Никита́

Я не вру, когда говорю, что Сорока мне абсолютно безразличен. Я равнодушна к нему так же, как и ко многим вещам в этой жизни. К своим жертвам. К несчастным африканским детям, сиротам, больным раком и СПИДом. Я ни о чём не думаю, когда смотрю, как люди вырубают леса. Я читаю, что где-то там растаял один из старейших ледников, который затопил добрую часть Исландии, и внутри меня не отзываются никакие чувства. Сорока жалуется мне на свои болячки и проблемы, но я не хочу ему помогать. Он слишком проблемный сам по себе, а проблемы созданы, чтобы решать их в одиночку. Но всё равно: с ним порой очень приятно бывает посидеть вечером, выпить чего-нибудь, пожевать и посмотреть фильмы. Иногда мы даже с ним разговариваем, но, право, молчать с ним гораздо лучше. Когда мы только впервые познакомились и начинали постепенно к друг другу привыкать, Сорока первым предложил что-то посмотреть. Экран у нас тогда тоже только появился, тонкий, широкий. Настолько дорогих вещей в моей жизни ещё не было — к этому тоже приходилось привыкать. Привыкать и к тому, что кожа у тебя теперь другая, одежда, пол, по которому ты ходишь. И всё будто не тебе принадлежит. «Какой у тебя любимый фильм? Режиссёр?» — спросил Сорока. Я ответила: «Нет… нет… нет ни одного». «Может быть, актёр? Актриса?» «Я не смотрю фильмы». «Теперь будешь смотреть, — таковым оказалось заключение. — Мне очень нравится Люк Бессон. Я думаю, он тебе тоже понравится». Ну, он и включил «Её звали Никита»*. Это не был какой-то великий фильм или что-то вроде такого. Он не произвёл на меня впечатления, как обычно это принято говорить. Совсем нет. Это был обычный нереалистичный фильм. Но мне в нём понравилось не это. Я потом отправила Сороку спать, а сама включила и посмотрела этот фильм ещё раз. Какая-то симпатичная девушка получила шанс на новую жизнь путём убийств и шпионажа. Мне нравилась эта идея перерождения. Я не могла не признать, что история этой девушки в чём-то похожа на мою. Когда мы с Сорокой смотрели этот фильм в четвёртый раз, — это уже становилось что-то вроде нашего ритуала, — я сказала: «Никита мне нравится». Сорока рассмеялся, раскинув руки на диване, и довольно произнёс: «Всегда знал, что ты лесбиянка». Я отмахнулась от него — я ведь имела в виду совсем не это, но когда пришло время выбирать свой псевдоним… словом, неудивительно, что я теперь Никита. Так и получилась Никита в одних из моих поддельных документов, дома, на кухне, в ванне, когда Сорока зовёт меня к телефону, а также с некоторыми из жертв. Никита здесь, Никита там. Потом я как-то незаметно забыла о том моём настоящем имени. Я помнила только ту заключённую, которая обречена оттирать толчки и гнить за решёткой. Но она, к счастью, умерла. Это всё в прошлом. Сегодня я тяжело дышу, упираюсь локтями в пол и слизываю мелкие солоноватые капельки с верхней губы. Я выдавливаю: — Сколько?! — Ещё двадцать девять секунд. Я хрипло рычу, сжимаю зубы и закрываю глаза. Не могу смотреть на свои руки, на пол. Меня от них уже тошнит. — Десять, девять… Сорока как специально тянет гласные. Секундомер наконец-то пищит, и я падаю на бок. Наконец-то. — Совсем ты вышла из формы. — Это не я вышла из формы… а ты слишком рано поставил мне три с половиной минуты планки вместо трёх! Сорока сделал вид, что он тут не причём. Он же отлично знал, как я ненавижу держать планку, и наверняка сделал это осознанно. — Ну всё. Сегодня осталась ещё небольшая пробежка. Задать тебе программу? — Я хочу пробежаться снаружи, не на тренажёре. — Как хочешь. — Сорока пожал плечами. — Не забудь надеть пульсометр и следить на сердечным ритмом. Только в этот раз, пожалуйста, не доходи до 185 ударов в минуту и не… — Я помню, — прошипела я, садясь на полу. — Я сама разберусь со всем. Просто хочу пробежаться. — Кстати! — Сороку внезапно осенило. Он остановился на полпути к своему логову, состоящему из