит. Арсений зачем-то хочет его остановить, но не делает этого. Он выключает окно, чтобы еще раз взглянуть на ночной город, и наконец поднимается с кровати. После полутемной гостиной освещение лифта кажется ему слишком ярким, и, пока Антон нажимает на кнопку с шестеркой, Арсений, оперевшись спиной на стеклянную стенку, интересуется: — Что мы будем там делать? Антон отрывается от панельки и смотрит на Арсения слишком долго, чтобы сказать «не знаю» — как будто оценивает риски честного ответа. — Играть в «Я никогда не»? Антон замирает, ожидая реакции, и, когда Арсений, оценив шутку, тихо смеется, — довольно улыбается ему в ответ. * Становится понятно, почему Сережа звал к себе всех подряд: ему удалось украсть со стола несколько бутылок местного алкоголя. Арсений не поправляет его, хотя и считает, что кражу ему скорее позволили, чем не заметили. Никто не любит зануд. Не то чтобы Арсений взаправду стремится кого-то впечатлить, но цель всем понравиться включается в нем автоматически, так что он приветливо улыбается всем, кого видит, пусть и держится в стороне. Из всех присутствующих, если не считать Антона, ему нравится разве что Алиса, а значит, ее нужно бояться сильнее остальных. Маленькая, с широкой искренней улыбкой, ищущим взглядом и копной волнистых светлых волос, она гипнотизирует плавностью своих движений. Их импровизированная вечеринка на шестом этаже больше напоминает посиделки: экран работает вместо верхнего света, но включен на бесшумный, из добытой Олегом колонки доносится, наверное, поп-музыка; у Арсения не было плеера, откуда ему знать. Да он и не сильно интересуется музыкой, хотя готов поклясться, что слышит сквозь поток бессмысленного текста голос Эда — тот же теперь артист, а не просто победитель. Арсений иногда забывает. Алиса, видимо, замечает его к ней внимание и подсаживается к нему на диван, пока Антон о чем-то разговаривает с Ирой; они не улыбаются, не смеются, но и не выглядят друг другу врагами — для Арсения это странно. Он не понимает. — Привет. Арсений отвлекается на чужой голос — немного сиплый, но приятный, такие голоса в его представлении и называют сладкими. Топ Алисы обнажает ее загорелый плоский живот и рельефные, даром что тонкие руки. Арсений только теперь замечает в крыле ее носа камушек-сережку; интересно, разрешат ли ей оставить ее на арене? Он кивает в знак приветствия. — Я Алиса. — Я знаю. Арсений. — Я тоже знаю, — смеется она и внимательно смотрит ему в глаза. — Свои? Арсений приподнимает брови: что? У кого-то могут быть не свои глаза? С каждым днем это место, как и люди вокруг, внушает все меньше и меньше доверия; к Играм он станет законченным параноиком. В голове звучит голос Эда: «И хорошо». — Конечно. Я из двенадцатого, а не из второго, чтобы вставлять себе новые глаза. Алиса снова смеется, хотя Арсений и не шутил. От нее пахнет сладковатым алкоголем, в ее низком стакане с круглым донышком плещется розовое озеро с островками мелкой крошки льда. — Существуют линзы, Арсений из двенадцатого. Будешь? Она протягивает ему стакан, и Арсений пожимает плечами; дома из алкоголя была только местная бражка, от которой тошнило так, что лучше и вовсе не пить, а наутро похмелье забирало даже пятнадцатилетних. Он никогда не напивался — хороший ход для предложенной Антоном игры. Арсений пробует: на вкус напиток Алисы не мерзкий, и алкоголь в нем почти не чувствуется. Он отдает стакан и облизывает губы; Алиса снова чему-то улыбается, и Арсений начинает думать, что это по привычке — улыбалась ли она так же с экранов? — Кто-нибудь находил у себя на этаже карты или что-то типа того? — спрашивает пацан из третьего дистрикта. Синяки у него под глазами еще внушительнее, чем у Арсения. — Ты ёбнулся, какие карты, Дань? — спрашивает Дима — профи