Никита́

Одни воспоминания вытесняются другими. Некоторые — заменяются ложными. И тебе кажется, что да, столько-то лет назад так и было. Моя память работала в ускоренном режиме, поэтому я помнила ненужное ровно до следующего дня. Моя память быстро вытеснила и то, что я называю Натали. Её очаровательные растрёпанные волосы, которые завивались на концах, куда-то исчезли. Девочка-подросток, голая, с разведёнными в стороны ногами, с выкатившимися наружу глазами… Я плохо помнила, кого правда тогда трахнула — её или Натали. Вариант с девочкой был правдоподобнее, поэтому я схватилась за него. Кажется… я трахнула девочку, Натали зашла и увидела это, расстроилась… и мне пришлось её поспешно убить? Но откуда тогда информация о её тайнике? Какие-то Гензель и Гретель… Как-то раз мне даже захотелось позвонить ей и уточнить подробности, может, я сделала это с ними двумя, почему бы и нет, но потом вспомнила, что осталась без очередного телефона. Так уж получилось. Они уходили и приходили. Появлялись и исчезали. Мои женщины, мои мужчины. Странные разнополые существа… только Сорока оставался, кажется. Только моё отражение в зеркале. Но и оно когда-то пройдёт. Смотреть на него бывает болезненно. И не поймёшь сразу, почему. Всё мешается в одно. Я будто делаю какой-то особенный рождественский пирог. Сначала вымачиваю изюм и цукаты, потом мешаю тесто, мешаю, мешаю. И понемногу добавляю всё это в него. Убийства, секс, алкоголь. Изнуряющие тренировки с утра. Бег по береговой полосе Ниццы. На день возвращаюсь в Марсель. Хожу за покупками и смотрю с банкой оливок сериал. Сорока присоединяется ко мне и помогает добить вторую банку Я ничего не узнаю нового о себе. А потом я просыпаюсь в баре. Тело всё затекло, меня заметно тошнит и клонит в сторону. Глаза словно кто-то залепил клеем. Но я справляюсь и открываю их. В зеркальце отражается моё неудачное подобие: жирный слой туши на веках и вокруг них, полоска блёсток, какая-то… царапина? — Эй, детка? Как тебя… Проспалась? — Нет. Бармен вытирает тряпочкой стойку. Сгорбленная женщина в смешном синем переднике копошится за ним. — Хочешь остаться у меня? Я захлопываю зеркальце. — Нет, — ещё твёрже говорю я. — Отстань. — Ну что ты так… — Где я? Перед собой я вижу ещё не опустошённый стакан и от нечего делать присасываюсь к нему. — Сказала тоже… Когда ты пришла сюда, ты уже была… не в себе. — Я знаю. Где я, придурок? Ты вопроса не понял? Бармен бросает на меня полный усталого разочарования взгляд. — Париж, конечно… совсем ты… — А-а-а, — протянула я. — Париж. Конечно. Делаю вид, что понимаю. Какое-то время до меня даже не доходит, что такое Париж. Бар, клуб, город в Сербии? Господи, Сербия… сколько дней я там провела в прошлом году… Бал там один серб, владелец ресторана. То-то было весело разрезать его на собственной кухне специальным разделочным ножом… — Я что-то натворила, да? — Угрожала парню с прошлой смены. А больше не знаю. При мне ты только спала. — Неудивительно, — фыркнула я. — Он тот ещё мудак. — Не оскорбляй моего друга, детка. Знаешь что? — Знаю. — Я слезаю со стула, скорее грохаюсь на пол. — Такси… это… — А, такси? Так это центр, его тут всегда полно. Ещё не слишком поздно. Иди поищи. Кто-то да остался. Я благодарно махаю этому большому и широкому в плечах мужику с белыми глазницами и белыми смеющимися зубами и выбираюсь на свежий воздух, протираю свои глаза, словно