Сопротивляйся им

Эд удивительно хорошо помнит победу Егора, как будто смотрел те Игры так внимательно, что сутками не отлипал от экрана. Это даже не близко к правде: Эду не нравилось смотреть Игры с тех пор, как смерть забрала его близких одного за другим, разыграв арену из его обыкновенной пыльной жизни. Зима в двенадцатом никогда не была по-настоящему снежной; снег иногда ложился на землю тонким слоем, но быстро таял, смешиваясь с принесенной из шахт грязью и мелкой крошкой золы. Постоянно слепящие белым цветом экраны на этом фоне будто издевались над ними тогда: даже так Капитолий умудрялся кичиться своим ненастоящим превосходством. Игры раздражали, и Егор тогда раздражал тоже. Сейчас Эд не помнит тех ощущений, но знает, что они были. Для жителей дальних дистриктов нормально ненавидеть профи, они кажутся привилегированными исключительно за собственную глупость. Сейчас Эд не может разбудить в себе ни капли былого раздражения. Он и не старается, даже на камерах каждый его резкий жест не несет за собой ничего, кроме вынужденной игры. Он не может вспомнить, каково это — ненавидеть Егора. Каково это — смотреть в экран, на котором постоянно мелькают крупные планы его лица, его трясущиеся от холода руки, и желать ему умирать помедленнее, чтобы мучился дольше. Эд тогда был еще глупым и не понимал, что раскаяние, наступающее перед самым уходом, не имеет никакой реальной ценности: даже если бы Егор умер жалкой смертью, никто бы не научился на его ошибках, это стало бы очередным бессмысленным жертвоприношением богам Панема. Эд не понимал, но понимает теперь и, вспоминая, как Егор из последних сил пробирался сквозь снежную бурю, пока камера выхватывала вид сверху, ёжится сам. Он бы сошел с ума, если бы увидел сейчас нечто подобное. Он никогда не пересматривает Игры Егора. Они снова лежат у него в комнате, и Егор уткнулся в планшет с полчаса назад. Проверяет фидбэк, читает новости, что-то печатает иногда — занимается реальным делом, а не барахтается на грани сна и реальности, в отличие от Эда, который лежит на его кровати по диагонали и молча переживает откат после утренней таблетки. В такие моменты он всегда проваливается в прошлое: по очереди вспоминает Игры — сначала Егора, потом свои, — тур, переезд из старого жилища в пустую деревню победителей. Возвращение в Капитолий, а дальше — неоновые картинки перед глазами, чужие руки на своей коже, чужие губы, Эд никогда не вспоминает лица, иногда он их и не видел. Егор во всем этом беспорядочном мороке единственный имеет четкие очертания, остальные изображения размыты бутылочным стеклом и полупрозрачными банками таблеток. Капитолий пользовался его телом, как хотел. Все победители получали это в качестве награды — всенародную любовь, а также особую любовь особых людей. Эд думает: хорошо, что он не помнит этих ночей. Хорошо, что у него в голове есть куча образов, но ни одной целой картинки. Хорошо, что Егор часто бывал рядом — днями, ночами, — и Эд мог зацепиться за него, чтобы не провалиться в безумие окончательно. Эд в то время ненавидел рассветы. Ночь никогда по-настоящему не уносила с собой все, что в ней произошло, оставляя после себя противное послевкусие собственной беспомощности перед наступлением нового дня. Как бы хорошо затуманенное таблетками сознание Эда ни прятало происходящее прямо перед его носом, солнце каждое утро помогало его глазам выхватывать то, чего он никогда не хотел видеть: чужую одежду у чужой кровати, закатившуюся под журнальный столик бутылку вина, мятые подушки мягких кресел и диванов. Изредка на глаза Эду попадались совсем личные вещи — фотографии чьих-то родных, детские рисунки в рамках, пыльные игрушки или прикрепленные к стенам записки, буквы на которых были выведены не машинно, а от руки, дрожащим почерком. Эд помнит все это обрывочно, и