it feels more like a memory

— СТОЙ! Выстрел поразил его прямо меж ребёр. Он, должно быть, выронил пистолет, потому что вот он уже бежит к Александру. Видит удивление на его лице, боль, с которой тот оседает на землю, и, хуже всего, понимание. Рана смертельна. Несомненно, Александр догадался — что Аарон с самого начала знал, что убьёт его. Что каждый раз, когда Аарон уверял его: «Ты вернёшься домой целым и невредимым», это значило лишь одно: он ещё не нажал на курок. Что он предал Александра самым чудовищным из всех возможных способов, предавал день за днём, и этому предательству нет и не будет прощения. Кто-то тащил его назад — Пендлтон и Ван Несс. Аарон беспомощно сопротивлялся, а в это время Гамильтона уже переносили к лодке, чтобы отвезти через Гудзон к доктору Хоссаку. И в тот миг, когда Александр скрылся у него из виду, у Аарона исчезла и воля бороться. И если существует причина, почему это он остался в живых, а Александр умирает... Что ж, у него впереди целая жизнь, чтобы её дождаться.

~~~

Аарон не был уверен, как он оказался дома. Ван Несс, наверное, помог. Руки дрожали. Он не смел смотреть на них. На руки, убившие Александра Гамильтона. Он налил себе выпить. Легче не стало. Доктор Хоссак лечил Александра. Не много людей ходило по улицам. Никто его не останавливал, никто не волновался, никто ещё не знал о дуэли. Дверь открыла Анжелика. — Мне нужно его увидеть, — сказал Аарон.     — Ты не имеешь право. — Мне нужно сказать ему, что... — Ничего тебе не нужно, — отрезала Анжелика. — Элайза привела детей попрощаться, а он спрятал лицо не в силах сдержать слёз. И ты... ты знал... — Я... — Надеюсь, ты доволен. — Я бы... — Братоубийца. — Я хоть... Анжелика подбоченилась, как бы вызывая его закончить мысль. — Я бы… я хоть семь раз отплачу своей кровью, если только позволят, но я не… — О, но ты же ему не сторож, — съязвила Анжелика в ответ. — Я не хотел... — Ты с самого начала знал, — процедила она сквозь зубы. Возражений не последовало. — Тебя убить мало, — сказала Анжелика. — Ты не был его достоин, не был достоин времени, которого он тебе уделял. Надеюсь, ты доволен... Можешь жить свою жизнь и дальше, но знай, ты не будешь достоин ни секунды покоя. Он всё стоял на месте, разинув рот, когда она хлопнула дверью перед его носом.

~~~

На следующий день Александр Гамильтон умер.

~~~

Пендлтон передал ему послание, которое Гамильтон потребовал записать перед смертью. Александру хотелось сказать так много слов, и, как оказалось, он подыскал несколько и для Аарона. «Я не питаю к Бёрру зла за содеянное со мной. Пусть он знает это. Я прощаю Бёрру его поступок и надеюсь, что после моей смерти он проявит себя как человека, достойного чести». Аарон сжал лист бумаги и заплакал. Неужели Александр написал это ему на зло, гадал он, неужели… Ему нет прощения, он совершил непростительный грех. Как только мог Александр вот так просто его отпустить? Нет. Он не примет это прощение. Пропади эта записка пропадом. За что он её увидел? Он никогда не будет достоин прощения от Александра.