второго. — Обыкновенные. Пиздец скучно, надо поиграть во что-то, чтобы нажраться. Арсений мгновенно сталкивается взглядами с Антоном. от почему-то смотрит вопросительно, словно изначально идея ему не принадлежала. Арсений ему кивает, и Антон предлагает сыграть в «Я никогда не»: кто загибает палец, тот пьет. Они посмеиваются, рассаживаясь по кругу, сталкиваясь коленками и локтями, и Арсений все никак не отделается от ощущения, что предстоящие Игры — фикция. Не могут же все собравшиеся здесь люди друг друга перебить: это бред, это не укладывается в его картину мира. Арсению наливают в стакан что-то зеленое. Пахнет фруктами, но он не знает, какими. Кроме яблок он никогда ничего не пробовал. В двенадцатый дистрикт редко доставляют фрукты, потому что жители просто не могут себе их позволить. Антон вытягивает руку первым и говорит: — Я никогда не выпускался из школы. Дима, Олег, Сережа и Аня — видимо, старшие в компании, — пьют, а остальные притихают: страшно, как в одночасье игра «Я никогда не делал» переросла в «Я никогда не сделаю». Пусть даже Антон и не говорил о туманном будущем, отзвук этой тоски по нему был слышен всем присутствующим. Арсений улыбается ему уголками губ, едва заметно, и Антон слабо кивает. Может, невербальное общение у них выходит лучше, или Арсений слишком устал, чтобы бесконечно анализировать. Громкий Дима, сидящий по левое плечо Антона, пытается разрядить обстановку: — Я никогда не пускал слюни на одноклассниц, — объявляет он. — Мне всегда нравились девчонки постарше! Раздается пара смешков, но всеобщим признанием этого великого оратора никто не балует. Больше половины людей в кругу молча пьют, и Арсений с Антоном оба в их числе. Арсению нравится вкус этого напитка, он кислее, чем Алисин, но не настолько, чтобы дергался глаз; и алкоголь в нем ощущается сильнее. В свой ход Арсению не требуется много времени на раздумья, он с самого начала знает, что хочет сказать. — Я никогда не тренировался к Играм перед Жатвой. Он врет и не краснеет; врет, пытливо заглядывая профи в глаза, смотря на них в упор, и Ира с Аней испепеляют его взглядами, поджав пухлые губы. Олег единственный из них берется за стакан сразу, и только после брошенного им «Ой, да бросьте» остальные следуют его примеру. Антон не пьет. Его Арсению даже жаль. * Егор нервничал. Вокруг Эда среди капитолийцев ходило столько слухов, что встречаться с ним впервые после его Игр было жутко, пускай Паша и утверждал, что тот наверняка такой же испуганный ребенок, какими бывают все Победители первое время. Егор себя испуганным ребенком не считал ни до Игр, ни после. По-настоящему страшно ему было только на арене и когда Капитолий впервые прозрачно намекнул на то, что он теперь целиком и полностью в их руках. Егора взяли и купили: ценой спокойной жизни близких, оставшихся в первом дистрикте, и всемирной славы, если, конечно, свято верить, что мир заканчивается за пределами Панема. Егору было больше нечего бояться, но он старался не думать об этом, отвлекаясь на красивую обертку своей жизни. Он ударился во всю эту концертную кутерьму, собрав себя из последних сил, и варился в ней, отвлекаясь только когда Капитолий манил его пальцем и приказывал идти туда — не скажут, куда, но дать то — ты знаешь, что. Он не писал тексты и музыку сам, а до Игр и не подозревал, что у него есть вокальный потенциал. Это уже после, когда ему пытались найти роль для капитолийского кукольного театра, оказалось, что Панему давно нужны были смазливые сладкоголосые мальчики. Видимо, одного Егора стало не хватать уже спустя год, так что сверху решили вывести на сцену новую марионетку, и вот уже Эду с Егором сочиняют историю, которой никогда не случалось: мол, конфликт завязался еще в тренировочном центре, когда Эд был трибутом. Он спровоцировал