пепельницы, старых семейных видеокассет, игр, банок с напитками и компьютера. — Посылка пришла с твоими шмотками. Или с чем-то ещё, не знаю. Заберёшь? — Почему в этот раз не с курьером? — недовольно спрашиваю я. — Слишком много всего заказала. Не смог бы донести. Я пропускаю мимо ушей эту издёвку и вытираю лицо и шею полотенцем. Принимать душ бессмысленно — мне ещё бежать. Когда я подхожу лифту, то слышу какие-то звуки из комнаты Сороки. Там что-то уже стреляет и гремит. Сорока считает, что щёлкать мышкой или клавишами — это расслабляет. Что же, не мне его разубеждать. Щёлкать по живой мишени расслабляет тебя гораздо больше, когда входишь во вкус. Когда для тебя это ничто иное, как привычка, как родной дом: знакомое, тёплое и надёжное. Я защёлкиваю на груди пульсометр, включаю массивные часы на запястье. Потом я надеваю на себя сверху тренировочный костюм, обуваю кроссовки. Немного дольше приходится набирать координаты на панели лифта. — Готов? — кричу я Сороке. — Да! Нажимаю! И я отправляюсь на улицы в Марсель. Кабина лифта немного раскачивается. За нарастающим гулом я слышу скрип и открываю глаза. Дверь отъезжает в сторону. Я шагаю и выхожу из дома, следующим за клубом гребли. Проверяю свой пульс, оглядываюсь по сторонам — совершенно пустынная парковка — и начинаю бежать, набирая постепенно скорость. Я пересекаю широкую трассу, Promenade Georges Pompidou, и бегу по другой его стороне. В такой час — почти что обеденное время — никого из прохожих нет на улицах. Наверное, все они попрятались в рестораны и кафе. Мне нравится климат Марселя, хотя он не такой мягкий и спокойный, как в других средиземноморских городах. Но уже в одном только его имени, в этом названии, была заключена какая-то красота, с которой невозможно было совладать. Я иногда посматриваю на пульсометр. Тот стабильно показывает 170 ударов в минуту и не спешит подниматься выше. Я бегу быстрее, мимо статуи Давида, считаю пальмы, проносящиеся мимо, только лишь бы убить время. Потом я пересекаю реку Ювон и наконец вижу пешеходный переход и тоненькую дорожку в парк Борели. Я становлюсь чуть внимательнее: не хотелось бы в очередной раз попасть под колёса велосипедистов. Пульс также стабильно поднимается до 176. Мне тяжелее становится дышать. В парке Борели слишком много серых и зелёных тонов. Но больше всего здесь, конечно, открытого и голого пространства, в котором легко потеряться. Маленький незаконченный Версаль. Его уродливое подобие, так я этот парк называю. Сегодня мне не хочется слишком рано возвращаться домой, к Сороке. Поэтому когда я выхожу из парка, переводя дыхание, я не иду сразу к почте, а выбираю другой, более долгий путь. Я отклоняюсь от своего привычного маршрута и, опять разгоняясь, бегу на этот раз к Нотр-Дам-де-Нэж. И нет, не для того, чтобы помолиться. Это самая обычная католическая церковь. Бедное здание, крест. Я была там внутри, но всё равно не видела чего-то особенного. Везде одни и те же витражи. Статуи, словно вылепленные из воска и раскрашенные гуашью. Лавки. Одинаковые лица, одинаковые слова. Я останавливаюсь здесь, чтобы передохнуть. Пульс медленно и неохотно сначала падает до 141, потом до 127 ударов в минуту. Я гадаю, волнуется ли Сорока уже о моём отсутствии. Проверяю сообщения: нет, он точно мне не сегодня не писал. — Какая встреча. Миссис Моро? Я отрываю голову от телефона и рефлекторно сжимаю его пальцами. Это человек, восставший из мёртвых: узко повязанный не шее шарф, кажется, всё то же чёрное пальто. Он выглядит здоровым, оправившимся от моих ранений, словно это какая сильная простуда, которая подкосила его, скажем, на пару дней. Он выглядит точно таким же, как и в тот день. Таким, каким я запомнила господина Тао Ванга. — Не ожидала вас встретить здесь, — призналась я на уровне бытовых формальностей. — Я вас тоже. Занимаетесь бегом? Тао кивает на мою одежду. Да, кроссовки, мешковатые