IV
1 июля 2021 г., 21:21
Смерти алмазы, рубины отравленной крови, Золото памяти, боли чужой серебро – Горы камней драгоценных, но все же не стоящих Жизни, которой их яркое имя дано. Все драгоценности – те, что веками накоплены – Разворошила суровой рукою судьба, В крошево их превратила и бросила, Словно песок, что уносят и сеют ветра. Кто-то теперь в ожидании тихо тревожится, Верит, что сколько бы лет и веков не прошло, Даже в пустынях однажды росток пробивается Из-под песка, что когда-то был чьей-то душой.
Харвимун взбегает вверх по лестнице, босыми ступнями ощущая прохладу и гладкость старых деревянных ступеней, чуть влажной ладонью скользя по таким же идеально гладким периллам, веками полируемым чужими руками. Он оставляет позади предрассветный воздух, росу на траве и прохладу холла, спеша в свою комнату наверху – тихую, пахнущую старым деревом, тканями и паутиной, с окном, из которого он сможет видеть все, но никто не сможет увидеть его. Лестница не издает под ним ни звука до самой последней ступени, следы его влажных от росы ног исчезают почти сразу после своего появления, словно их и не было. На Харвимуне простая одежда из грубой серовато-кремовой ткани – короткие штаны, да рубаха. Он чувствует себя странно в ней – уж слишком свободно она сидит. Тело словно тонет в этих мешковатых тряпках, ткань то касается кожи, то нет, отчего единство с ней теряется, утрачивается даже ощущение в ней собственного тела. Харвимуну не нравится это ощущение, он убегает от него, от того, что делал в этой одежде, от самого себя. Ему не терпится надеть нечто куда более привычное, а эти тряпки, в которых полагается спать, а никак не выходить на улицу, зашвырнуть куда подальше. До следующей ночи. Он широкими шагами проходит – даже почти пробегает – по коридору, сворачивает направо и распахивает наконец дверь в свою комнату. Навстречу ему приветливо выплескивается голубоватый предрассветный сумрак, смешиваясь с тонким шлейфом тумана, что следовал за Харвимуном еще с улицы, словно едва заметные крылья. Кровать не застелена, окно не прикрыто с ночи – а следовало бы его прикрыть. Однако Харвимун все это игнорирует и первым делом останавливается у высокого платяного шкафа темного дуба. Мгновение – и шкаф открыт нараспашку. Запах добротных старинных тканей вызывает довольную улыбку на губах Харвимуна. Пальцами он пробегается по небольшой коллекции своих платий, одними касаниями отмечая, где какая ткань, насколько один костюм старше другого, какой больше изношен. Кажется, еще немного – и он сможет с закрытыми глазами определять их цвет. А может, он уже на это способен. Проведя пару раз рукой туда и обратно, Харвимун останавливает наконец свой выбор на любимом костюме – ультрамариново-синий шелк с тонкими золотыми рисунками и вставками, на рукавах и на груди – белые кружева. С минуту Харвимун любуется костюмом – пышноватыми штанами ниже колен, чулками, легкой нижней рубашкой, переливчатым, словно звездное небо, сюртуком. Проверяет, все ли на месте, нигде ли нет потертостей, выпущенных ниток, а то и дырок, что, конечно, маловероятно. Да, ничего такого. Харвимун свою одежду носит предельно аккуратно, относится к ней с должным вниманием и уважением и в итоге как-то умудряется сохранять ее в почти первозданном облике, даже при своем образе – и долготе – жизни. Вот тут, внизу шкафа еще стоят его туфли – слегка стоптанный каблук и едва заметно потертые носы, но позолоченные пряжки сияют как прежде. Сбросив ночную одежду, Харвимун наконец с наслаждением и со всей тщательностью надевает свой костюм. Да, вот эти сидящие по фигуре и в то же время не сковывающие движения одеяния – то, что нужно. Он знает каждый участок ткани, каждую ниточку и шов, что прикасаются к его коже, знаком с плотностью чулок, с ощущениями от каждой завязки и застежки. Эта одежда уже действительно в каком-то смысле стала частью его самого. Остается лишь ослабить немного вот здесь, поправить