Никита́

Сорока бросает мне на стол толстый конверт. — На, читай, — небрежно бросает он мне. Моя голова трещит. Черепная коробка, кажется, начинает расходиться по швам. А я в который раз пытаюсь вспомнить, почему назвала его когда-то Сорокой. Может, за его надоедливость. На мне накинуто тончайшее кимоно. Я разваливаюсь на единственном свободном от мусора кресле. Никто уже не удивляется ни наготе, ни любовникам, ни лужам блевотины на самых разных поверхностях. Ах, это твоя футболка? Точно? Ты что, выкинул мои прекрасные носки из хлопка и кашемира за 239 долларов? Это всё вопросы, которые мы привыкли задавать друг другу. Они въелись в нас до тошноты. В воздухе какой-то кислый запах. Не еды, а скорее… скорее того, что от неё осталось. — Мне плохо, — говорю я и прячу лицо за руками. Он берёт конверт и швыряет мне на колени. — Читай! Я ненавижу его как коллегу, как своего напарника, как человека, с которым меня ничего не связывает, кроме работы. Я бы избавилась от него, сбежала бы, сама вышвырнула отсюда — что угодно, лишь бы не терпеть эти птичьи трели каждый раз, когда… Сорока отлично знает, что я беспомощна перед ним и перед его ролью в моей жизни, поэтому сам он часто переступает границы дозволенного. — Ты опять пила? Господи, неудивительно… — Он качает головой. — Я была на задании! — Я слабо отбиваюсь от его упрёков. — Да кому ты врёшь. Тому, кто эти задания тебе приносит, заботливо печатает, раскладывает по конвертам? На почту присылает детали? Скажи спасибо мне, милая. Скажи уже. — Не за что. — Я откидываю голову назад, слабо сжимая пальцами край конверта. — Твоя задача — вытягивать меня из передряг, сохранять меня живой. Принеси мне таблеток и воды. Чуть попозже… я бы хотела… Я мечтательно прикрываю глаза, тяжело сглатываю и говорю: — Круассан. Сорока фыркает, но всё же встаёт со своего места. — Ха! Твоя диета кончается через шесть дней. Никакого круассана! Творожная запеканка в холодильнике. Её возьмёшь сама. Даже моё питание, количество выпитых стаканов воды, сожжённые за тренировками калории, их интенсивность, моя форма, мои успехи — это всё ему было доступно. Порой я чувствовала, что у меня есть нянька. О нет, он не говорил «надень шапку» или «не суй пальцы в розетку». Он напоминал мне вовремя ходить за противозачаточными таблетками, заботливо подсовывал презервативы как бы невзначай. Ставил телефон на зарядку, когда я забывала о его существовании. Давал мелкие купюры, чтобы я могла заплатить за себя, если что. Настаивал на том, чтобы раз в полгода я сдавала кровь и другие анализы. Сам покупал тампоны, ватные диски и абонементы в салон. Готовил мне завтраки и обеды. Словом, ему порой не было цены. Если бы только не его драчливый характер, гадкий дребезжащий голос, ужасные вкусы, ужасное всё, что не касалось сохранения моей личной жизни и моего нормального функционирования. Я нападала на него два раза. Боже, даже это было бесполезно. Сорока был как надоедливый сосед сверху. Остаётся только ругаться с ним и мириться с неудобствами. Но дело в том, что он даже не сверху жил. Он жил в одних со мной апартаментах и захламлял пространство не меньше, чем я. «Когда-то я не смогу тебя спасти», — каждый раз, отправляя меня на задание, повторял Сорока. А я отвечала каждый раз: «Последнее, на что я буду полагаться, это твоя помощь». Это были все наши отношения, все наши разговоры. Темы, вокруг которых вертелось абсолютно всё. Наши прикосновения ограничивались деловой необходимостью. Мы пересекались на наших ста пятидесяти квадратных метрах