Любовь барона фон Гая

      После обеда Павлик с дитём забежал — омега молоденький, чуть постарше Антошика. Он с мужем у соседей домик на лето снимал, а к Серафиму бегал за куриными яйцами и просто на чаёк. Карапузик у Павлика крупный и головастенький. Серафим его на руки брал и сюсюкал, а дед сразу сматывался — у него от омежьих разговоров аппетит пропадал. Но малыш ему тоже понравился. Дед подарил ему поплавок и, с трудом выдирая палец из цепких ручек, засмеялся:       — У-у, сильный! Богатырь! Поди, уже картоху с макаронами лопает вовсю?       — Ну что вы, — нежно заулыбался его папочка. — Мы ещё маленькие и кушаем сисю…       — Чё? — обалдел дед.       Серафим пихнул его к выходу:       — Дед, ты хотел червей копать.       Вытолкал из комнаты, и полилось из-за двери журчание двух голосов, перебиваемых басовитыми возгласами малыша. Дед постоял, послушал ещё минуту и плюнул:       — Дурноголовые.       Павлик около часа посидел, чайку попил и усвистал к себе. Серафим глядел в окошко, провожая его взглядом, когда в комнату просунулась дедова голова.       — Ушёл малахольный этот? Чью сиську они там жрут на пару, я не понял? Мужа евоного, что ль? Ты бы сбегал, проверил — мож, ему скорую… Симка, эй!       Серафим отмахнулся:       — Ой, дед, да ну тебя! Надо на чердак слазить, там игрушки Антошины валялись. Не знаю, отдать или Антошиным детишкам оставить…       — Станет Антоха после Канар здесь жить, как же! — фыркнул дед. — Ты ж летал, видел, как там у них. Дворец, ёкелемене… Как же это… фазенда! Слуги бегают. Я Антоху-то на фотке еле узнал, думал, прынц какой. Опять же лето круглый год, апельсины — жри не хочу.       Внук уныло сидел у окошка. Пальцем по подоконнику водил и деда не слышал — думал о чём-то своём.       — Скучаешь, — догадался дед. — Ну что ж… Выросла птаха, вылетела из гнезда — не воротишь. Да и не станет Антоха… а, это я уже говорил. Ты бы, Симка, чем вздыхать сидеть, взял бы да ещё замуж вышел. Можно и родить… А что? Тебе всего-то ничего, а выглядишь и вовсе моложе.       — Ты, дедушка, совсем ку-ку? — осведомился Серафим, стуча себя по лбу.       — И вовсе нет. На Антохиной свадьбе альфа был старше меня, а муж его школу в прошлом году окончил.       — Тот альфа — нефтяной магнат. И потом, я не понимаю, ты что, хочешь, чтоб я школьника сюда привёл? Ночью трахаться, а днём уроки с ним учить?       — Да не, — отмахнулся дед, — наоборот. Слушай сюда. Вот я пенсию получу и тебе денег дам. В город съездишь — купи там себе трусов с кружевами, ну и всякого… А вернёшься, мы с тобой к Пал Семёнычу пойдём. Ему всего шестьдесят, зато дом не хуже, чем у Васьки с Антохой. Четыре коровы, Симка, это тебе не хухры-мухры!       — Ему не муж нужен, а работник, и штамп в паспорте — чтоб зарплату не платить.       — Тогда к Алебастру Евгеньичу…       — Аристарху, — поправил Серафим.       — Алебастр звучит лучше. Да не суть. У него коров нет, зато квартира в городе. Художник! Образованный! А ещё говорит, что из дворян. Врёт небось, да ну и пусть. Рисует ничо так…       — И без трусов по деревне шляется, — ввернул Серафим. — К нему вдохновение по-другому не приходит.       Дед захохотал:       — Во-во! Будете на пару голяком щеголять. Он как тебя без порток увидит, тут же это… дуновение и придёт. Пусть тебя рисует. Картины с омегами хорошо идут. Вон, в музее, куда ни глянь, одни голые омеги на стенах висят. А вообще, Симка… Не, денег я тебе не дам. Опять на говно какое-нибудь спустишь, вроде люстры. У нас и так этого барахла — в каждой комнате занавески висят. Сморкаться в них, что ли?       И, оставив растерянного внука хлопать глазами, ушёл на рыбалку.