помнит, как часто такими утрами они виделись с Егором — выходили из соседних номеров или из соседних квартир. Иногда из соседних комнат в одной квартире. Совсем редко — из одной, но в разное время. Егор никогда не спал в чужих кроватях, а у Эда никогда не было сил с них подняться. Он хорошо помнит теплые руки Егора на своих плечах или ладонях, те надежно грели его, пока Эд ждал, когда к нему вернется возможность функционировать. Эд привык к рукам Егора, поэтому не сразу замечает его пальцы на своей макушке. Егор гладит его по немного отросшим волосам, не отвлекаясь от чтения новостей. Его прикосновения всегда помогали Эду выныривать из таблеточной реальности гораздо менее болезненно, словно прокладывая путь из точки А в точку Б, расстояние между которыми необязательно было преодолевать в одиночку. Эд тянет руку за голову и касается пальцами чужой ладони, подушечками ведет по ней выше, сначала к запястью, потом к локтю. Он сглатывает сухость во рту, но не хочет идти за водой, потому что придется уйти от физического контакта. После таблеток Эд едва ли чувствует себя собой, его преследует ощущение, что он чужой в собственном теле, что все его пять чувств работают не так, как надо, и теплая кожа Егора под его пальцами тоже ощущается странно, пускай и привычно. Эд плохо чувствует свое тело, но помнит, что нужно дышать, поэтому пару минут считает вдохи и выдохи, прежде чем выгибает шею и смотрит на Егора. Тот, естественно, смотрит в ответ. Эд щурится. — Долго лежу? — Не очень, — Егор свободной рукой стаскивает очки и откладывает планшет, трет глаза. — Можешь остаться. Егор старается разговаривать коротко и по делу, когда знает, что Эд переживает откат, и сегодня тоже решает обойтись без прелюдий. Эд ему за это благодарен — и за само предложение остаться тоже. Он хочет им воспользоваться так сильно, что начинает гореть лоб — проще всего на свете было бы сейчас уснуть, уткнувшись им между чужих лопаток. У него нет такой роскоши; он задолжал Арсению разговор по душам, да и Ульяна будет задавать вопросы, если снова поймет, что Эд ночует у Егора. Не то чтобы ему есть дело до ее спортивного интереса, но Эд слишком устал, чтобы огрызаться. — Надо поговорить с Арсением, — хрипит Эд. — Как там новости? — Чудно, — Егора даже хватает на улыбку. — Все трещат про новый союз золотого мальчика и загадочного трибута из двенадцатого. Это не мои слова, кстати. Эд усмехается, закашливается и снова закрывает слезящиеся глаза. — Ощущение, что если бы Оля осталась на посту распорядительницы, нам бы удалось вытащить их обоих живыми, — хрипит он. Егор ничего не говорит, но тянется к Эдову плечу и коротко сжимает его — то ли обещает, что им и так удастся, что маловероятно, то ли просто поддерживает, зная, что любую потерю в этом дуэте им обоим будет тяжело переживать. * — Ты ведь знаешь, что рано или поздно он сломается, — говорит Эд, и его голос звучит тихо и уверенно, несмотря на то, что выглядит он отвратительно. Его глаза красные, а костлявые пальцы, отбивающие рваный ритм на поверхности стеклянного стола, дрожат, стоит им остановиться. Эд постоянно шмыгает носом и сильно хрипит; у Арсения с каждым днем все больше и больше причин подозревать, что он чем-то болен. Может быть, эта болезнь сидит в нем с самого рождения, как и в самом Арсении; болезнь, которая так или иначе есть в любом жителе двенадцатого дистрикта. Куда более вероятно, что это болезнь иного толка — та, которую получаешь через рукопожатие с Президентом после победы в Играх. Арсений не знает ни ее названия, ни симптомов, но подозревает, что она смертельна. Эд смотрит на Арсения так, словно увиливать бесполезно, но Арсений все равно пытается — не потому, что уверен в успехе, а потому что это то, как он привык жить. Это его способ коммуникации и единственная защита. — Не понимаю, о чем