~~~

Его обвинили в убийстве в штатах Нью-Йорк и Нью-Джерси. В газетах спекулировали, знал ли он, что застрелит Александра, совершил ли он убийство случайно или хладнокровно. Аарон никак не высказался, решил, что в суду будет представлять себя сам. Но в Нью-Йорке до суда так и не дошло. Большое жюри округа Берген штата Нью-Джерси попыталось его обвинить, но местный Верховный суд отклонил ходатайство. Пожалуй, потому, что страна не желала международного скандала. Не было больше их славного провидца Аарона Бёрра. Убийца Александра Гамильтона — вот и всё его наследие.

~~~

Аарон попытался залечь на дно, отправился в Сент-Мэрис в Джорджии, но служба звала: всё-таки ещё не был окончен процесс импичмента Сэмюела Чейса. Аарон провёл его «с достоинством и беспристрастностью ангела, но с жестокостью дьявола». В марте он подготовил прощальное обращение к Сенату и постарался как можно лучше выразить словами всё, что он не успел сделать, всё, что не смог предотвратить и за что хотел бы быть помянутым. — Это здание — святилище. Цитадель законности, порядка и свободы. Солдаты обнимают и оплакивают тела убитых, одетых во вражескую форму. — И здесь-то… здесь-то, в этой высокой обители — здесь или нигде, — и будет оказано сопротивление шквалу политического безумия и тайным уловкам продажности. Армия направляется к морю, сжигая всё на своём пути. — И, если Конституции, не дай бог, суждено погибнуть от грязных рук демагога или узурпатора, последние вздохи её будут услышаны в этом зале. Политики дерутся, и один избивает другого тростью прямо в зале Сената; груды тел брошены гнить на полях; человек, в котором он признал президента, получает пулю в затылок. И всё это время строй рабов стоял в оковах, смиренно наблюдая. Сенаторы горько заплакали. Он покинул зал.

~~~

Аарон попытался уехать прочь на запад. Он арендовал у испанского правительства участок земли и обосновался там с восьмьюдесятью солдатами. Шла молва о возможной войне. Эндрю Джексон слал ему письма, выражая готовность примкнуть, если её всё-таки объявят. В некоторой степени Бёрру хотелось войны. С одной стороны, только так он мог избавиться от долгов и окутавшего его имя проклятия. С другой стороны, он желал о лёгком уходе — умереть на поле боя и, может, вернуть частичку былой славы. Впрочем, не произошло ни того, ни другого. Джефферсон обвинил его в государственной измене. Аарон узнал о том из газеты. Он дважды сдал себя федеральным агентам, и оба раза его действия сочли законными; судьи оправдали его. И всё же Джефферсон приказал арестовать его и доставить в форт Стоддерт, а затем сфабриковал письмо, якобы отправленное Аароном генералу Уилкинскону, написанное почерком самого Уилкинсона — мол, тот утерял оригинал. Доказательства были отклонены, больше свидетелей не выступало, и, несмотря на полную мощь Администрации Джефферсона над делом, Аарона оправдали. Его дочь посетила заседание, надеялась утешить его. Ему не хватило духа отстранить её. Она положила голову отцу на грудь, как в былые времена, и промолвила, что сердце его бьётся так же страстно и что он жив, а пока он жив, жива и надежда. Он уехал в Европу и пробыл там четыре года. В конце концов, в Штатах у него ничего не осталось: ни карьеры, ни друзей — ничего, помимо воспоминаний, от которых он предпочел бы избавиться. Он путешествовал из Франции в Англию, в Германию, Шотландию, Данию, Швецию. Блуждал бедный и горестный и в подтверждение былым упрекам политических противников находил утешение в тепле человеческих тел, невзирая на боль, непременно приходящую с видениями их смертей. А может, утешение приходило благодаря этой боли. По крайней мере, так он хоть что-то чувствовал. Должен ведь он что-нибудь чувствовать, что угодно. Для Феодосии он вёл дневник. Часто ей писал. Она ни на миг не прекращала попыток помочь ему: собирала для папы деньги, писала Мэдисонам в надежде смягчить предстоящее ему возвращение. Он её не заслуживал. Не заслуживал ни малейшей секунды, что она на него тратила. Но он понимал: Феодосия значила для него всё и если он опустит руки, то она ни за что его не простит. Так что он сохранял юмор сухим, улыбку держал на лице, а эмоции при себе и почти, почти чувствовал себя человеком вновь.

~~~

Аарон вернулся в Нью-Йорк, не без помощи Сэмуэля Свортвута и Мэтью Дэвиса, и завёл адвокатскую практику под девичьей фамилией своей матери. Его внук умер от лихорадки. Вспыхнула война 1812 года. Не нашлось ни души, чтобы сопроводить Феодосию из Южной Каролины в Нью-Йорк, а Аарона — на юг. Некоторые требовали призвать «провидца Америки» на службу, но большинство всё же слишком ему не доверяло, чтобы предложить даже этот шанс на искупление. Но всё это неважно: донеслась весть, что его дочь впала в такое отчаяние, что слегла, будто от болезни, и он почувствовал, как рушится на куски его жизнь. Он не мог и думать о войне. Каждую ночь, едва он засыпал, ему являлось, как умирает его дочь, и он вскакивал в ледяном поту. Наконец он сломался. Ему отчаянно нужно было, чтобы она приехала, нужно было пожать её руку, коснуться её кожи, узнать наверняка и хоть раз в жизни использовать свой дар во благо. Она взошла на борт первого и самого быстрого судна до Нью-Йорка. Разразилась буря. Судно пропало в море. Больше он её не видел.

