Живые души

Серые глаза были красными и воспаленными от долгих слез. Гоголь совершенно точно хотел провалиться сквозь все этажи, что были под ним, землю и сразу в мрак, потому что ему было непозволительно стыдно. Стыдно, что очередной приступ паники не прошел бесследно. Стыдно, что слишком громкий вздох разбудил Пушкина, который сидел рядом и строго смотрел. Поэт бы не позволил Николаю спать где-то, кроме как у него под боком. И Николай это прекрасно знал. В итоге каждую ночь Александр засыпал в нежных объятиях, вторая половина кровати пустела до самого утра, потому что Гоголь ходил по другим комнатам или вовсе в них перебирался, чтобы не мешать любимому наслаждаться сном. И сейчас его с месяц как отработанный план был полностью провален. — Почему ты ничего не рассказываешь? На то серьезные причины по подобию недоверия, али вновь твоя ребяческая глупость? — Мужчина положил руку на худощавые сгорбленные плечи. — К чему тебя тревожить? — Юноша говорил тихо и старался не поворачиваться, ибо знал, что его вид знатно ранит Пушкина. — Вставай, Гоголь, мы идем делать тебе чай. Коля любил чай. Травяной да с ягодами. Такой напоминал ему дом, по которому писатель зачастую скучал. Пока холодные пальцы грелись о пузатые бока фарфоровой чашки, глаза тупились в пол, а ноги поджимались в кресле, Пушкин взял гребешок и принялся чесать черные локоны. Это всегда успокаивало и безоговорочно работало. — Сейчас лучше? — Непременно лучше. — И стоило таить? — Стоило, покуда ты должен спать, а не со мной сидеть. Невыносимый. Александр взял со стола веточку сушеной мяты и приложил ее к темным волосам, покрутив немного в них, а после уверенно вплетая в аккуратную косу, пусть и до смешного короткую. — Умеешь волосы плести? — Гоголь улыбнулся в чашку. — Умею. — Откуда? — Откуда ты чудесным образом можешь шить и вышивать столь прекрасные вещи? — Сестры… — Вот и у меня сестра. — Пушкин улыбнулся и поцеловал Николеньку, от которого теперь пахло мятой, в уголок губ.