это кружево, разгладить вот эти складочки и – готово. Харвимун с удовольствием рассматривает себя в зеркало, висящее тут же на стене, слегка поворачивается то в одну сторону, то в другую. Обычно он, конечно, такими вещами не занимается, но сегодня – сейчас – ему это почему-то необходимо. Он улыбается, но отчего-то избегает смотреть своему отражению в глаза. Прикоснувшись к пряди своих светлых волос, он понимает, что пора бы уже подстричься, и одновременно с этим вспоминает – со дня на день вернется в замок его сожитель. Мысль эта вспыхивает в его мозгу и он удивленно вскидывает глаза на свое отражение, уже не беспокоясь о взгляде глаза в глаза. И правда, как он мог забыть? Оторвавшись от зеркала, он подходит к окну, кладет ладони на подоконник, подается вперед, едва ли не утыкаясь лбом в мутноватое прохладное стекло. На улице уже светает, слышны первые переклички птиц, едва заметно колышется от ветерка листва деревьев; по ту сторону замка, чуть справа встает солнце, но здесь Харвимуну оно не страшно. Да уж, ну и ночка выдалась. С первыми лучами рассвета воспоминания о ней, однако, отступают. И темные, холодные мысли на время опускаются на дно его души. Сегодня вернется единственный спутник его жизни, к которому он не испытывает такого уж сильного расположения, но с которым, тем не менее, связан – и связан очень крепко. А вместе с ним вернутся в замок и ненавистные Харвимуну запахи человеческой еды, и запахи старых книг и карт, к которым он уже куда более терпим, а главное – вернется запах живого существа, того же рода, что и он сам. Он тоже будет неслышно ступать по деревянной лестнице, едва заметно колебать воздух, перелистывая страницы своих книг, разводить огонь в старом холодном камине, пить из начищенных бокалов алое, словно кровь, вино… И бесстрастные, но теплые глаза его будут встречать взгляд Харвимуна во мраке. И Харвимун снова хотя бы на время почувствует, что он не одинок. Спасенного от смерти смерть все равно однажды настигает. И все равно ей, хочется приговоренному существу умереть или нет. Харвимун уже давно уверен, что хочет жить, какой бы не была его жизнь, даже с неотступным осознанием собственного одиночества, путь и в окружении сожителей, даже с уверенностью в бессмысленности собственного существования, даже обитая во мраке, куда по-прежнему не было доступа солнечному свету – он все равно хочет быть живым. Что ему теперь этот солнечный свет, когда взамен ему есть свечи, лампы, а еще… Но смерть уже здесь. Она всегда незримо была рядом и вот наконец дала о себе знать – алмазной пулей у Харвимуна в груди. Да уж, от такого поворота событий уже никуда не деться. Ничто теперь не спасет. А небо перед глазами такое чистое, а трава под телом такая мягкая, да земля сырая. А собственная кровь, обычно теплая, теперь такая обжигающе горячая… На темном небесном полотне мелькают несколько самых ярких воспоминаний, но таких обрывочных, неосознанных. А через мгновение их заслоняют две тени – два таких знакомых лица. Они пришли, но едва ли они смогут помочь. Харвимун недовольно хмурится, делает какое-то неловкое движение, приподнимаясь, приказывает им уходить прочь. Тон повелительный и даже немного капризный – прочь отсюда! Эти чертовы охотники ведь и до вас доберутся. Парнишка что-то кричит ему в лицо, едва ли не задыхается, глаза круглые, испуганные. Харвимун понимает, что правильно сделал, отшвырнув его прочь, не дав себя заслонить. Это была, пусть и алмазная, но все-таки пуля, а это – все-таки всего лишь человек. Парнишка… да он ведь давно уже взрослый парень, юноша, почти мужчина. Как быстротечен жалкий человечий век. Он чувствует, как руки второго существа, склонившегося над ним, ощупывают его грудь, определяя место раны, пытаются, быть может, остановить кровь. Такие знакомые руки. Нужно прикрикнуть на них обоих еще раз. Да только разве они уйдут? Харвимун смотрит в небо, затем в глаза своего спутника, затем