Дотянуться до солнца

      Одиночество Харвимуна всегда было понятно Альберту, но они никогда об этом не разговаривали. Харвимун был склонен держать все свои темные мысли и страхи при себе, а Альберт совершенно не был склонен их из него вытягивать. Харвимун вообще на первый взгляд любому покажется непоседливым солнечным лучиком, заводным и улыбчивым, игривым и дерзким, и только при ближайшем рассмотрении показывается наблюдающему его темная сторона. Альберт знает о переменчивости настроения своего сожителя, для него не становится неожиданностью внезапная грубость и замкнутость Харвимуна, когда он скрывается в своей комнате, хотя только что с азартом выполнял какие-то акробатические трюки на крыше замка. Его поведение напоминает порой поведение пятилетнего ребенка, но для существа, обреченного на невероятное долголетие, а то и на бессмертие, и едва ли этим не сломленного, это, пожалуй, было простительно.       Альберт не питается человеческой кровью и способен есть обычную человеческую еду, но Харвимун в этом плане типичный вампир, а потому контактировать с людьми ему необходимо. За годы борьбы с самим собой, с осознанием собственного одиночества и поиском смысла в своей жизни охота на человека превратилась для Харвимуна в какую-то даже болезненную привычку, грубую игру, в которой – не без доли сочувствия – можно было уловить подсознательную жажду общения, поиска связей с другим развитым живым существом. Слова о возможной дружбе тут были бы, пожалуй, слишком громкими.       Если вдаваться в подробности мировоззрения Альберта, впрочем, можно наткнуться на вещи, вызывающие куда больше вопросов, чем в случае с Харвимуном. К примеру, если Харвимун просил, то Альберт не отказывал ему в том, чтобы под гипнозом привести в замок девушку-другую. Даже будучи по образу жизни ближе к человеческому, чем к вампирскому, Альберт тем не менее особой привязанности к человеческому роду не питал. Острой ненависти к ним в нем, конечно, тоже не было, однако от рук людей погибали и его родственники, а потому он по чистой логике придерживался нейтральной стороны. Он понимал, что если человек встретит вампира, то не будет разбираться, насколько тот далек от своих. В конце концов, после стольких сотен лет вражды, отношения между людьми и вампирами в этом мире едва ли возможно будет когда-нибудь наладить.       Однако даже Альберт не мог предположить, что однажды в их тихой и непримечательной жизни произойдет событие, которое изменит если не все, то очень многое. Событие, которое перевернет их представление о людях, о бессмертии и даже о смысле собственной жизни.       Альберт до сих пор иногда задумывается о том, что побудило мальчишку, которого он по случайности прихватил вместе с «ужином» для Харвимуна, остаться в их замке. Остаться почти добровольно. Юный человечек из церковного приюта, нелюбимый родителями и едва ли имеющий ровесников-друзей – неужели жизнь среди своих настолько опостылела ему, что он счел жизнь среди вампиров куда более лучшей долей? Добровольно поселиться в мрачном замке с неуравновешенным кровопийцей и служить ему игрушкой и едой?..       Харвимун этого тоже не понимал. А потому перемены в его настроении стали еще более частым явлением – он то присматривался к мальчишке и изучал его, то грубо играл с ним и испытывал на прочность, а то и вовсе прятался от него в своей комнате, застигнутый врасплох непониманием с его стороны и сам неспособный его понять.       Альберт и к происходящему вокруг, и к самому мальчишке относился со своей извечной невозмутимостью. Он кормил его, поддерживая в нем необходимый уровень сил (человеческая еда ведь в доме имелась, а готовил Альберт просто замечательно), разговаривал с ним, даже дал ему доступ к своей библиотеке и показал свое рабочее место – его собственным основным хобби было создание карт. Как знать, возможно, не будь Альберт так человечен в его глазах и так к нему внимателен и терпим, может мальчишка еще сотню раз подумал бы, прежде чем просить приюта в этом замке. Однако при имеющемся раскладе дел, когда его пришла вызволять местная орава деревенских жителей, вооруженных факелами и примитивным оружием и нанесших территории вокруг замка приличный ущерб, мальчишка уперся и наотрез отказался возвращаться с ними в мир людей. Недовольные жители, уверенные, что мальчик под контролем злых тварей, вернулись восвояси ни с чем, а Харвимуну и Альберту стало окончательно понятно, что мальчик не так уж прост и так легко им от него (при желании) будет не избавиться.       