только для того, чтобы обсудить работу. «Ты такая жалкая», — говорит мне Сорока иногда. А я отвечаю ему, что он без меня ничто. Вот такая вот у нас роскошная, но бедная на события жизнь. Когда я выпила волшебные таблетки, осушила свой первый за день стакан и отправила в рот первый кусочек запеканки, я начала дрожащими пальцами разрывать конверт. — Я работал над этим всю ночь. Нежнее, прошу… Я говорю Сороке: — Заткнись. На колени выпадают крупные зернистые фотографии. Лица, локации. План здания. Много-много текста. — Мне это всё читать? — Я лениво морщусь. — Вот это… — Сорока берёт в руки одну из фотографий. — Это тот, кого тебе нужно убить. Это — место, где ты его убьёшь. И мне всё становится ясно. Профессиональные убийцы не оставляют никаких следов. Они точно призраки, призраки смерти. После них не остаётся ни волос, ни отпечатков пальцев, ни слюны, ни образцов кожного покрова. Даже на бокале, который я обязательно буду пить, придерживая двумя пальцами за ножку, — там не останется ничего. Профессиональные убийцы умеют запоминаться, но так, что их потом и не вспомнишь. Они умеют сливаться с толпой, но при это оставаться замеченными. Это всё было так сложно, но так легко понять. Особенно когда тебя невозможно по-настоящему ранить: ни словами, ни пулями. Я жду вечера и своего очередного задания.

***

Представление давно кончилось. Повсюду красная обивка кресел, ложи и мерцающее таинственным золото. Тяжёлая люстра, которая вот-вот, кажется, обрушится сияющим дождём прямо по центру. Свергнется в ад. Я не могу отказать себе в удовольствии, чтобы выглянуть из-за кулис на сцену. Мне было интересно взглянуть на то, как выглядит театр изнутри, с того места, где он начинается. Всё выглядело немного более выпуклым, массивным. Ряды кресел далеко вдавались вверх. Я вытираю маленькое узкое лезвие ножа о край своего красного платья. Эта прекрасная драгоценная игрушка украшена камнями у самого декольте. На талии пояс. И всё это теперь безвозвратно утеряно, испорчено. Не было моей вины в том, что в артериях такое сильное давление. Когда я перерезала горло, кровь хлынула на меня — я даже не успела отступить. Я позволяю потерять себе только пару минут. Поле этого я отступаю в темноту, поспешно спешу к выходу отсюда. Они ещё долго будут оттирать кровь. Я убила её первой, любимицу этого вечера. Она приглашённая артистка балета, и сюда за ней по пятам следует не единственный её обожатель. Я убила её первой, потому что я знала, кто первым начнёт кричать. Я бы сделала это более жестоким образом, если бы только была одна. Мужчина, который был с ней в гримёрке, быстро оправился от ступора, от своего звериного, инстинктивного ужаса. У меня его нет, так что мой нож всё равно находит его быстрее: сначала вонзается ему между пальцев, потому что он пытается защититься, потом — точным ударом попадает в шею. Зеркало в крови. Красные розы стали краснее, чем есть на самом деле. Глаза балерины закатились. Она развалилась в своём кресле, её мышцы расслабились. Две лужи крови слились в одну. Они вместе — две похожие друг на друга нескладные, но навечно неподвижные скульптуры с одинаковыми ранами, с одинаковыми судьбами. Я расстёгиваю на мужчине пиджак, сую руку во внутренний карман и вытаскиваю все деньги, которые у него есть. У убийцы обязательно должен быть мотив. А у меня его нет — это именно то, что всегда настораживает полицию. Я же успокаиваю их и пытаюсь сказать, что не стоит волноваться. Быть может, это ограбление. Чуть более жестоко, чем бывает обычно. Но