крот, впервые вылезший из своей норы к свету. Только вот этот крот не слишком впечатлён: не солнечный свет его встречает, а одинокий фонарь и окно соседнего дома. — Говно! — кричу я этому окну. — Эй, говно! Во французских ругательствах есть что-то особое. Зато от них сразу просыпается какой-то сонный таксист, включает фары. — Девушка? Подвезти? Я улыбаюсь, киваю, заваливаюсь внутрь. — Куда вас? — Домой… — довольно щурюсь я. Внутри тепло, пахнет тяжёлым одеколоном, влажными детскими салфетками и специями. — Домой хочу… — Так я же не знаю, где ваш дом. Эй? Не спите? — Домой к ней. — К кому? Назовите адрес. Таксиста я смешу. Мне приходится разлепить в последний раз и глаза, и губы. Что-то говорю, сама не знаю, что. Но водителя такой ответ удовлетворяет. Я прислоняю голову к стеклу, слушаю музыку позднего радио… Неужели я начинаю простую человеческую жизнь? Неужели она и в самом деле такая? Попойка, мужик с белыми зубами за стойкой, простодушный таксист? Потом тёплая постель… и я понимаю, как замёрзла: еле могу пошевелить пальцами ног в узких туфлях. Меня потом выплёвывает на тротуар, ударяет от него и наконец выпрямляет. Спина так ноет от этого ужасного сна. — Приве-ет… — говорю я на своём родном языке этому большому, опасному дому. Он хмурится и хочет сдвинуться с места назад — от меня подальше. — Да нет, не надо… — опять говорю я ему. «Ну ладно», — слышу я в ответ. «Не буду, уговорила». Я-то думаю, дом наконец принял меня — принял такой, какая есть. Перестал быть враждебным. Будто я могу причинить ему вред — этому большому, зловещему существу. Но оказывается, что это хитрость. Я ступаю на крыльцо, а то бьёт меня током и заливает противным белым светом. — Никита? — слышу я. — Не надо, не называй так меня… — морщусь я и прячу лицо за руками. Мне так больно. — Ты для меня больше не дом, ты никто… — Ты что тут делаешь? Тяжёлые руки опускаются мне на плечо. Я облегчённо вздыхаю: нет, он не может так делать со мной. Значит, он отступил. — Привет, — говорю я. — Они все теперь оставили нас в покое. Больше ничего не будет. Ты можешь… Я моргаю, стряхиваю эти выступившие от боли слёзы с глаз и понимаю, с кем говорю. Натали, кажется, не в восторге. — Ты… не рада мне? — спрашиваю я. Натали не хочет напрямую отвечать на мой вопрос. Если так происходит, значит, она потеряла всякое уважение ко мне. Меня же нужно бояться. Не забывать, что я могу сделать. Меня нужно… не оставлять на крыльце, на коврике, как собаку. Это точно. Остальное не так важно. — От тебя… воняет. И ты ужасно выглядишь. Что с твоими глазами? — Вино в человеке — ум в кувшине! — заявляю я. — Так ты пьяна? — Оно случайно вышло. Какой-то мужчина… — Я начинаю придумывать новую историю. Я как писатель, который всегда находится в поиске вдохновения, поэтому вынужден лгать. — Какой мужчина? Что он с тобой сделал? Я обнаруживаю руки Натали на своих плечах. Она будто хочет меня обнять. Я помогаю ей и опускаю руки на её талию. Потом смотрю в её настороженные, почти что возмущённые серьёзные глаза и честно выдыхаю: — Не знаю. Возьми меня. — Что? Я не понимаю, почему она переспрашивает. — Возьми меня. В дом. Мне холодно. — Я… я больше не живу здесь. — А что же ты тогда тут делаешь в такой поздний час? Натали виновато опускает голову и разрывает наши объятия. Если это можно так называть. Она берёт меня за руку и помогает подняться и преодолеть все ступеньки. Там она