***

      Их дом теперь не хуже других — сватам спасибо. И окна новые блестят, и крыша на солнце горит, аж глазам больно. Забор высокий, соседи со стремянками теперь ходят, чтоб поглядеть, что там у них делается. Деду не нравилось, он всё бубнил, что как в тюрьме сидят. Подумал и тоже стремянку достал, чтоб за соседями шпионить. И машина у них теперь стиральная, и туалет тёплый, и тарелка спутниковая с пятью сотнями каналов. И баня новая — дед на лето жить туда перебирался.       Васькин о-папа поначалу заезжал. Ходил, нос кривил — сесть брезговал. Но к Серафиму проникся. Тот в юности хорошенький был, Антошик весь в него, слава яйцам, а не в папашу своего беспутного — беленький, кудрявый и черноглазый.       Васькин родитель поохал, поахал и Серафима в город уволок. Обратно Серафим приехал счастливый, расфуфыренный и деду ногти под нос сунул. А там обалденнейшая красота — каждый ноготь полметра длиной и на каждом прям картина с цветами и камнями сверкучими.       — Стразы, — задыхаясь от восторга, сказал Серафим.       Дед тоже восхитился:       — А длина-то! Картошку копать хорошо — теперь и лопата не нужна.       Сват потом ещё приезжал. То в салон, то на модный показ звал. Серафим отказывался. И вообще, грустный стал. Раньше у него забот полон рот был. Огород и скотинка… ну и Антошик, конечно. За омежкой глаз да глаз в деревне нужен, чтоб всякие ушлые в город не сманили. Не углядел. Хорошо хоть, Васька честный попался, сначала свадьба, а потом и всё остальное. Теперь на Канарах живут и апельсины трескают с этими… с устрицами.       — Да не горюй, Симка, — теребил его дед. — На кой те эта дрянь? Раки лучше. Хошь, полную корзину принесу?

***

      — А замуж всё-таки тебе надо, — завёл он снова через несколько дней. — Хер тебе хороший нужен, Серафимушка.       — Да не нужен мне никакой хер! — взвился тот. — Хватит! Один раз сходил замуж, и достаточно.       — А может, и родишь ещё, — гнул своё дед. — Антоха родит и ты… А вот у меня, между прочим, кум есть — председателем колхоза был в Рудниково. Отсидел, правда, малёк… А кто не вор? Помнишь, как мы с тобой к Поповым лазили?       — К ним все лазили, — огрызнулся Серафим. — Какой-то баран слух пустил, что у них ананасы растут. Всё, дед, отстань!       Схватил корзину — и в лес.       — Я с тобой!       — Да ты грибов уже не видишь.       — Нужны мне твои грибы, — отмахнулся дед. — Я банки из-под пива собирать буду.       Серафим рукой махнул. Дед до леса не дошёл. Встретил знакомца и забыл, куда идти хотел. Серафим только обрадовался — дед за последнее время совсем достал. С утра до вечера бубнил, как заведённый, что внуку мужик нужен, а накануне пытался к восьмидесятилетнему старику затащить. Серафим по лесу походил, набрал свинушек на ужин, колокольчиков лесных и пошёл домой. А у забора — машина и незнакомый плечистый альфа ошивается.       — Ну дед! — разозлился Серафим. — Не уймётся ведь никак! Как придёт блажь в голову, хоть из дома беги. Нашёл-таки мужика…