ты. Они сидят за стеклянным столом в гостиной; маленькие лампочки тепло горят под потолком, настроенные на самый щадящий режим. Остальное освещение в комнате Эд погасил, как только зашел. В желтоватом свете, льющемся сверху, Эд выглядит почти чудовищно: его круги под глазами становятся больше, а татуировки — темнее. Гораздо лучше видно рубцы от шрамов под ними. Эд закатывает глаза. — Про Антона. Ты говорил, он будто не понимает, где находится. Это защитный механизм. Он сломается, и Антону снесет башку. Тебе надо быть к этому готовым, если вы собираетесь союзничать. — Я не понимаю, с чего вы все взяли, что мы собираемся союзничать, — слишком резко выпаливает Арсений. Эд смотрит на него устало. Арсений упрямо сводит брови. — Слушай, давай начистоту. Я не могу решать за тебя, что делать. Да, я ментор и в мои обязанности входит помочь тебе пережить Игры, но мы с тобой из двенадцатого дистрикта. Всем срать на двенадцатый дистрикт. Если ты сдохнешь в первые пару дней, никто не удивится. Мне за это ничего не будет, я останусь ментором. — Он делает паузу и смотрит на Арсения внимательно, выговаривая чуть медленнее: — Ничего не изменится. Арсений чувствует невыносимое желание закашляться, но сглатывает позыв. Его снедает злоба, закипающая в груди и поднимающаяся выше, разливающаяся по щекам и шее. Он должен встать и уйти, но что-то во взгляде Эда заставляет его сидеть на месте. Эд трет лицо и откидывается на спинку стула. — Но ты же хочешь жить, Арсений. Ты хочешь выиграть. Публика хорошо на вас реагирует, ваш с Антоном союз может сработать. — Эд снова шмыгает носом. — Мы не просим вас играть лучших друзей, да? Вы вообще можете валить все на нас и говорить, что это мы заставляем вас работать вместе. Ваше дело, это тоже может сработать. Но я советую тебе… не отказываться от этого союза просто так. Подумай. Эд смотрит на Арсения пытливо, настолько цепко, что ему становится не по себе — он выглядит как человек, который хочет сказать что-то очень важное, но не может этого сделать. Сердце Арсения пропускает удар; на мгновение ему кажется, что у этих слов есть двойное дно, словно Эд и правда пытается сказать что-то между строк. Видя его замешательство, Эд снова наклоняется к столу и, не отводя взгляда, тихо говорит: — Помни, кто твой враг. Арсений молчит несколько секунд; подкожно он ощущает желание трусливо сбежать и обдумать все, что только что наговорил ему Эд, но на самом деле он не уверен, что действительно хочет разматывать этот клубок. Пока — он выбирает путь меньшего сопротивления. — Антон мне тоже враг, — говорит Арсений и поднимается из-за стола. Эд раздраженно вздыхает и выглядит разочарованным. Неожиданно Арсению это неприятно. * У Антона красивые руки; Арсений думает об этом отстраненно, словно смотрит на кого-то незнакомого, кого-то, кого больше никогда и не встретит. Половину тренировки он следит за тем, как эти руки точат ножи, цепляются за перекладины турников, разматывают и сматывают катушки с проводами, уж точно не предназначенные для золотых детей второго дистрикта. Он сдается перед самым обедом, когда Антон садится у ловушек и бестолково вертит в руках проволоку. Может быть, Антон не самый умный парень на свете, но он быстро схватывает, и информация в его голове укладывается в рекордные сроки. Возможно, ему на руку играет собственная беспечность, а возможно он от природы такой, но Арсению не надо следить за Антоном из уголка распорядителей, чтобы видеть, как он совершенствует навыки один за одним. От этого еще удивительнее, что ему не даются самые простые ловушки. — Здесь нужен другой узел, — говорит Арсений, садясь рядом с ним прямо на пол. — Дай. Антон поднимает взгляд, и Арсений забирает из его расслабившихся пальцев проволоку. Его точит мысль о том, что рано или поздно ему придется пожалеть об этом, но