Егора на ссору, и теперь они должны были друг друга ненавидеть. Звучало настолько дешево и непродуманно, что народ точно купился бы. Когда Эда завели в просторный кабинет, где им предстояло познакомиться получше, перед Егором стоял абсолютно незнакомый человек. Совсем не тот парень, которого он мельком видел до Игр, и совсем не тот выживший, которого камеры показывали среди пустынных пейзажей. Равнодушный, он скользнул по Егору невидящим взглядом и послушно сел туда, куда ему сказали. За Эда говорила Марина, изредка поворачиваясь к нему и дожидаясь безэмоционального кивка. Эд на него не смотрел, а вот Егор беззастенчиво рассматривал его во все глаза: покрытые новыми чернилами костяшки и пальцы, выглядывающие из широких карманов худи, такая же разрисованная шея, и даже лицо было в татуировках. Вид у него был совсем безучастный: Эд не дергал ногой, не стучал короткими ногтями по поверхности стола и просидел всю встречу молча, не меняя положение. Егор не понимал, как Капитолий предлагал ему разыгрывать ненависть с человеком, который так и остался на арене; не он победил в Играх, а Игры победили его. — Можно… — Голос сел, и Егору пришлось прокашляться. — Можно мы поболтаем вдвоем? Марина поджала красные губы, переглянулась с новым менеджером Егора — со старым у него возник конфликт интересов, — и кивнула. Эд заторможено вздрогнул после того, как хлопнула дверь, и заскользил взглядом наверх, словно хотел посмотреть на Егора, но передумал и уставился куда-то на его ладони. — Эд. Реакции не последовало. Егор не представлял себе, как они собираются вытянуть из Эда силы выступать, если он настолько не в себе. Егор позвал его еще раз и добился своего: Эд поджал губы, точь-в точь как Марина, сделал глубокий вдох, длинно выдохнул и заговорил. — Я на таблетках, — медленно сказал он. — Хуево понимаю, что происходит, сорян. Егор разозлился: как можно заставлять человека подписывать хоть какие-то документы в таком состоянии? Не в его силах было что-то исправить, но Егор мог постараться облегчить им обоим жизнь. Необязательно ведь ненавидеть друг друга закадрово: если им придется часто пересекаться, не легче ли подружиться? — Объяснить тебе еще раз? Постараюсь покороче и попроще. Дождавшись от Эда очередного кивка, Егор тезисно пересказал все, что их ожидало в ближайшем будущем: выступления на одних и тех же площадках, интервью, участие в шоу, — и везде придется притворяться заклятыми врагами. Эд усмехнулся. Егор впервые так остро почувствовал недостаток визуального контакта с кем-то. — Тебе сказали, когда можно начинать слезать с таблеток? — Я не хочу, — честно признался Эд. — Так проще. — Ты сам сказал, что ничего не понимаешь. — В этом и смысл. Егор раздраженно выдохнул. Он злился не на Эда, а на систему — с тех самых пор, как попал на арену. Егор привык жить с этой накапливающейся яростью, но в такие моменты становилось трудно с собой совладать. Панем хотелось не просто забыть, сбежав жить в глухие леса за двенадцатым дистриктом, его хотелось сжечь и построить заново. Егор тормозил, мысленно сворачивая на эту дорожку. Когда-то они уже пережили одну революцию — и чем это закончилось? Он не выдержал и, встав из-за стола, подсел прямо к Эду, туда, где до этого сидела Марина. Вблизи на его щеках стало видно рельеф замаскированных царапин. Егору показалось, что он ссутулился еще сильнее, если это было возможно на физическом уровне. — Хочешь поговорить об этом? — тихо спросил он, и Эд дернулся. — Ничего я не хочу. Егор тогда не поверил, что такое может быть. Даже в самом худшем состоянии он чего-то хотел — иногда страшных, очень страшных вещей, которые он ни за что не осмелился бы произнести вслух, — но хотел искренне, временами даже отчаянно. — Так не бывает. Эд усмехнулся снова, и Егор