Никита́

Я молча наблюдаю за тем, как Сорока собирает свои небогатые пожитки в рюкзак. Одинаковые футболки, одинаковые шорты, единственные хорошие джинсы, пара носков. — Я попытаюсь ненадолго, хорошо? Возможно, всё тяжелее, чем мы думаем, а… может… Я равнодушна к его переживаниям, к его проблемам. — Семейные дела, да? Он останавливается на миг, моргает. Мучается между правдой и удобной, но такой скользкой ложью. А можно и вообще не отвечать — я ведь всё поняла, попала в самую суть с одного удара. — Да. Семья. Нужно приглядеть за кем-то. — За мамочкой? Папой пенсионером? — начинаю даже как-то с вызовом угадывать я. — Может, у тебя сестра инвалид? Вывалилась из кресла и сломала позвоночник окончательно? Сорока мрачнеет, молчит. Резко застёгивает молнию на рюкзаке. — Ну да ладно, какая разница. Везде одно и то же, правда? Передавай им привет. — Я взмахиваю руками и хмыкаю. Сразу начинаю чувствовать себя в своей тарелке. — Везде предательство, везде ложь… — Не говори так, Никита. — Может, познакомишь меня с ними? Я могу прикинуться твоей девушкой. Ну, пока не поздно, ты лучше соглашайся. Потому что… я же лучший выбор, верно? Такая девушка любым родителям понравится. — Ты сама не знаешь, о чём говоришь. Я фыркаю. Сорока, кажется, уже готов. — Заданий не будет, да? — спрашиваю я. — С ума сошла? Как ты будешь работать без меня? — Не в первый раз, — говорю я. — Убивать людей не ты меня мотивируешь. И не ты меня вознаграждаешь. — Мне очень жаль, что мне приходится тебя оставлять, — признаётся Сорока. — Нет, тебе очень не жаль, — подчёркиваю я. Я даже закрываю за ним дверь — надо же помогать несчастным и обделённым. И остаюсь одна. Теперь уже точно. Несчастье даже самого счастливого человека будет заключаться в том, что он к кому-то привязан. Это привязанность всегда приносит ему удовольствие и радость, потому что иначе он не был бы зависим. Ну, а раз так… эти узы бьют не хуже лучших кнутов и рушат твой мир, когда кажется, что он прочнее и надёжнее титанового сплава. Так вот, кажется… и Сорока был счастлив? И Натали. Я открывала их для себя, сколько бы ни знала, каждый раз. Где-то я оказалась успешна: например, с Натали. Мне не составляло трудности узнать её самые сильные или, скорее, самые слабые места, надавить на них и сделать так, чтобы вся её стабильная жизнь, этот заложенный годами фундамент, полетел к чёрту. Но зачем? Теперь я начинала понимать. Если избавить её от одной привязанности, то на это место обязательно должна прийти новая, ещё крепче, ещё важнее. Человеку нужно за что-то держаться. Хоть за самую глупую легенду, хоть за нелепицу. За обещания. Такой сумбур. И я протягиваю ей руку. За моей спиной — неизвестность. За её — кипящее озеро лавы. Что лучше, неизвестность или самосожжение? Когда-то и ты рискнёшь, рискнёшь так абсурдно, что не поверишь в это сам. Когда-то и ты, как я, захочешь стать спасителем. Святым. Самой ценной, самой жестокой зависимостью. Иногда бывает необходимо себя почувствовать любимым, единственным. А можно вцепиться в собственное существование и бредить об этом, и этого Натали будет достаточно. Я думаю, что бы сказал Сорока об этой теории. Наверное, ужаснулся и назвал бы её эгоистичной. Порождением моего больного ума. Но я не меньше эгоистична, чем он сам. Во всех нас есть этот… больной ум. Осколок, который впивается в мозг и не даёт покоя, изводя по ночам мигренью. Полюбите меня, полюбите, полюби меня… «Билеты, всё как всегда. Ты не против, что до Марселя придётся лететь самолётом? Потом возьмёшь такси, и я назову адрес. Я встречу тебя в конце пути». Мне любопытно, может ли Натали сказать мне «нет». Но мало того, что этого «нет» не звучит, так мне она отвечает другое. «Ты так вовремя». Я верю, что это правда. Я жду её потом целую вечность. Эти несколько часов идут долго, и я не знаю, чем себя занять. С Сорокой хоть как-то можно было развлечься при случае. А с тишиной и странным запустением? Правду говорят: если следить за временем, то оно всегда будет долго идти. Я представляю, что говорю о своей теории в лицо Натали. Хватаю ключи со столика, которые я не брала и правда полгода. Может, больше. Я не помнила, когда в последний раз мне приходилось пользоваться входной дверью, идти мимо похожих апартаментов, спускаться по настоящему лифту вниз. Я настолько забыла это ощущение реальности… Уязвимости, наверное. Будто кто-то дышит тебе в спину. Мне даже кажется, что