он отгоняет ее — тревога никак не поможет ему выжить. А вот Антон — может быть. Арсений не смотрит на него, потому что не хочет видеть, как чужое лицо освещается надеждой, будто Арсений — его счастливый билетик в лучшую жизнь. Арсений качает головой в ответ своим мыслям: все свои счастливые билетики он давно потратил на лекарства и еду. Он спиной чувствует чужие взгляды, отчасти потому что Антон постоянно смотрит по сторонам и неуютно поводит плечами. Это нервирует, и Антон совсем не следит за руками Арсения, но сейчас Арсений и не пытается его учить; это — о другом. Он задевает Антона локтем, когда заканчивает. — Если проволока достаточно плотная, ее можно просто обвязать вокруг дерева над тропинкой. Если нет — надо подпереть ветками. Антон вертит получившуюся петлю в руках какое-то время и снова смотрит на Арсения. По его лицу ясно, что он все правильно понял, но Арсений на всякий случай добивает — не отводит взгляд, пожимает плечами и говорит: — Можешь этому не учиться, раз я умею. Сэкономим время. То, чего Арсений так не хотел видеть, и в самом деле происходит: Антон улыбается ему и светится ярче капитолийских экранов, которые будят жителей по утрам. Арсению больно на это смотреть. Он не считает себя спасением Антона и надеется, что тот достаточно умен, чтобы не доверять ему на все сто процентов. Арсений и сам себе не доверяет, он понятия не имеет, как будет вести себя на арене. Сможет ли в экстремальной ситуации подумать не только о себе, но и об Антоне, хватит ли у него на это сил. Как бы то ни было, Антон улыбается, и Арсений отводит взгляд, а потом и вовсе поднимается с пола, картинно отряхивая идеально чистую форму. Они с Антоном идут на обед вместе и садятся за один стол. Арсений уже не понимает, действительно ли видит неодобрение в глазах остальных трибутов, или он все себе надумал. * Егор удивительно комфортно чувствует себя рядом с людьми, которые когда-то едва его не убили. Эд постоянно говорит, что завидует этому. Он сам, в отличие от Егора, ненавидит их всех до мозга костей и с охотой это показывает. Блаженные спонсоры и вся сливочная верхушка десерта с химическим привкусом под названием Капитолий покупаются на это из раза в раз; они смотрят на Эда, как на опасного зверя в надежной клетке, уверенные, что его поведение — часть образа, от которого он не может отказаться. Егор прекрасно понимает, где заканчивается образ единственного живого победителя из двенадцатого дистрикта и начинается сам Эд. Это несложно увидеть, если проводить с ним не только ночи, полные блестящего и плотного дурмана Капитолия, но и утра — серые, выцветшие, лишенные фальшивого лоска. Утрами жители Капитолия спят, это не их время суток, но ни Егор, ни Эд никогда не считали себя местными. После первых совместных вечеринок Егор несколько раз натыкался на Эда перед самым рассветом, когда последние бухие вусмерть Капитолийские высокие лбы пьяно путались в словах и ногах, разбавляя тишину особняка, или квартиры, или клуба громкими, неуместными смешками. На Эда с Егором к тому времени всем было уже плевать, и Эд обыкновенно сбегал куда-то, где есть воздух или хотя бы его иллюзия: стоял у огромных окон, смотря на занимающийся рассвет, или сидел на холодных ступеньках крыльца, невидящим взглядом уставившись себе под ноги. Первые несколько раз Егор не подходил, опасаясь, что только навредит, но потом понял, что хуже он точно не сделает. Эду и так было плохо после таблеток, в этом состоянии он был безобидным и медленным, осоловевшим после ночи, неспособным ни на едкости, ни на резкие движения. Впервые Егор подошел как раз в каком-то из бесчисленных дворцов — не Президентском, но близко, — и сел рядом, еще не касаясь, но уже чувствуя чужое тепло. За спиной было несколько выступлений, и после них сидеть вот так, в тишине, без ревущей толпы