~~~

Как-то раз он наткнулся на улице на статую Гамильтона. Он замедлил шаг, подходя к ней. Вокруг не было ни души, так что он позволил себе предаться этой слабости: заглянул статуе в глаза — холодные и неподвижные. Подняв руку, Аарон поводил ладонью по скульптурным чертам — скулам, щекам, челюсти. Осторожно провёл кончиками пальцев по векам, будто мог закрыть их и принести Александру покой. — Там была поэзия, — прошептал он.

~~~

На семьдесят седьмом году жизни он вновь женился — на богатой вдове Элизе Джумел. Ей нужно было его имя, ему — её состояние. Четыре месяца спустя они разъехались. Удар сразил его и приковал к постели. Но блаженная кончина всё обходила его стороной, а тишина принуждала задумываться, перебирать каждый момент его злополучной жизни. Аарон чувствовал, как конец, благословенный конец, подкрадывается всё ближе. Гадал, увидит ли он Гамильтона. Увидит ли он Бога. Сгорит ли он в аду. Думал: а что, если там сплошное небытие? Если нет никакого высшего замысла? Если во всём этом попросту нет смысла? Он не мог поверить в это, отчаянно отрицал эту мысль, ибо тогда Гамильтон умер впустую. Он ждал озарения, но оно не приходило. Его друг, преподобный Ван Пелт, навестил умирающего в последней попытке спасти его душу. Он умолял Аарона признать, что Бог есть, что во всём этом есть смысл. Аарон улыбнулся. — Уж лучше я постесняюсь ответить, — сказал он. А потом — умер.

_________

Перевод некоторых примечаний автора: Жизнь Бёрра после убийства Гамильтона была очень-очень интересной; все забавные истории из его дневника о том, как он поджёг самого себя, пытаясь зажечь свечу порохом, или думал, что умирает, слишком быстро уплетая мороженое, родом из его европейского периода. Также он поддержал немало сирот и детей-бедняков, оплачивая их учёбу. Одна парижанка утверждала, что родила от него, и, хотя ребёнок был явно не его, Бёрр всё равно его усыновил и вписал в завещание. Однажды он заложил всё до нитки, чтобы накормить какую-то бабушку с двумя внуками; а в другой раз продал единственную ценную вещь — свои часы, — чтобы купить парты и стулья для школы девочек. Он также писал в дневнике: «Читай я побольше Стерна и поменьше Вольтера, я бы, пожалуй, понял, что мир достаточно велик и для Гамильтона, и для меня». Список правда произошедшего: – Цитата Александра о том, что он прощает Бёрра; – Цитата из речи в Сенате — это, кажется, единственная сохранившаяся цитата из выступлений Бёрра; и, говорят, она действительно заставила всех рыдать; – Феодосия и её сын погибли именно так: Бёрр возвращается, узнаёт о смерти внука, тут же посылает за дочерью, а её корабль пропадает в пути; – Он и вправду провёл рукой по статуе Гамильтона и сказал, что «там была поэзия», я НЕ ШУЧУ, это от Чернова; – Это действительно были его последние слова.