всё же. Моя верхняя одежда в гардеробе. Для того, чтобы забрать её, мне нужно проделать большой и сложный путь запутанных ходов, дверей и коридоров; мне нужно натыкаться на танцовщиков, людей в костюмах и в платьях, больше пожилых, и приветственно улыбаться им как ни в чём ни бывало. «Добрый вечер, миссис Моро». «Добрый вечер. Прекрасный балет, не так ли? «Спящая красавица» — это настоящий шедевр…» Главная спящая красавица заснула сегодня навсегда и уже не проснётся ни от чьего поцелуя — её забрал поцелуи смерти. Миссис Моро, личность которой я сегодня забрала, собирается возвращаться домой, когда под сверкающим дождём из хрусталя, на лестнице среди массивных колонн, человек останавливает её дольше положенного. Мне приходится напрячь зрение, чтобы разглядеть лицо этого человека. — Уже уходите? Всё расплывается передо мной. Я фокусируюсь, вдыхаю через нос запах знакомого мне парфюма от Кристиана Матьё. Неизменный бергамот, нотка сандала, сосны, следом — накрывающая солёная волна. Я вновь стою на берегу моря, прислушиваюсь к буре, ловлю лицом брызги, ртом — холодный серый воздух. — Жанна Моро. — Я широко улыбаюсь, качаю головой и подаю мужчине руку. — Мадам Моро. — Он отвечает мне поцелуем чуть пониже запястья. — Я предпочитаю миссис, не мадам. Это звучит… не так дико для меня. — Я думал, вы француженка. — В каком-то роде — да. Я держу в левой руке клатч, одновременно сжимая незаметно для себя нож, который удобно помещается в ладони и не высовывается остриём между пальцев. — Я заметил вас сегодня на балконе во втором акте и, знаете… Я незаметно для него вздыхаю и отвожу взгляд. Это довольно молодой мужчина лет тридцати, явно не больше. У него азиатские черты лица, определённо не европейское телосложение, приятный оттенок кожи. Я внимательно смотрю на него, ожидая продолжения фразы, которую, как мне кажется, уже можно не продолжать, и делаю заключение: да, это китаец, скорее всего, без примесей крови, и всё-таки до сорока лет, не тридцати. Я уже начинаю примерно представлять, чем он занимается в свободное время, кем работает. В этот момент он всё-таки решается на следующую реплику. — Знаете, я был приятно удивлён, когда я заметил вас на сцене. Моё сердце не ускоряет свой ритм. Я даже взгляда не увожу. Мне хочется смеяться, потому что я поверить не могу — и это очевидец моего убийства? Впрочем, где-то там, уголком сознания, я всегда ожидала чего-то подобного. Меня окружают все те любопытные существа, способные на предательство и на сюрпризы. Я дышу его ароматом от Kenzo, ставшим уже классикой, и кокетливо наклоняю голову: — Хотите поговорить об этом? Волна гостей спускается за нашими спинами к гардеробу. Прежде, чем они обходят нас стороной, я перекладываю клатч в свободную руку, открываю его и демонстрирую складное лезвие ножа. В любое другое время оно вполне могло бы сойти за заколку, но сейчас ни у кого из нас нет сомнений, что это такое. Я отправляю нож в кармашек, зажимаю между пальцами номерок. — Если позволите, я бы прежде хотела забрать свои вещи. — Конечно. — Мужчина, который следит за игрой моих пальцев, пропускает меня вперёд. Я получаю обратно своё пальто из гардероба. Мужчина помогает мне его надеть. — Вы не представились, — говорю я. — Как же так? Неужели вам чужд этикет? Это звучит совсем не осуждающе, нет. — Так же, как и вам, миссис Моро. — Я списываю эту шутку на его счёт. — Меня зовут Тао Ванг. Я задумчиво морщу лоб. — Ваша фамилия — Ванг, верно? Почему вы тогда вопреки всем китайским традициями ставите его на