брюки, спортивная куртка — это не то, в чём он видел меня в последний раз. — Бегом? — Я вопросительно приподнимаю одну бровь. — Нет, я пришла сюда помолиться. — Правда? Я качаю головой: — Конечно нет. — Вы верите в бога, миссис Моро? — Это очевидный вопрос. А вы, господин Ванг? — На все очевидные вопросы есть очевидные ответы. Не утруждайте себя в таком случае. Но, знаете, в Марселе… — Мужчина делает многозначительный жест. — Здесь мне нравятся только две церкви. Вот эта, а также… — Дайте угадаю. Постойте. Это, наверное… — Я делаю вид, что действительно думаю, морщу лоб и свожу на переносице брови. — Наверное, это Нотр-Дам-де-ля-Гард? Самая высокая точка города, статуи и фрески? Главная достопримечательность Марселя? Тао коротко усмехается. Значит, я права. — Это так? Господи, как же скучно. — Как вы догадались? — спрашивает Тао. — Я не догадывалась. Я знала это. Мужчина переступает с ноги на ногу и запахивает пальто. — Моя машина стоит в следующем переулке. Я могу вас подвезти до Нотр-Дам-де-ля-Гард и показать его настоящую прелесть. Теперь уже моя очередь смеяться. — Вы нарываетесь, Тао, не иначе. Во второй раз. — Да, я знаю, что могу уйти, позвать на помощь, позвонить в полицию или попытаться напасть… — Последнее у вас, правда, плохо получается, — говорю я ему как бы невдомёк. — Вы ничего из этого не делаете. Почему? — Мне интересно, как вы поступите в этот раз, миссис Моро. И как поступлю я. Разве вам не любопытно? Не хочется узнать, чем всё закончится? — Смертью одного из нас, — говорю я твёрдо и без раздумий. — Это угроза? — Это обещание. Мужчина кивает и словно бы думает о чём-то опять. — Знаете… — Странная идея неожиданно приходит мне в голове. — Я на самом деле шла к почте. Нужно забрать кое-какие вещи. Прогуляетесь со мной? Это рядом. Avenue de Mazargues. Я ожидаю его реакции. — Кажется, это… это недалеко от того места, где вы пытались меня убить? — Именно. Вы хорошо ориентируетесь в городе, господин Ванг. — Мне нравится соблюдать некоторые почти что язвительные формы вежливости. Стоит только вспомнить о том, что между нами было. — Я собираюсь вас там убить. Мне сейчас очень хочется понаблюдать за выражением его лица. — Знаете, за почтой, на открытом пространстве, продают овощи и фрукты. Вот между почтой и этой лавкой есть дворик, спрятанный за деревьями. Идеальное место, чтобы незаметно причинить кому-то вред и также, незамеченной, уйти. Тао Ванг расплывается в обаятельной улыбке: — Как бы вы убили меня, миссис Моро? — Гораздо более крупным и острым ножом. В этот раз я бы перерезала вам горло и уже точно не промазала. — Я думал, вы скажете «голыми руками». — Нет, что вы. Следы на вашей шее после удушения говорят гораздо больше, чем вам кажется. — В таком случае, — мужчина склонил голову набок, — для меня будет удовольствием проводить вас куда бы вы ни захотели. — В прошлый раз вы разве получили удовольствие от смерти? Я убрала телефон в карман, проверила пульсометр, но не стала его снимать. Мне нравилось наблюдать за своим пульсом, как и за пульсом других людей. Мне нравилось, когда люди боятся меня, когда бегут, когда задыхаются, а их сердце вот-вот готово вырваться из груди. Я помогаю им: освобождаю грудную клетку от сжимающих её рёбер, вскрываю ножом ткани и вытаскиваю их сердце наружу. Давление падает. Кровь застывает — в прямом смысле слова. Мы поворачиваем на проспект Амбур. — Пойдёмте дальше, — говорю я, — на бульвар. Там тихо, а я не люблю шумные дороги и машины. — Как вы пожелаете, — был ответ. Я раздумываю, не столкнуть ли мне Тао под колёса проезжающих машин, которые приостанавливаются, когда мы выходим на пешеходный переход. Но никто так и не дал мне этого шанса. Было ли это неожиданно, или смерть таким образом — это то, что этот китаец от меня ожидал? Просчитывает ли он шансы своей смерти с каждым пройденным шагом? Боится ли? Это