пожалел, что вообще затеял этот разговор. Когда он уже хотел выйти из кабинета, Эд вдруг тихо сказал: — Хочу умереть, — и, подумав, добавил: — Наверное. Егор замер. До Эда ему никогда не говорили об этом прямо, да и не было вокруг него людей, которые осмелились бы. Первый дистрикт полон детей, желающих не умереть, а выжить, и Егор никогда не общался с кем-то помимо них и капитолийцев. Чужие намерения убить себя он не осуждал — это было бы лицемерием после всего того, что произошло с ним на арене, — но сама мысль о том, что Эд мог бы, почему-то испугала его. Паша был прав. Все-таки он тоже до сих пор немного ребенок. Егор и сейчас не знает, что им двигало, но он наклонился ближе к Эду и, рискнув, накрыл ладонью чужое предплечье. Рука под толстовкой оказалась совсем тонкой. Эд всегда был худым — еще до арены, Егор запомнил, — но теперь казался болезненно тощим в этих огромных черных шмотках. — Не хочешь, — так же тихо, но уверенно сказал Егор. Эд уставился на его ладонь и, когда Егор уже хотел ее убрать и извиниться за вторжение в личное пространство, поднял взгляд, наконец-то посмотрел на Егора по-настоящему, а не через толщу лекарственного равнодушия. Он ничего не ответил ему тогда: может, не нашелся, а может просто не хотел соглашаться, но Егор посчитал это своей первой личной победой. Он тогда еще не понимал, зачем все это делает, и не осознавал масштаб истории, в которую они вдвоем ввязывались, но из всех своих решений в жизни об этом по сей день он жалеет меньше всего. * — Они не поладят. — У них нет выбора. — Я иногда просто охуеваю, откуда в тебе столько позитива, — недовольно бормочет Эд. Они стоят у стекла, защищающего распорядительский угол в тренировочном зале от случайных снарядов. Сегодня вокруг бегают телевизионщики, отчего трибуты не могут сосредоточиться. Эд считает это хорошей тренировкой: в конце концов, с попаданием на арену знание о том, что повсюду встроены камеры, не исчезает волшебным образом. Егор считает это отвратительным ходом: раньше трибутов не трогали хотя бы в центре, а теперь хотят покопаться в их грязном белье в прямом смысле. Он уже слышал разговоры про подробные туры по комнатам детей. Если это все идеи Стаса, то он нравится Егору меньше и меньше с каждым днем. Они с Эдом специально стоят почти плечом к плечу и строят постные лица, напряженно вглядываясь в зал. Егор знает, что их тоже снимают, и зрители наверняка будут еще долго обсуждать, почему они не перегрызли друг другу глотки, находясь на таком близком расстоянии. Сегодня этому есть железное оправдание: Арсений с Антоном вместе ходят от сектора к сектору, и у Эда с Егором появились очевидные всем темы для разговора. Ими теперь можно прикрываться, чтобы обсуждать по-настоящему важные вещи; не сегодня, конечно, и не здесь, но Егор надеется на ближайшее будущее. — У Арсения на лице написано, что он не в восторге. — У него всегда это на лице написано, — замечает Егор. — А Антон хули такой радостный? — Включается перед камерами. Не знаю, откуда в нем это. — Все вы, золотые, такие. — Не понял? Эд закатывает глаза и уходит в дальний угол комнаты; им легко играть свои роли, когда они знают, что на них смотрят, их слушают — другие менторы, съемочная команда, спонсоры. Чем убедительнее они врут сейчас, тем меньше будет контролироваться каждый их шаг потом. Однажды Капитолий пропустит то, что произойдёт у них прямо под носом. В Егоре сегодня и правда много убийственно радостного энтузиазма, но он ничего не может с собой поделать: когда ему удается немного починить Эда, ему кажется, что он может горы свернуть. С утра они проснулись в одной кровати. Эд впервые на памяти Егора не свалил пораньше, а спал, уткнувшись лбом ему куда-то в лопатки. Впервые на памяти Егора наутро он проснулся не от холода.