второе место? Мужчине приятен мой вопрос. — Как хорошо, что вы спросили. Думаю, вы догадываетесь. За пределами моей родной стороны другие правила. Одно из них — на первое место ставить имя. — И вы знаете китайский, Тао Ванг xiānshēng? Его безмятежное лицо на миг меняется. Да, у меня получилось застать его врасплох. Кто ещё в этом театре, среди напыщенных и высокомерных лиц, знает хоть несколько слов по-китайски? — Это всё-таки мой первый язык, миссис Моро. — Для первого языка у вас очень хороший английский. Видимо, вы много времени провели в чужой стране? — Именно так. У вас, к слову, тоже очень хорошие познания в китайской культуре и… — Когда учишь язык другого народа, который даже древнее твоего собственного, невозможно не коснуться его культуры, обычаев и истории. Особенно, — я делаю значительно ударение на этом слове, — если это китайский язык. Господин Тао Ванг молчит и только открывает передо мной двери, пропуская меня вперёд. На улице уже давно стемнело и похолодало. Между тёмно-серыми облаками кое-где просвечивали мелкие россыпи звёзд. Машины изредка проезжали мимо. — Мне надо подождать такси, — говорю я. — Вы? — Недалеко отсюда припаркована моя машина. Я могу вас подвести. — Это так мило с вашей стороны… — Для меня это будет удовольствием. Я улыбаюсь и смотрю на него. Для меня тоже. Перед театром небольшой зелёный парк. В нём много лавочек, тропинок, кое-где упавшей листвы, но очень мало фонарей в это время суток. Но это только сыграет мне на руку. Мы идём с господином Вангом некоторое время молча, шурша листвой и кутаясь в воротники своих пальто. — Вы собираетесь меня убить? — Да, — равнодушно говорю я. — Это потому что я видел то, чего видеть не стоило? — Вы сами обрекли себя. У вас был шанс промолчать, сдать меня и даже спасти свою жизнь, как и жизни других людей. Почему вы этого не сделали, господин Ванг? Мужчина пожимает плечами. — Мне было интересно, как вы поступите. Я скольжу взглядом по лужайке слева. — Вам нравится этот парк, миссис Моро? Сюда особенно хорошо приходить в холодное время года и гулять с собаками. По крайней мере, так делал я. Меня это веселит. — У вас есть собаки? — А что вас удивляет? — Вы не похожи на человека с собаками. Это же столько проблем… нужно постоянно выгуливать их, постоянно делать так, чтобы за ними кто-то заботился. Их не оставишь просто так одних на месяц. А ещё эта шерсть… — Это всё несущественные недостатки, миссис Моро. Поверьте, оно стоит того. — Не могу вам верить. Что у вас за собаки? — Породы бигль. Всего-то две. — Всего-то. — Я фыркаю и выворачиваю с широкого рукава тропинки к тротуару и к первым жилым домам. — Неужели вам не страшно, мистер Ванг? Вас ожидает та же судьба, что и тех двоих… А вы вспоминаете о собаках. Мы выходим к проезжей части, и я разворачиваюсь к нему лицом. — Неужели у вас нет ничего более дорогого, чем собаки? Вам больше не о чем вспомнить? — А что, по-вашему, должно держать меня здесь, в этой жизни? Господин Тао Ванг опускает руку в карман пальто. Я напрягаюсь и не моргая слежу за ним. Но это всё лишь ключи: машина недалеко от нас издаёт негромкий звук и мигает фарами. Я сую руку в клатч. — А вас что держит здесь, миссис Моро? Тао Ванг уже готов к атаке, когда я бросаюсь на него и выпускаю из рук клатч, чтобы тот не мешал. Я целюсь косым ударом в живот, но он всё равно перехватывает мою руку, отводит её за спину. Кажется, на этом всё. Я сжимаю челюсти и выворачиваю ноющий плечевой сустав, а потом высоко выбрасываю ногу и целюсь ему в солнечное