были важные вопросы. Я смотрела на него и смело могла ответить: нет, нет, нет. Этот человек отличался от остальных. — Вам нравится опасность, — догадываюсь я и первой начинаю наш очередной разговор. — Не могу вас заставить думать по-другому. — Тао мягко улыбается уголками губ. У него гладкие щёки и подбородок. Когда я приближаюсь, то чувствую едва уловимый запах лосьона после бритья. Но я не слышу его духов, тех самых, от Кристиана Матьё, которые были на нём в тот день, в театре. По обе стороны от нас кое-где ещё покрытые листвой деревья, обшарпанные стены, припаркованные машины и жилые дома. Поэтому мне приходятся наслаждаться только запахом этого тесного и узкого бульвара, а не бергамотом, сандалом и сосновой смолой. Ничего, это не будет длиться долго. — Гулять со мной — это что-то вроде… прыжка с парашютом? Адреналин и всякое такое? Поверьте, это гораздо безопаснее, чем проводить время со мной. — Но у меня нет желания прыгать с парашютом. А вот с вами… — Знаете, — я перебила его, — у меня может создаться впечатление, что вы преследуете меня и, кажется, будете угрожать и шантажировать. В отличие от вас я могу вызвать полицию. — Вызывайте, — без всяких пререканий соглашается Тао. — Если это то, чего вы хотите. — Что вы хотите, господин Ванг? Бульвар постепенно расширяется. Но дома по-прежнему жмутся друг к другу, квадратные, треугольные, с черепицей на крыше и без, с открытыми ставнями и с их полным голым отсутствием. — Я сам не знаю, миссис Моро. — Господи, — говорю я. — Называйте меня Жанной. Когда Тао не видит, я провожу руками по шершавым стенам и царапаю костяшки. Я немного приукрасила действительность, когда сказала, что до почты идти недалеко. На деле же это было приличное расстояние для пешей однообразной ходьбы. Мы вернулись обратно к парку Борели и прошли почти половину его длины, свернули на другую улицу и, наконец, пришли к ряду магазинчиков, вывеске «Mail Boxes Etc», за которой под несколькими навесами сразу, в ящиках и картонных коробках, продавали фрукты. — Это похоже на место, в котором вы бы предпочли умереть? — с усмешкой спрашиваю я. — Или вы считаете, что для вашего роскошного гроба и шикарных поминок с большим размахом должна быть и положенная смерть? Тао молчит, но я всё равно вижу, что его это даже смешит. — Ах, я знаю, в чём дело. Если вы умрёте некрасиво, ваши родители будут недовольны… китайские традиции. Я качаю головой с наигранным сожалением и цокаю языком. Потом толкаю от себя дверь и захожу внутрь. Мне очень интересно, почему ничего из этого мне не могли прислать с курьером. Я даже долго и со вкусом ругаюсь по-французски, потому что в моих вещах нет ничего запрещённого ни для этой страны, ни вообще для этого мира. Возможно, если бы эта компания была бы чуточку разумнее, они бы доставили посылку самостоятельно, а мне бы не пришлось сюда идти и, следовательно, встречаться с Тао. Это всё их вина. Я говорю: нет, у меня нет порнографии, я не перевожу наркотики, ни скупаю у браконьеров слоновую кость, в чём дело? Почему мне не дали курьера? Почему я вынуждена была идти сюда сама? Курьеры просто отказываются в этот раз доставлять то, что я купила. Звучит как какой-то абсурд. Или как плохая шутка. Мне проходится брать всё в собственные руки, эту коробку, несколько свёртков и пакетов, которые даже не удосужились упаковать, и нести всё домой. Звучит пугающе, но я-то знаю: я всё буду нести до ближайшей красной двери. — Вот видите, — говорит Тао Ванг, — надо было позволить мне подвезти вас на машине. — Ничего страшного, — говорю я, — вы же понимаете, что я бы не позволила вам провожать меня до самого дома. — Понимаю. Но я бы вас мог высадить неподалёку. Я не буду знать, где вы живёте. — Ох, Тао. — Я смеюсь. — Даже если вы будете от моего дома за несколько кварталов, вы сразу поймёте, где я живу. Я вспоминаю это высокое здание, десятки этажей, сотни