открывает дверь, выключает свет на крыльце и подталкивает меня вперёд. — Может, ты хочешь чего-нибудь? Выпить, съесть? — Я совсем не голодна, — растерянно качаю я головой. — А пить… ну не вино же, правда? — Я сомневаюсь, что тебя так разнесло от вина. Может, ты что-то употребляла? Или тебе подсыпали? Я пожимаю плечами. — Какая разница? Не будь такой серьёзной. Если бы ты была на моём месте, ты бы сделала то же самое. — Что… ты имеешь в виду? Я не знаю. А Натали продолжает: — Почему ты не звонила мне? Не отвечала на звонки, сообщения? — Ты разве писала? — Я морщусь и опускаюсь на стул на кухне. — Ах, точно… мой телефон… он остался во рту. — У кого во рту? — Ну, я засунула в глотку какому-то мужику телефон и давила на него, давила. Мне это понравилось. — Я мечтательно закатываю глаза. — Ну, а потом просто не удалось вытащить обратно телефон, вот я и бросила его. Ты же не злишься на меня? Ты не обиделась? Страшная догадка поражает меня. — Злюсь. Очень злюсь. Я поднимаю голову и снизу вверх смотрю на неё. Такая красивая. Я мигом вспомнила и то, какие у неё красивые родинки, и эти волосы… — Я знаю, что тебе не хватает денег даже на парикмахера, поэтому ты давно не стриглась. Мне кажется, так тебе даже больше идёт. Натали задумчива. Она ничего не отвечает мне. — Я хочу спать, — признаюсь я. — Очень. Ты не против, если..? Я ударяюсь головой о подушку. Натали даже как-то заботливо укрывает меня своим стираным свежим одеялом. — Ложись рядом, — уже засыпая, шепчу я и протягиваю руку вперёд, на вторую сторону кровати. — Я не буду кусать тебя. — Я не этого боюсь, — говорит Натали. — Я боюсь, что не смогу… Я не слышу остального обрывка фразы. А, может, опять не помню.

***

Первое, что я вижу, когда я просыпаюсь, это умиротворённое и спящее лицо Натали. Я бы даже не удивилась, например, если бы со мной на её месте спал Сорока. Но Натали… Я резко переворачиваюсь на другой бок и смотрю перед собой в стену. Это правда случилось? — Никита, — слышу я шёпот. Чёрт. — М-м? — Ты проснулась? Теперь уже точно? Я со вздохом возвращаюсь на другой бок и смотрю на неё. — Что значит точно? Можно просыпаться и неточно? — Ты под утро… была немного не в себе. — Опять? — простонала я. Натали это рассмешило. — Что я сделала? — Ничего. Вставала и бродила по дому. Я думала, ты хочешь уйти. — Да куда бы я ушла в такое время. — Ты имеешь свойство исчезать. — Хорошее свойство, — соглашаюсь я. Мы с Натали некоторое время молчим. Я чувствую себя очень неуютно наедине с ней. Я не хотела сюда приходить. Я правда была уверена, что забыла о ней. Так, впрочем, хотел Сорока. Так много кто хотел. И я не была бы против забыть — я никогда не против этих вещей, но… — Ты ведь помнишь, что было вчера ночью? — Смутно, — отмахиваюсь я. Мне не хочется об этом говорить, но Натали продолжает: — Ты пришла ко мне крыльцо, стала шуметь… — Я чувствую себя такой… — Я не смогла закончить фразу. — Виноватой? Я посмотрела на Натали со смешанным выражением неприязни и недоумения. Какая вина, чёрт побери. О чём ты говоришь. — Слушай. — Я специально перевожу тему. — Что ты делаешь здесь? Ты же сказала, что больше тут не живёшь. Натали теряет весь свой пыл в одно мгновение. Растрачивает его по частям. — Я… я зашла за некоторыми вещами. — Ты лжёшь. Так поздно? — Ладно. Я надеялась, что ты придёшь. — Хорошо надеялась. Я вздыхаю и сажусь на постели. — У тебя осталась