сплетение. Мужчина замирает. Он моргает с несколько секунд, молча смотрит на меня и хочет спросить: откуда это, что происходит со мной? А я отлично знаю, как обезоруживают в момент меткие удары в грудь. И как в этом помогают острые женские каблуки. Я подхожу ближе. Тао Ванг втягивает ртом воздух и издаёт сиплые звуки, нетвёрдо покачиваясь на ногах. Его руки взвиваются в воздух и попадают мне пол лицу. Ногти впиваются в кожу, целятся в глаза. Я отмахиваюсь от них и нажимаю наконец на рукоять своего ножа. Он впивается ему в живот, тащит за собой, разрезает рубашку и мясо. Я могу даже почувствовать, насколько напряжены его мышцы в этот момент. Повалив мужчину на землю, я обхватываю его шею руками. Глаза Тао смотрят на меня до самого конца, когда они мутнеют, не могут больше выдерживать мой взгляд. Взгляд же Тао какой-то холодный, безразличный. Бесстрашный и пустой. Дорога озаряется светом фар. Я подскакиваю, быстро хватаю клатч с земли и смотрю по сторонам. Вот она — через один дом отсюда! Я как можно скорее спешу к красной двери, нажимаю на ручку, долго мучаю её, а потом проваливаюсь внутрь. За спиной я, кажется, слышу звуки погони, чьи-то голоса. Нахожу красную кнопку «reset» и сползаю по стенке лифта на обшарпанный пол. На лице всё ещё горят свежие царапины, в плече расходится волнами тупая боль. Это была быстрая и почти что неинтересная схватка. Я прижимаюсь головой к стенке лифта, закрываю глаза и слушаю заполняющий мою голову, моё тело гул. Это будет длиться недолго, обещаю я себе в который раз. Несколько минут, может… В другой раз я уже слышу голос Сороки. Он теребит меня за плечо и недовольно бормочет себе под нос: — Давай, давай, просыпайся… что ты тут валяешься? Я разлепляю тяжёлые глаза и позволяю ему поднять меня за руку. — Осторожнее, — говорю я. — Болит. — Мне неважно. Ты хоть когда-нибудь будешь уходить с задания без лишней крови и убийств? Я не слушаю его, тяжело переступаю с ноги на ногу, скидываю каблуки и опускаюсь в кресло. Сорока сам захлопывает кабину лифта, который меня переносит оттуда, из Марселя, сюда, на мои выученные вдоль и поперёк прекрасные сто пятьдесят квадратных метров. Я размышляю, хватит ли у меня сил после этого на то, чтобы принять душ или ванну. — Сорока, ты можешь… — слабо начинаю я, но тот опять прерывает меня своей надоедливой болтовнёй. — Сорока, пожалуйста, — зову я. Сорока что-то набирает на панели возле лифта, тот пищит и мигает: — Всё как обычно, всё на мне, вечно я должен присматривать за тобой, чистить, подметать, вытирать, делать вид, что… — Ты можешь набрать мне ванну? Сорока закатывает глаза. — Хорошо, хорошо, я наберу. Но в последний раз. Знаешь ли, это утомляет… — Знаешь ли, это утомляет — убивать! — недовольно повышаю голос я. — Иди! Когда Сорока смывается, я тянусь к тумбочку, беру с неё свой телефон. Страница грузится долго-долго. Я набираю «бигль собака» и ещё некоторое время листаю фотографии, устало опустив голову на подлокотник. Следующим, когда мне и это надоедает, я нахожу зеркало. По привычке осматриваю своё лицо на предмет царапин, ран, синяков. Я проверяю, как двигается моя рука. И, как обычно, всё в порядке. Все мои раны, вся моя боль остаётся в прошлом. Всё остаётся в той кабине лифта, которая возвращает меня обратно в ту жизнь, о которой никому нельзя знать или догадываться. «Говори о чём угодно. Но о том, что происходит с тобой, когда ты выходишь через красную дверь, — никогда». Я лучшая из убийц, потому что я не задаю вопросов и поэтому в совершенстве выполняю свою работу.