и сотни квадратных метров и добавляю: — Это недалеко. Из моего окна можно разглядеть велодром. Сами знаете, какой. Но я всё равно возьму такси. — Я вхожу в один из переулков и ставлю коробку на лавочку. — Подождёте меня? Раз уж вы здесь… — Конечно. Тао останавливается и наблюдает за мной. Он во всём нетороплив и изящен. Когда-то раньше меня тошнило от этой манеры обращения с людьми, от их поведения, повадок, от всех этих лощёных лиц. Когда-то я была на 135 метров ниже уровня земли. Я никогда не жила в высотных зданиях, не баловала себя ваннами и прочей роскошью, доступной обеспеченным людям. Теперь же я ещё выше. Выше их самих. Я открываю коробку, срываю скотч и быстро достаю то, что нужно. — Это ваш подарок, — говорю я и протягиваю ему коробочку. На лице Тао наконец можно прочесть удивление. Чего-чего, а подарка он не ожидал. Спустя пару секунд я понимаю, что такого — точно. — Луара Биаджотти? — Именно она. Это ещё один аромат от Кристиана Матьё. Снимайте плёнку. Я долгое время думала о том, подходят ли вам те духи… и всё-таки пришла к выводу, что можно подобрать кое-что получше. Порванная плёнка падает на кучу моих свёртков и пакетиков. Тао недоуменно открывает коробку, достаёт широкий флакон с острыми уголками и вертит его в руках, словно хочет проверить на свет — настоящий или нет. — Семьдесят пять миллилитров. Я не стала брать много. Если вам понравится, вы всегда можете заказать больше. Я была бы разочарована, на самом деле, если бы вы пользовались каким-то одеколоном от Hugo Boss. Позвольте мне. Я вынула флакон из его длинных изящных пальцев, закатала рукав левой руки, сдвинула часы вбок. Несколько нажатий пальцев, и аромат разлетелся в воздухе. Когда прошло немного времени, я поднесла запястье ближе к лицу Тао. — Как вам? На его лице всё та же непередаваемая смесь из сомнений. Так странно: я бы не удивила его, если бы убила. Но удивила, сделав ему подарок в виде флакона мужских духов. — Похоже на лаванду. — Это она и есть. А ещё кедр, мята, лимон и бергамот. Совсем немного бергамота. Какой мужской парфюм не возьмёшь… везде есть бергамот. Тао улыбается. — Так вам нравится? — Нравится. У вас отличный вкус, миссис Моро. — Жанна, — напоминаю я ему. Тао Ванг неожиданно становится серьёзнее. Он закрывает флакон, убирает его в коробку. — Вы же понимаете, что я не сообщу о вас в полицию даже тогда, когда вы вломитесь ко мне в дом. Я никому ни о чём не расскажу без вашего на то разрешения. Я слышу в его голосе эти интимные нотки, эти бесконечные «я никогда-никогда», «я ни за что», которые обычно равняются прямо противоположным утверждениям. Попытка кого-то в чём-то убедить — попытка обмануть. Поэтому я не верю ни единому его слову. Я слишком хорошо знаю людей. В том числе людей, похожих на него. — Я знаю это, Тао. Нет нужды повторять. — Вы можете назвать мне своё настоящее имя. Я молчу. Тао продолжает: — Я тот, кому вы можете доверять. Ах, точно. Этому тоже меня никто не научил и не научит. — Жанна, — говорю я после долгой паузы. — Моё имя обычно всегда остаётся со мной. Только фамилия меняется. Тао кивает: — Хорошо… Я могу вас пригласить сегодня на ужин? — Ох, Тао. — Теперь я не могу сдержаться от того, чтобы не засмеяться. — Вы такой смешной. И вы, право, самоубийца. — Не вижу ничего плохого в том, чтобы пригласить прекрасную женщину на ужин в ресторан. Так что? Ресторан L'Épuisette, в 7-м округе Марселя. Я зарезервирую столик с самым отличным видом и на гавань, и на садящееся солнце. — Хорошо, — говорю я, — только не сегодня. Этим вечером я работаю. — Какого рода эта работа? Мы смотрим друг на друга и догадываемся, что это за работа. — Сами знаете. Думаете, зачем мне столько вещей? — Я киваю на коробку. — Это всё для работы. Бронежилет, винтовка… Тао смеётся. Я поглядываю на часы: всё это время мой пульс не поднимается выше ста ударов в минуту. Думаю, как и его.