и жадных взглядов капитолийцев, было странно. Эд был совсем другим, словно чужой человек сидел в его черной, износившейся толстовке и глупом сером пледе, кутаясь в него, держась за полы до побелевших костяшек. В его правой руке тлела сигарета — настоящая, Егор таких уже очень давно не видел. Перед домом на несколько километров простирался сад — ухоженный, красивый, покрасневший из-за наступившей осени. Было безветренно, так что сад был больше похож на застывшую в окне картинку, какими с пеленок пользовался каждый капитолийский ребенок. Какое-то время Егор просто сидел рядом, наблюдая за тем, как синеет небо, и слушая хриплые выдохи Эда. Тот бросил бычок прямо себе под ноги, не заботясь о том, чтобы его потушить, и тонкий дым сигареты впитывался в осенний морозный воздух. Егору хотелось закашляться, но он быстро привык и перестал различать едкий запах. Наверное, нужно было что-то сказать, и Егор провел добрые пять минут, подбирая слова, пока Эд не решил проблему за него, вряд ли отдавая себе в этом отчет. — Похоже на дом, — просипел он, кивнув на деревья, громоздившиеся над узкими, ухоженными дорожками. Почему-то Егор почувствовал себя так, будто его сильно ударили в живот. Он перестал смотреть на Эда и глупо вперился взглядом в дурацкий сад, представил себе, как его проектировал какой-нибудь ландшафтный дизайнер, однажды насмотревшийся документалок о лесистом двенадцатом дистрикте и решивший забрать оттуда только то, что ему понравилось. Начало осени было не таким холодным, чтобы Эд так отчаянно кутался в плед, — Егору было даже не прохладно, а он был в одной футболке, — но с каждой минутой он все туже затягивал себя в тонкий шерстяной кокон. — Весь остальной Капитолий похож на мой, — отозвался наконец Егор, и Эд посмотрел на него так, словно видел впервые, словно забыл, что Егор вообще здесь. Словно его слова были предназначены вовсе не Егору — и, наверное, так оно и было. Эд шмыгнул носом и снова уставился на деревья. За ними было не видно поднимающегося над горизонтом солнца, но небо светлело с каждой минутой. Эд закрыл глаза в ответ на робкие попытки солнца пробиться сквозь листву и совсем замер. — Расскажи, — попросил Эд совсем тихо. — Про дом? Эд утвердительно промычал и еле заметно кивнул; Егор растерялся, не уверенный, что слова в этой утренней тишине будут иметь какой-то настоящий вес. Станет ли протестовать Эд, если Егор вместо рассказа о доме примется читать сценарий для рекламы, которую ему сегодня снимать? Несмотря на свои сомнения, он все же сдался. Сначала слова о доме шли сложно, нехотя, Егор делал большие паузы, чтобы вспомнить названия улиц или описать любимый сквер, в котором после уроков и тренировок можно было отдохнуть — он только тогда понял, что это были единственные моменты, которые хоть немного напоминали настоящую, обыкновенную жизнь. С каждым предложением говорить становилось все легче, и спустя пару минут слова в голове Егора стали цепляться друг за друга, и он не знал, о чем хочет рассказать первее. Эд иногда согласно мычал и кивал головой, но глаза так ни разу и не открыл, и Егор, сидя на одном месте, не чувствовал ни затекших ног, ни замерзших пальцев. Он смотрел на Эда, не способный остановить собственный рассказ, пока солнце поднималось все выше, насыщая сад цветами. Один Эд наоборот бледнел, словно солнечный свет забирал у его кожи телесный оттенок, и в своей черной толстовке и сером пледе он выглядел совершенно белым. Татуировки на его лице и руках казались куда четче обычного. Егор затих, когда слова иссякли сами собой. Он не успел заметить, как разошелся, и рассеянно вытер щеки; от рассказов о доме давно не становилось так тоскливо. Интересно, позволят ли ему хоть на пару дней приехать к семье. Это, конечно, не вернет ему ощущение детского уюта. Деревня победителей ему так же