женщина за стойкой внизу встречает меня с удивлением. Я спешу поскорее проскочить её и выйти к непрестанно ревущей, взбешённой дороге, балансируя на этой тонкой грани — на грани между неизвестностью и горящей лавой. Я выбираю, конечно, неизвестность. Это мой путь. Натали катит за собой чемодан, на её плече — сумка. Я улыбаюсь ей и без слов пропускаю в сияющие, стеклянные двери, которые двигаются сами, без нашей помощи. Сейчас совершается что-то… что-то важное. Проходя мимо стойки, я улыбаюсь женщине. Она растерянно подхватывает эту улыбку. Ей не следует знать, что это предназначалось не для неё, а для глазка камеры на потолке. — Нам на самый верх, — говорю я Натали и нажимаю кнопку в лифте. — У тебя ещё есть время уйти. — Ты как будто настаиваешь на том, чтобы я этого сделала. — Нет, наоборот. — Я отворачиваюсь к створкам дверей, чувствую знакомую невесомость несколько секунд, когда лифт начинает двигаться. — Я хочу, чтобы ты осталась. А потом пожалела об этом. — У меня не осталось сожаления. Меня это смешит. — Это сближает нас. Я веду её к своей двери — тоже самой последней, дальней, спрятанной глубоко за стенами. На самом деле, для нас отведены двое апартаментов: на одной территории мы живём, на другой располагается оборудование и часть лифта. Его самая малая часть — верхушка айсберга, погубившего Титаник. — Добро пожаловать в наш мир, — говорю я и пропускаю Натали вперёд. Замок щёлкает и застывает уже намертво. — И немного — в мой. — Что значит… наш? — Не наш с тобой, к сожалению. Просто наш. Оставь чемодан здесь. — Я беру ручку заместо неё. — У нас нет трёх кроватей. Только две да несколько диванов. Не знаю, захочешь ли ты спать на грязных кожаных… ох, не садись здесь. — Я подталкиваю Натали в спину, когда она приближается к креслу. — Лучше на другом, тут я разлила позавчера вино. Уборщица будет только через полторы недели, так что… — Какое облегчение, что здесь хоть иногда убираются. — Два раза в месяц, — с долей гордости говорю я. — Иногда один. Натали шокирует наш беспорядок. Впрочем, кого бы он ни шокировал. Столько места, бесконечное пространство, окна во всю стену, тянущиеся долго-долго тёмные софы, столы, панели… но и на них нетронутого места невозможно было найти. — Ты ещё мою комнату не видела, — говорю я. — Ну и комнату Сороки. Вот там настоящий… — Кто такой Сорока? — спрашивает Натали. — А, — отмахиваюсь я, — ты познакомишься с ним не сегодня. И, надеюсь, что никогда. У него ужасный характер, а ещё ужасные вкусы. Сырные шарики, чипсы, молочные коктейли и газировка — это всё его. Я веду Натали к своей комнате. — Тут рядом ванна. Одна ванна, есть джакузи, в другом конце — почти то же самое, только с душевой кабиной. Но поверь, моя ванна лучшая. Мрамор, плитка… В общем, если захочешь, то ты привыкнешь. — Я вряд ли привыкну к беспорядку. Натали вздыхает и опускается на край моей неубранной кровати. — Люди и не к таким вещам привыкают. Я ни на что не намекаю, но… — К смерти? — Я киваю ей в ответ. — Да, ты никогда не забываешь её упоминать. — Она окружает меня. И тебя тоже. Идём. — Я отпускаю ручку чемодана. — Я должна показать тебе главное. Это не на моей половине. Отвечу сразу на все твои вопросы. Я легонько поглаживаю ладонью пока что мёртвую, не активированную панель, и прислоняюсь к мраморной колонне. Натали смотрит на меня. — Это что… лифт? Ещё один? — Почему ещё один? Единственный. — И в чём… тогда его смысл? Предназначение? Зачем ещё… — Я бы показал его на тебе. Но мне нельзя этого делать. Тем более… такие вещи с неподготовленными людьми. Доступ к лифту есть только у меня и у Сороки. Ну, ещё у парочки инженеров. Видишь это? — Я указываю на один из экранов. — Если в базе нет твоих отпечатков, тебя не пропустят. Лифт будет просто как… кабина. Неподвижный и мёртвый. Натали открывает рот. Закрывает. Я вопросительно приподнимаю одну бровь, жду целого потока глупых вопросов Но следует только один — самый правильный. — Куда ведёт этот лифт? — Куда угодно. В пределах возможного, конечно. — Объясни. Натали выдыхает и садится в моё самое любимое кресло. Самое любимое — это потому что оно расположено ближе всего к створкам лифта: я сажусь в него почти всегда, когда возвращаюсь обратно. Иногда даже сплю. Много чего я в нём делаю. Тут может проходить даже вся моя жизнь, и эта мысль подтверждается в который раз: в этом кресле теперь сидит Натали. — Если тебе нужны технические