в глаза парнишки, цепляющегося за его руку, испуганно вглядывающегося в его лицо. Мелькает мысль – и он тут же озвучивает ее вслух, потому что на размышления нет времени. Помнишь, о чем мы говорили с тобой? Хочешь, сделаем это сейчас? Другого шанса ведь может не представиться. Мальчишка замирает, пораженный, в глазах у него искрами мечутся сразу десятки мыслей. Харвимун находит в себе силы одарить его нагловатой усмешкой, на мнение своего второго спутника ему сейчас – а впрочем, как и всегда – наплевать. Пользуясь минутной заминкой, он обессиленно закрывает глаза – и перед внутренним взором его встают звезды, в точности как на ночном небосклоне. Звезды… такие крошечные, холодные. Их так много, но – Харвимун уверен – они ужасно одинокие. Такие же одинокие, как он сам где-то в глубине своей бескрайней души. Ему вспоминается блестящая пыль – пепел от тел его погибших собратьев, уносившийся в рассветное небо. Вспоминается, как он сидел на крыше замка и как немилосердно жгло его алое восходящее солнце. Он неосознанно кривит губы и вздрагивает – сейчас он тоже сгорает, только уже изнутри, а не снаружи. Отравленная, измененная кровь пульсирует в его сосудах, венах – он чувствует ее повсюду. Воздух становится противным, каким-то горьким на вкус, раздражающим горло и легкие. Зрение то и дело испещряется цветными и черными пятнами, мышцы сводит в едва ли не предсмертных конвульсиях. Невыносимо. Когда становится уж совсем плохо, он распахивает глаза, и в тот же миг вдруг слышит у самого своего уха – я согласен. Голос у парнишки не дрожит, но едва заметно дрожат руки – что ж, это он может себе позволить. Харвимун каким-то рваным движением поворачивает к нему голову, смотрит в глаза. Согласен, значит? Мальчишка кивает и уже наклоняется к его ране, зная, что нужно делать, но Харвимун тут же отталкивает его прочь. Эта кровь уже отравлена, не смей! Сделав усилие, он подносит ко рту свою руку и прокусывает подушечки собственных пальцев – указательного и среднего. Слюна на его клыках должна на время обеззаразить эту кровь. Парнишка непонимающе наблюдает за ним, слегка побледневший, все еще комкающий влажными пальцами кружева на его рукаве. Харвимун, немедля ни секунды, сует ему в рот свои окровавленные пальцы. Ответом на его действие становится лишь тихий удивленный звук и машинальное движение языка. Харвимун силится улыбнуться, как раньше, когда его пальцы касаются мягкого и теплого мальчишеского языка. Хочется остановить это мгновение, но это невозможно, еще секунда – и кровь станет отравленной. Глотай – взглядом приказывает ему Харвимун, и мальчишка глотает. Спутник напротив лишь покорно наблюдает за волей умирающего и его наследника. Рука Харвимуна в тот же миг безвольно падает на влажную траву, глаза его уже почти не видят, а тело бьется в огне лихорадки. Мальчишка, не в силах смотреть на это, не в силах смириться с тем, что ничего нельзя сделать, отворачивается, но продолжает сжимать горячую руку Харвимуна. Горло у него сдавливает от внутренних рыданий, на языке – вкус чужой крови, а в теле уже просыпаются первые признаки изменений, где-то глубоко-глубоко начинает нарастать пока еще неясный жар, кости и мышцы тихонько поднывают, а кожа едва ощутимо саднит. Но он почти не замечает этого. Разумом он сейчас далеко. К рассвету тело Харвимуна станет сверкающим пеплом, что унесется по ветру в небеса и исчезнет до поры до времени, пока ему не придет время вновь стать частью круга жизни. Двое уходят со скалы прочь – один поддерживает другого – прежде чем солнечные лучи успевают их коснуться. А в исчезающих синих тенях и угасающих капельках-звездах звучат знакомым им голосом слова – до встречи в следующей жизни, теперь вы оба сможете дождаться меня, теперь вы оба не будете одиноки. И ветер доносит до их слуха отголоски этих слов, и глаза их на миг вспыхивают ярче, и сердца их обещают биться еще хоть сотни лет – столько, сколько понадобится.