какая-нибудь еда? — Молоко есть. Кофе… — Яйца, может? — Да, точно. И яйца, наверное. — Не оставляй яйца в холодильнике надолго. Следующий хозяин будет… не в восторге. А вдруг это буду я? — Ты? — Конечно. — Я киваю и соскальзываю с постели. — Всегда мечтала иметь свой собственный дом. Такой же, как у тебя. Небольшой, но уютный. Жалко только… что придётся жить в нём одной. Одной быть не так интересно. Нелегко. И я оставляю Натали в раздумьях, босиком бреду по её дому. Немного времени на то, чтобы принять душ, вытереться полотенцем, посмотреть на себя в зеркало и ужаснуться. Тушь-то с карандашом никуда не ушла. Ещё немного времени на то, чтобы смыть это всё с лица. Натали, кажется, лукавила: в шкафчике на раковине и на стиральной машине осталось ещё немного её вещей. И даже тоненький халатик, который я без разрешения забираю с собой. Быть может, я возьму его насовсем. Покажу Сороке. Вдруг ему понравится. Я накидываю халатик на голое тело, смотрю на себя в зеркало. И странно: знакомый запах окутывает меня и пропитывает до самой кожи. И её мыла, и какого-то стирального порошка, исходящего от халата… — Ты вкусно пахнешь. Я тебе когда-нибудь это говорила? — замечаю я первым делом, как только вижу её. — Нет? Натали не удивляется. Она хмыкает и качает головой: — Не-а. — Ну вот, теперь знаешь. Ибо кто ещё расскажет тебе такие вещи о себе. Что от тебя очень приятно пахнет, у тебя очень красивый дом, ты так тепло обнимаешься… Я распахиваю холодильник и вытаскиваю молоко. — Можно немного за тобой поухаживать? — Это как? — Натали задаёт мне встречный вопрос. — А вот так. Садись. — Я указываю ей на стул. — Приготовлю что-нибудь. Из стандартного набора любого среднестатистического человека я готовлю гренки. Обмакиваю хлеб в желток, прожариваю, добавляю сыра. И, конечно, завариваю кофе. Ни одно хорошее утро не может обойтись без кофе. А я и так была лишена этой роскоши много лет. Когда наш завтрак, проходящий в молчании, заканчивается, я сгружаю все тарелки и кружки в раковину. — Это так мило с твоей стороны. Я оборачиваюсь и с недоумением смотрю на Натали. — Боишься подвоха? — Я начинаю учиться жить с тобой. — Она это говорит как будто с какой-то гордостью, с напором. — После всего того, что ты сделала… — А что я сделала, Натали? — интересуюсь я. — Сделала тебя интересной? И твою жизнь? — Так вот, как ты это называешь? — Кусок последней прожёванной гренки прочно застывает у меня в горле. — Сделала меня… интересной? — Кто-то другой отдал бы многое за то, что я сделала с тобой, — упорно повторяю я фразу, которую, кажется, когда-то слышала от другого человека. — Но я не просила тебя. Я не хотела этого. — Не льсти себе, — смеюсь я. — Это неправда. Ты отлично понимаешь, о чём я. Это именно то, к чему ты стремилась с самого первого нашего дня. И я дала тебе это. А тебя до сих пор словно… что-то не устраивает, да? — Никита. — Она тяжело качает головой. — Я не хотела смерти для всех этих людей. Я хотела, чтобы… — Хотела жить в этом мирном тихом доме? Каждый день как предыдущий? Гренки, круассаны, кофе по утрам? Любимая работа? Да ты бы умерла от скуки через несколько недель! — Я повышаю тон. Я срываюсь и уже начинаю кричать. — Умерла! От скуки! Разве эти месяцы в расчётах и постоянном напряжении тебе не надоели? Я дала тебе возможность это понять! Где лучше! — А где лучше? С тобой? Я опускаю руки на кран. — Принеси