подробности и ответы на вопросы в стиле «Как такое возможно?», то я не смогу ничего объяснить. Я сама не до конца понимаю, как эта штука работает. Только знаю, что она потребляет огромное количество электричества и моих сил. Моих сил — особенно. Я чувствую себя такой… пустой. Измотанной. Иногда это ощущение затягивается на сутки. Месяцы. Я просто… выпадаю на некоторое время из жизни. Я сглатываю и нервно пробегаюсь пальцами по панели, отстукивая какую-то ритмичную мелодию. Недели молчания дают знать о себе. Молчания и умалчивания. Я чувствую себя уже так, будто сказала слишком многое. Будто говорю вечность, выдаю самое важное. — Ну, а ещё, конечно, бывают частые перебои в электричестве. Иногда лифт может переставать работать. Тоже такое бывает. Даже есть такой риск… что он может когда-то перестать работать насовсем и оставит меня по ту сторону… Я не вернусь уже. Меня вряд ли заберут обратно. Так что… риск есть всегда. В любой работе. — А это она и есть? Я киваю. — Я не знаю, могу ли умереть там. Ни разу не было такого. Единственное, что я должна сделать в случае угрожающей мне опасности — это найти лифт. Дальше уже всё образуется, потому что… эти раны нереальны. То, что ты видела раньше, было ненастоящим. Каждый раз, когда мы виделись с тобой, я использовала этот лифт. — Объясни мне. Я не понимаю. Я перевожу дыхание. — Мы вводим сюда координаты. Когда лифт готов, я захожу в него. Когда он заканчивает работать, я выхожу рядом с введёнными координатами. Если люди есть вокруг, они просто видят, как я выхожу из двери какого-то дома или здания. Словом, нет ничего необычного. Помимо меня, со мной могут переноситься все предметы. Понимаешь… — Я пытаюсь объяснить вещь, которую сама не знаю. — Это не я настоящая. Это как будто… мой двойник. Со мной настоящей ничего не случается. С новым телом — да. С этими вещами. Чтобы вернуться мне нужно так же воспользоваться красной дверью, которую вижу только я, и уже через минуту я буду здесь. И вернусь я такая, какой была до того, как вошла в него. Становится понятнее? Я сажусь на подлокотник другого кресла напротив и продолжаю: — Поэтому на мне не осталось шрама от выстрела. Ни от твоего ножа. Поэтому я могу незаметно исчезать, уходить от преследователей. И переноситься в любое место за считанные минуты. Поэтому, Натали, я неуязвима. Те, кто создали эту машину, добивались этой неуязвимости. Им не нужен человек. Им нужна именно такая машина для убийств, которая никогда не выйдет из строя, которой доступно абсолютно всё невозможное и возможное. Можешь, конечно, спросить, кто это, зачем им это… — Ты не знаешь, верно? Я киваю. Наконец-то. — Может, это какой-то хрен, который сейчас наблюдает за нами, смеётся. Может, это президент России или Марк Цукерберг. Может, это даже не один человек, а множество. Я не знаю. Я даже не знаю, кто даёт мне эти задание. Единственное, что мы с Сорокой получаем, так это деньги и имена. Всё остальное на нас. Информация, места, как мы их убьём, куда заманим… Но мы не всегда таким занимались, конечно. Мы прослушивали, сидели без дела месяцами, зачищали чьи-то грязные следы. Даже закономерности в том, кого я убиваю, нет. Обычно это сложные операции. Бывает и другое. Просто пришёл, избавился, ушёл. Давай… — Я перевожу тему: — Давай я принесу что-нибудь выпить. Или… — Ты не одна такая, да? Я пожимаю плечами. — Знаешь, первое, чему меня научили, так это не задавать вопросов. Тебе тоже нужно этому учиться. Возможно, Сорока сможет объяснить тебе получше. Он что-то вроде моего посредника. Пойдём. — Я киваю в сторону кухни, встаю. — Тебя не угнетают все эти разговоры? Моя голова лопается от боли. Мне пришлось поднять воспоминания, которые я предпочитала оставить погребёнными навсегда. — Кофе? Омлет? Или… у меня есть круассан. Как типичный французский завтрак. Известный стереотип. Натали улыбается и соглашается на этот стереотип: — Давай. — Слушай, что ты думаешь… — Я разворачиваю бумажный пакет. — О привязанности? — О какого родах привязанности? — Ну, обычной. Между человеком и человеком. Один привязывается, а другой довольствуется этим. Может разорвать, когда захочет… — А, ты об этом. Не захочет. Я удивлённо спрашиваю: — Почему? — Он сам привязывается к этому человеку. Это же… как кнут. Тот ведь бьёт в обе стороны. Я ссыпаю в турку кофе, добавляю сахар. Перекрываю её голос шумом холодной воды. Натали вряд ли понимает, о чём говорит.