***

      Клим проклял всё на свете, пока до нужного места добрался. Началось с того, что он Капустино с Качановым спутал и не на том километре свернул. Клим раз пятьсот пожалел, что из дома вышел. Соблазнился рассказом приятеля Стёпы, недавно переехавшего к мужу в деревню. Степан уже четвёртый раз замуж выходил и наконец на пятом десятке нашёл свою судьбу. И так сладко пел о новой жизни! И рыбалка, дескать, и банька, и грибы с ягодами. Клим в деревне тыщу лет не был, но помнил, как в детстве у знакомых на даче отдыхал и как ему понравилось. А тут ещё Степан до кучи.       — С утра проснулся и прям в одних трусах в сад пошёл, — вдохновенно плёл он в телефонную трубку. — И соседи за стеной не дрелят сутками, и в лифте не нассано, потому что лифта нет. Приезжай в выходные, хоть воздухом подышишь. А мы с тобой — ух! Жду, короче.       И квартира Климу вдруг показалась маленькой и пыльной. Он накупил женатикам подарков и в пятницу пораньше ломанул в Капустино. И началось…       Стёпин телефон молчал как убитый, и, прокатавшись лишний час по просёлочным дорогам, Клим вылез у лесочка, походил, разминая затекшую задницу, и бутылку вискарика из сумки с подарками вытащил.       — Хуй ему…       В Капустино двое первых же мирно беседующих омег уставились на Климов джип, будто впервые в жизни автомобиль увидели. Клим только про Кузнецовых заикнулся, как один руками замахал:       — На кой тебе эти алкаши? Они курей рыбьими потрохами кормят, и яйца у них рыбой воняют. И сами Кузнецовы вонючие! А вот брат мой — вообще не пьёт.       — А зачем мне ваш брат?       — А он хороший и непьющий. Вы мужчина видный, и машина у вас…       — Не слушай его, — вклинился второй омега. — Вот племянник мой…       — Шалава твой племянник!       — А твой брат не лучше — всем подряд даёт.       И сцепились тут же, не на жизнь, а на смерть, словно и не смеялись только что. Проходящий мимо парень засмеялся и посоветовал мотать быстрее, пока тоже не огрёб.       — А где тут Кузнецовы живут?       — Да нигде, — пожал плечами парень. — И не было никогда. Я здесь родился и всех в Качаново знаю.       Клим взвыл.       В Капустино он прибыл ещё через час — солнце уже к закату клонилось. Стёпка, поганец, трубку так и не снял, и вместо рыбалки и баньки Климу хотелось морду ему набить. Одно хорошо: деревня небольшая, никаких поворотов и проулков.       — Вон он, дом кузнецовский, — показал ему один дедок, и Клим обрадованно выдохнул. — Только нету их. Стёпка с мужем к свёкрам уехали, сказали, что завтра вернутся.       Дедок глянул на Клима, хватавшего воздух ртом, и головой покачал:       — Пойду-ка водички тебе принесу…       Он скрылся за калиткой, и Клим в изнеможении прислонился к машине. Даже ругаться не хотелось. Отдохнул, блин…       Со стороны леса омега плёлся с корзинкой в руках. Клим равнодушно смотрел на него и мечтал о душе и жрачке. И вдруг вспомнил, что у него в багажнике сумка с гостинцами. Клим вытащил палку колбасы и французский багет и только багажник захлопнул, как сверху корзину плюхнули, и миловидный светловолосый омега рявкнул, сверкнув чёрными очами:       — Неймётся, я смотрю, старому херу. Хочется, чтоб меня раком поставили. Так я встану — какие проблемы? Вот прям брошу всё и посреди деревни раскорячусь. Чего рот раззявил? Ещё и отсосать мне хочешь?       Клим растерялся:       — Послушайте, уважаемый…       — Да какой я, в жопу, уважаемый, если первому попавшемуся даю. То-то ты примчал на всех парах. Ну, снимай штаны — знакомиться будем!       Клим из багета с колбасой крест сделал и на малахольного наставил. Тут на крик знакомый дедок с кружкой выскочил, и омега уже с ним лаяться начал. Клим под шумок попытался в машину сесть, но не дали.       — Куда? А трахаться?       — Что пристал, не хочу я с вами трахаться! — возмутился Клим.       — А что передумал? Я некрасивый?       — Да нет…       — Так да или нет?       — У вас в деревнях нормальные омеги вообще бывают? — обалдело спросил Клим.       — Ах, ты ещё и оскорблять меня будешь?       — Да красивый ты, красивый, — нервно хохотнул Клим. — Но всё ж маленько того… Я с такими не трахаюсь, вдруг дурака родим.       — Дед, ты слышал! — взвизгнул омега. — Он теперь Антошика оскорбляет! Кого ты притащил мне, старый ты хрыч?       — Да никого я не тащил! — взвыл старик. — Что ты, Симка, развизжался? Я эту рожу в первый раз вижу!       — А хули он мне трахаться предлагает?       — Я предлагаю? — изумился Клим.       Названный Симкой кивнул на колбасу с багетом:       — Встал тут… Думаешь, я намёков не понимаю?       Клим беспомощно переводил взгляд с одного придурка на другого. Понял вдруг, что живым его не выпустят, вздохнул тяжко… и откусил от багета.       — Сим, слышь? — шёпотом спросил дед. — А теперь он на что намекает?       — Он намекает, что хочет жрать, — с набитым ртом ответил Клим. — Вот поем и трахну. Обоих.       Дед охнул и исчез за калиткой. Малахольный Сима рванул следом, но дед, падлюка, изнутри заперся. Омега испуганно на Клима посмотрел и корзинкой прикрылся, словно его сейчас насиловать начнут.       — Ты, когда молчишь, и впрямь ничего, — прочавкал Клим. — Течка, что ли, намечается — на альф кидаешься?       Серафим отмер:       — Я? Я думал, тебя дед позвал. У него идея фикс альфу мне найти, достал совсем. Я и машину твою не разглядел. У деда-то знакомые только на тракторах ездят. Я того… извиняюсь…       Клим в новый кусок зубы вонзил.       — Поздно, красавчик. Возбудил ты меня нехило, теперь реально трахаться хочу. Вот доем только. Домой позовёшь или в машине? Можно и в лесу — никогда на природе любовью не занимался. Правда, придётся и деда твоего с собой брать, чтоб комаров от задницы моей отгонял.       Серафим завис, а из калитки дед высунулся.        — Не пойду я в лес — меня там самого комарьё сожрёт. Давай лучше ты к нам. Симка, слышь, а он мне нравится. Сразу быка за рога. Заходи давай. Поужинаешь, а то чего пустой хлеб жевать.       Клим благосклонно кивнул. Что на него в тот момент нашло, он потом долго объяснить не мог. Может, устал и смертельно не хотелось опять за руль садиться, а может, подействовала внешность малёк припадочного, но весьма красивого омеги. Возможно, и то и другое, и заодно премилый домик, что виднелся в глубине сада. Почти такой же, как и в его детстве. И, осторожно отодвинув растерявшегося Симу, Клим подмигнул ему и почапал вслед за дедом, не забыв прихватить сумку из багажника.       Серафим хлопал глазами посреди улицы. Опомнился, увидел, что соседские головы из-за своих заборов высовываются, и метнулся следом за наглым альфой. На веранду взлетел, неожиданно для себя в зеркальце на столе глянул, волосы поправил и торопливо свои старые, растоптанные башмаки на новые туфли сменил. Обрадовался, что полосатую водолазку надел — она ему шла. Остановился, прислушиваясь. А голос альфы уже из дома:       — А у вас здорово! Нет, мне правда нравится. А печки нету, что ли? А кур где держите? Не, я в курсе, что не в печке… Ух, какие часы! Антиквариат прямо… Ходят? И бьют?       — И тебе вмандят, если надо, — пробубнил дед.       — И комнат много, — продолжал восхищаться Клим. — А туалет есть?       — Нет, мы в окошко ссым. Ёпть, Симка! — заорал дед. — Он и впрямь в окно. Я ж пошутил, дурень… Ой, чё это… Водка шотландская? А скока в ней? Скока-скока? Да ты не стесняйся — сикай на здоровье, у нас окон навалом. Для хорошего человека ничего не жалко.