мне, пожалуйста, вещи из ванной комнаты. Я пока помою посуду. Гнев Натали так и остаётся невысказанным. Он просто распространяется по кухне и пропитывает меня вместе с её запахом. — Это ты разрушила мою жизнь. И сделала так, чтобы я всё потеряла, — говорит она мне и встаёт напротив раковины. — Я сделала лучшее, что могла. Смерть другого человека освобождает. Я помогла тебе стать свободной, как и я. Чью сторону выбирать — твоё дело. Только на одну из них тебе уже никогда не вернуться. Остаться между нельзя. Так что… Я не оставила ей выбора. Когда она уходит, я включаю кран. Пока вода течёт и заглушает мои шаги, я захожу в коридор. Замираю на секунду, закрываю глаза… кажется, Натали уже спускается по лестнице ко мне, когда я тихо захлопываю за собой красную дверь. Я с разбегу плюхаюсь в кресло. Полы халатика аккуратно ложатся по обе стороны от моих коленей. Я внимательно изучаю их и вижу старый жёлтый синяк. Легонько нажимаю на него, чувствую боль. — Сорока-а-а! — истошно кричу я. Стёкла должны начать дребезжать, но нет, ещё держатся. Даже не высказывают своего страха передо мной. Сорока и правда появляется на пороге комнаты. Видя его лицо, я уже теряю всякую бдительность, хотя оно и кажется на первый взгляд каким-то бледноватым, словно не своим. Я вытягиваю ноги перед собой, любуюсь аккуратным полупрозрачным маникюром и жалуюсь ему: — Представляешь, я опять потеряла где-то свой телефон. Меня уже правда начинает это доставать, Может, стоит… — Никита? — Даже его голос кажется не своим. Я удосужилась поднять голову. Ноги опускаются обратно на пол. Я впиваюсь пальцами в кожаные подлокотники. Из-за спины Сороки выходят двое мужчин. Один из них легонько нажимает на него и оттесняет назад. Со мной нет никакого оружия, только несчастный тонкий халат Натали и… — Что ты опять потеряла, Никита? — интересуется один. Я размышляю, стоит ли мне снять халатик или это не тот случай. — Телефон? Кажется, в этот раз ты будешь зарабатывать его своими нежными ручками. Кровью и потом. Усердным трудом… как и все мы тут это делаем. Кроме тебя, кажется. — Когда-то я зарабатывала свои деньги именно так, — говорю я, опускаю одну руку под ногу и начинаю ощупывать обшивку кресла. Где-то тут точно… должно быть… — Это время опять пришло, — заявил блондин с внушительными мышцами — таких мне, увы, не накачать никогда. — Я не вернусь в тюрьму, — заметно севшим голосом говорю я и вжимаюсь в спинку кресла. — Нет. — Сегодня ты возвращаешься не в тюрьму, а в ад. И на лицо мне приземляется тяжёлая увесистая ладонь. Тяжёлая для того, чтобы сломать мне кость, но достаточно умелая для того, чтобы это не сделать. Я нащупываю наконец что-то в обивке кресла, впиваюсь пальцами в длинный металлический предмет, резко выдёргиваю его и целюсь прямо в сонную артерию. Но другой мужчина перехватывает моё запястье и рывком сдёргивает на пол. Я поверь не могу: это не нож, это вилка. Мне только и остаётся, что закрыть глаза, чтобы не видеть своего унижения, потому что знаю, что всё это значит. Бороться бесполезно. Это тоже цена, которую я должна платить. — Ну что, сразу признаешь себя виноватой, расскажешь нам, в чём права, а в чём нет? И почему мы здесь, как думаешь? Почему мы должны… заниматься тобой и воспитывать тебя, как будто ты маленький ребёнок? Я поворачиваю голову на бок, прижимаюсь ухом к полу и без слов смотрю на Сороку. Тот стоит возле стены и с