чужда, как любая квартира в Капитолии, и он больше никогда не сможет прогуляться по улицам так, чтобы его не узнали, но, может, хотя бы мамина стряпня и беззаботный смех его сестры ненадолго вернут в его сердце штиль. — У меня была собака, — вдруг сказал Эд, хотя Егор был уверен, что тот уже уснул в своем коконе. — Она сбежала. Язык Егора в мгновение приклеился к нёбу. Он не смог бы подобрать правильные слова в ответ на это, даже если бы очень захотел. Эти два искренних чужих предложения весили больше, чем все, сказанное Егором до этого, и, привязанные теперь к другим знаниям об Эде, тянули Егора все ниже к самому дну. — Я бы тоже сбежал, — добавил Эд. В его голосе Егору почудилась такая осознанность, что он снова растерялся: было ощущение, что Эд сейчас откроет глаза и захохочет над ним — высоко, запрокидывая голову, как это бывало на телевизионных шоу. Дверь за ними тихо открылась, и на крыльце показалась Марина при полном параде, словно она не участвовала в вакханалии, творившейся в доме всю долгую темную ночь. Она, мастерски игнорируя существование Егора, присела позади Эда на корточки, собирая подолом платья крылечную пыль, и аккуратно сжала его плечо, вполголоса сказала что-то ему на ухо. Эд медленно открыл глаза и, держась за перила, кое-как поднялся на ноги. Егору пришлось подвинуться к противоположному краю лестницы, чтобы Марина взяла Эда под руку и медленно повела его прочь. Егор глупо смотрел им вслед до тех самых пор, пока Эд не обернулся и, чуть притормозив, не помахал ему рукой, как будто мама забирала его из школы, а он не успел попрощаться с одноклассником. Егор слабо помахал ему в ответ и посмотрел на оставленный Эдом плед; только теперь, с восходом солнца, Егору почему-то стало казаться, что на улице все-таки холодно и, подгоняемый липкой хваткой паники, он поспешил убраться обратно в дом. Сейчас, спустя несколько лет, Егор прекрасно знает, что пса Эда звали Мяу, потому что все в семье были в курсе, как Эд хотел кота, но котят не продавали на рынке в двенадцатом, да и на щенка ушла половина папиной зарплаты. Зато сейчас Эд мог бы скупить всех щенят Капитолия, но дарить их уже некому. Его родители погибли задолго до того, как Эд стал трибутом, а сам Эд по понятным причинам больше не хочет домашних животных. Он сидит с Егором за одним столиком, напротив них — три потенциальных спонсора, которые смотрят на них с таким интересом в глазах, что даже Егору не по себе. Перед Играми Капитолий устраивает званые ужины чуть ли не каждый вечер, отличный шанс наладить контакты с новыми кошельками и заново очаровать старые. Егор терпеливо ждет, пока им принесут поесть, и отвечает на все вопросы спонсоров, приветливо улыбаясь. Дама, сидящая прямо напротив него, кокетливо подмигивает ему, и Егор отвлеченно думает о том, как ей, наверное, тяжело открывать глаза под весом своих ядовито-зеленых накладных ресниц. В Капитолии все зовут ее Медузой, но свой змеиный парик она не носит уже пару лет — вышел из моды. Эд, сидящий рядом, фиксирует свой взгляд на ней так быстро, словно до этого не считал ворон, глядя по сторонам и притворяясь, что его здесь нет. Егор молится, чтобы еду принесли поскорее. Еще несколько минут под всеобщим наблюдением, и Эд сбежит отсюда, сверкая пятками, возможно, прихватив Егора с собой. Он пытается слезть с таблеток, и из-за перехода на препараты попроще за его настроением в последнее время невозможно угнаться. — Дорогой, — Медуза кладет свою ладонь поверх сложенных на столе ладоней Егора и смотрит на него так взволнованно, словно ей и вправду есть дело, — как же вы будете работать вместе? Вы же друг друга не переносите. Ее ногти заточены так, что царапают Егора, хотя она явно об этом даже не думает. Ее глаза странно поблескивают золотом, — точно не свои, — а слишком белая кожа покрыта чем-то