Вообще же, с появлением нового обитателя все в замке как-то преобразилось, ожило, заиграло новыми красками, сам воздух зашевелился и наполнился новыми запахами. Альберту пришлось расчистить для мальчишки одну из комнат наверху (по соседству с Харвимуном), вытащить из закромов одеяла и подушки, прикупить бумаги и красок, новых книг и новой одежды, даже репертуар съестного пришлось слегка расширить, ведь теперь в замке на полных правах обитал живой человек. Более того, то одно то другое окна замка периодически светились по вечерам и ночам – мальчишка грелся у камина или пользовался свечами и масляными лампами, чтобы читать и рисовать (или чтобы просто подняться в темноте по лестнице). Замок теперь казался обитаемым, ведь вампирам прежде осветительные приборы были ни к чему.       Харвимун мальчишку как сожителя принять не мог довольно долго, однако перемен в нем нельзя было не заметить. Он стал гораздо больше разговаривать – с Альбертом они преимущественно молчали (и их это нисколько не напрягало, уж Альберта точно). Он стал много улыбаться и смеяться, как раньше. Полы в замке то и дело сотрясались, когда Харвимун устраивал с мальчишкой игры в прятки и догонялки, грубоватые, правда – кто кого догонит, тот того и съест. Они катались по перилам и лазали в сумерках на крышу, где Харвимун не упускал случая похвастаться перед новеньким способностями своего тела, своими акробатическими умениями и тому подобным. Не обходилось, конечно, и без ссор. Возможно, с них даже стоило начать. Малейшее непонимание между ними мгновенно перерастало в грубую ссору, Харвимун грозился выгнать мальчишку прочь, а то и выпить всю его кровь до последней капли, но вместо этого напряженный, с искаженным раздражением лицом, шипящий что-то себе под нос, скрывался в своей комнате, громко хлопая дверью. Мальчишка тогда, такой же нахохлившийся и недовольный, приходил к Альберту и, в отличие от своего оппонента, почти мгновенно остывал.       Альберт догадывался, что Харвимун где-то в глубине своей души ждет, когда же мальчишка надоест ему, когда он сможет тем или иным способом избавиться от него – очередной наскучившей и бесполезной игрушки. Он ждал, но этого не происходило. Их обоих как-то странно тянуло друг к другу, но годы одиночества сделали Харвимуна тем еще недотрогой. Однако, когда мальчишка начал периодически покидать их замок по тому или ному делу, Харвимун всякий раз впадал в странное волнение и клялся, что еще одна такая «выходка», и он либо запретит ему выходить из замка, либо навсегда выставит вон. Во вторую его угрозу верилось с каждым разом все меньше.       Как-то раз, аккуратно забинтовывая шею мальчишки после нового укуса от Харвимуна и разглядывая небольшие отметины от клыков также на его запястьях и плечах, Альберт вдруг подумал, что это уже не просто игра с добычей. После минутного размышления он пришел к выводу, что это, возможно, ревность. Для Харвимуна, не умеющего толком выражать свои чувства, это вполне могло быть проявлением собственничества по отношению к мальчишке, однако с отношением к нему не как к вещи, но как к одушевленному существу. Если со временем Харвимун сумеет осознать в себе это чувство и немного преобразовать его, то, вполне возможно, у него даже получится относиться к нему как к другу. Ведь если присмотреться, Харвимун уже сейчас предельно осторожен с ним, даже если иногда и перегибает палку, он по-своему внимателен к нему и, пусть еще неосознанно, но вовсю пытается пробиться к нему через выстроенную им же самим стену. А главное, что желание это у них обоюдное.       Альберту думается вдруг, а не для того ли из всего их рода остались живы лишь они вдвоем с Харвимуном, чтобы теперь иметь шанс на связь с человеком, но не как «охотник-добыча», а дружескую, с взаимопониманием и вниманием друг к другу. Что сулит им такая связь, однако, стоило бы еще поразмыслить.       Но уже сейчас нельзя было поспорить с тем, что с приходом мальчишки в замок в жизни этих двух вампиров началась новая веха, от которой ожидать можно было всего чего угодно. Насколько сильно на самом деле теперь будут связаны их судьбы, никто из них троих тогда и предположить не мог. Более того, сложно было представить, что когда-нибудь даже слова «дружба» для них уже будет недостаточно, и что случайная встреча их и связь благословлены были самой Вселенной.