испуганным, вытянутым лицом смотрит на меня. Привет, Сорока. Ты правильно сделал, что меня сдал. — Кажется, она не хочет с нами говорить, — раздаётся прямо надо мной другой смеющийся голос. — Значит, заставим её. Никита? Ты не против? — Она не против, — подсказывает другой. Я ничего не чувствую, когда побои сыпятся на меня без остановки. Иногда бывает очень полезно подумать, что всё это опять происходит в созданной искусственно реальности, в нескольких кварталах отсюда — красная дверь, лифт, знакомая кнопка, второй такой Сорока, боль, которая вот-вот пройдёт… Наверное, в чём-то они правы. Мне давно пора было остановиться. И вот теперь останавливать пришли меня они. Не в первый, но и не в последний раз. — Столько денег, сколько тратишь ты, не тратит ни один президент в мире, — говорит мужчина надо мной. Я получаю оглушающую пощёчину. Он заставляет меня смотреть ему в глаза. Я могла бы сказать ему, что да, я найду всю твою семью, убью тебя и твоих детей, если они у тебя есть, но это смешно… какая разница. У этих отморозков не может быть детей. Как и у меня, впрочем. Зато у всех нас есть какое-то другое уязвимое место. Я смотрю на Сороку и думаю: боже, лишь бы ты не донёс о Натали, лишь бы никто не причинил ей… Я получаю вторую пощёчину и опять перевожу на мужика взгляд. — Все твои шмотки, твои доктора, которых тебе оплачивают. Эта машина. — Он тычет пальцем в дверь лифта. — Ты как избалованная маленькая девочка. Хотя кажешься очень взрослой. Сиськи, задница… всё на месте. — Неплохие, кстати. Я надеюсь, что они не начнут сейчас угрожать меня изнасиловать или что-то в этом роде. Это банально: мне всё равно, а они только унижают этим себя. — Да ладно, что тут сиськи. Их ведь тоже выбирали. Или сделали специально. Как думаешь, они настоящие? — Можем проверить. Я готова даже поверить в бога, если тот поможет её спасти, пока я не могу спасти Натали сама. Это точно на пару часов, смогу ли я ходить и не лишат ли меня окончательно всего — откуда мне знать… — Словом, ты очень стала наглеть, девочка. И за твою наглость надо проучить. — Да, точно. Звездой себя возомнила. Давай, начинай. Я успеваю коротко вздохнуть, прежде чем меня скручивает до боли в животе, и я подгибаю под себя ноги, защищая его руками. Неудивительно, что следующий короткий поставленный удар попадает по пальцам. Меня учили бить точно так же — я ведь узнаю этот удар… Меня учили тем же самым угрозам и манипуляциям. Они, увы, не смогут меня удивить. И те, кто там, выше, наблюдают сейчас за всем этим, тоже это знают. Им просто нужно было напомнить о своём существовании. Если бы я знала, где находится эта всевидящая камера… я бы показала ей свой средний палец прямо сейчас. Кажется, я потом очнулась от воды на своём лице. Или в воде. Меня изнурительно, держа за волосы, макали в ванну с набранной водой. Я предпочла сразу набирать полный рот и оплёвывать их каждый раз, когда мне позволялось подышать, освежиться и давали время на раздумье. — Как чувствуем себя, красотка? Ещё? Я вскоре совсем перестала соображать и реагировать на свет, на голоса. — Эту суку так хорошо обучили. Никак не расколоть. — Она в отключке. — Да нет, она в сознании. Видишь, зрачки бегают? — Тебе кажется. Пойдём уже. — Может, покурим? У меня сиги есть. Новые. С кнопкой. Всё по-старому. — О да, как в старые добрые времена. Моя голова склонена на бок, голые руки услужливо подставлены