блестящим. Эду, наверное, больно на нее смотреть — в прямом смысле, он плохо реагирует на яркие цвета и свет. Двое мужчин, сидящих по обе стороны от Медузы, новенькие в спонсорском кружке. Один из них явно нервничает, сидя за одним столом с влиятельными людьми индустрии, второй ведет себя более спокойно, но странно поглядывает на Эда. Егор его не осуждает: в черном костюме, из-за которого Эд два часа ругался с Мариной, он выглядит куда более странно, чем весь собравшийся здесь свет. На запястье Эда сверкают золотые часы, а на средних пальцах обеих рук — золотые перстни. Паша предложил вкладывать зрителям в голову мысль о том, что Эд с Егором теперь заодно, невербальным способом. Егору снова раскрасили все видные татуировки и он светится рождественской елкой — ничего общего, кроме золота, у них с Эдом и нет. Хорошо, что Паша постарался и подобрал ему максимально удобный спортивный костюм, который все равно выглядит ужасно перегруженным из-за обилия нашивок и ничего не значащих надписей. Зато Медузе явно нравится золото. Она так поглядывает на его золотистую челку, словно хочет ее съесть. Эд, очевидно, хочет съесть Медузу, и Егор старается как можно незаметнее пихнуть его коленом под столом — в конце концов, Медуза слишком влиятельный спонсор, чтобы вот так просто ее потерять, потому что Эд не вовремя на нее рыкнул. — О, не волнуйтесь, — сладко улыбается Егор и движением головы поправляет челку. Взгляд Медузы на мгновение устремляется вверх и возвращается к его лицу. — Мы… — Деловые люди, — вдруг низко говорит Эд и немного наклоняется над столом, подпирая ладонью с часами подбородок. Взгляд Медузы цепко скользит по нему и останавливается на его запястье. Из-за натянувшегося рукава стало видно золотые часы. Она облизывается — Егор почти слышит усмешку Эда. Это что-то новое, и Егор не удерживается, тоже смотрит на него. — И у вас хватит терпения сотрудничать с Егором, хотя вы его ненавидите? — приподнимает зеленую бровь Медуза. — Я терпел вещи похуже, — отрезает Эд. — Вам ли не знать. Егор впервые видит у Медузы растерянное выражение лица. Никто из менторов не позволяет себе пусть косвенно, но обвинять спонсоров или распорядителей в том, что с ними происходило на Играх. Эд не просто обвиняет ее, он ставит Медузу перед фактом. Это очень тонкий лед: либо она отдаст им все, либо никогда больше не посмотрит в их сторону. Егору кажется, что пауза растягивается на несколько оборотов часовой стрелки, и его сердце в груди бьется размеренно, но с такой силой, словно вот-вот бросится на белые скатерти в качестве чьей-то закуски. — Да, — кивает Медуза и убирает пальцы с ладоней Егора. У него в груди все холодеет. — Вы правы. Можете рассчитывать на мою поддержку. Оба. Егор улыбается ей почти искренне, надеясь, что его облегченный выдох никто не слышит. В зале тонко звенит колокольчик, что означает смену менторов. На их с Эдом места сейчас сядет кто-то новый и как-то по-новому будет пытаться очаровать Медузу. Она снова проводит языком по губам и снова подмигивает Егору. Эд встает из-за стола первым и, пока они переходят за следующий столик, куда только что принесли горячее, Егор догоняет его и тихо говорит: — Никогда больше так не делай. — Обосрался? — ухмыляется Эд, поворачиваясь к нему, и у Егора что-то нехорошо тянет в груди. — Я серьезно. — Ладно, — кивает Эд. — Но ты видел ее лицо? — Видел. Скажи спасибо, что в камень не превратился. — Не умничай, я же не всекаю. Они садятся за столик, и Эд, даже не взглянув на спонсоров, берет в руки вилку и нож. Он еще до начала вечера сказал Егору, что ужасно голодный: новые, не такие мощные таблетки, странно влияют на его организм. Егор притворяется, что ничего не замечает, и улыбается новой тройке спонсоров. Ему достаточно одного взгляда, чтобы понять, что те не будут так благосклонны.