для зажжённых сигарет. Их тушат, одну за другой, оставляя на запястье красные воронки. Не думаю, что это входило в часть их задания: всё-таки не уродовать меня, а просто калечить, без особых следов. Но мальчики немного заигрались. Наверное, это потому, что мы с ними встречаемся уже в четвёртый раз, и я им порядком надоело. Одно и то же каждый раз. Они не могут придумать ничего нового. Я бы помогла им, но, к сожалению… — Кажется, вам пора, — слышу я ещё один голос. На миг могу различить акцент… Я разлепляю глаза, упираюсь локтем в кафель. Он, должно быть, холодный, но я не чувствую ничего. Не могу. — Xiānshēng… — тяну я. — Zhè shì shéi? — Nǐ zhīdào wǒ de míngzì.* Не утруждай себя. Я закрываю глаза. Мне не надо видеть его лица, этих знакомых глаз, скул. Этого всегда, кажется, одинакового костюма, одинаково вежливой улыбки. — А тебе не надо было утруждать себя, чтобы находить меня во второй раз. — О, это не доставило мне никаких трудностей. Наоборот, одно удовольствие. Я рад, что могу говорить с тобой теперь наравне. Что ты теперь работаешь для меня. Словом… у нас теперь с тобой много общего. Я отворачиваюсь, зажмуриваю глаза и качаю головой. Я так устала от этого… Я не хотела видеть Тао Ванга. Не было того, что бы я хотела увидеть сейчас, кроме мрака. Но даже с закрытыми глазами передо мной плыли красные и жёлтые круги, мелкие звёзды, галактики, планеты. — Ты даже не спросишь, зачем я здесь? — Чтобы я наконец-то убила тебя? — со надеждой спрашиваю я. Тао замолкает. Из моего горла помимо воли вырывается хриплый смешок. — Боюсь, Никита, ты не сможешь меня убить. Я слышу шорох его одежды, скрип обуви, чёрных лакированных туфель какого-то итальянского бренда, дорогих, кожаных. Лучше и не найти — у этого китайца как всегда отменный вкус. А ещё я чувствую шевеление воздуха, его дыхание и понимаю, что он склонился надо мной. — Я могу сделать с тобой такие… — Нет, не можешь. Я купил тебя. Мне стоит большого труда посмотреть на него как-то по-другому, но только не с отвращением. Тао продолжает: — Ты знаешь, что контракт с тобой истекает почти через два года? — Нет, не знаю. Со мной не заключали никаких контрактов. Я понятия не имею, что там у вас в документах. — Его не будут продлевать, — говорит Тао. — Тебя убьют по его истечению. Если ты думаешь, что будет как-то по-другому… — Нет, я не думаю. Я готова к смерти. Тао улыбается. — Я купил тебя. Через два года ты по сути становишься моей собственностью. Через два года ты будешь работать на меня и только на меня. А это значит, что и сейчас… у меня есть некоторые права на тебя. — Я немного стоила, да? Иначе ты бы меня не мог позволить. Эта моя колкость проходит мимо. Выстрел в пустоту. — Я буду следить за тем, как ты работаешь. Я думаю, тебе уже объяснили, в чём твои ошибки и… — Нет. — Я мотаю головой и прямо смотрю на него. — Я не поняла. Объясни мне ещё раз. — Увижу тебя через неделю, Никита. Тао встаёт. — Неужели ты не хочешь меня ударить? — разочарованно спрашиваю я. — До встречи. Береги себя. Я опускаю веки. Вода капает из крана и ударяется о небольшую лужицу. Я слушаю этот спокойный, ритмичный звук. Через какое-то время ко мне подходит Сорока, берёт за руки, помогает встать. — Поедем к врачу с темнотой, — говорит он мне. — Я его уже предупредил. Пока отдохни. Моя голова опускается на подушку. — Спасибо, Сорока, — говорю я равнодушно и отворачиваюсь от него.