Никита́

После того, как я прямо перед Натали упала в обморок, ничего не случалось интересного. Мы ездили в супермаркет, чтобы купить молока и кукурузных хлопьев. Потом подбирали магазин для её глока-19 — ничего проще и нельзя было найти. Нам просто нужно было отлучиться ненадолго, занять себя чем-то, иначе мы бы застали пренеприятную картину: кровь на полу, отчётливый запах совсем ещё свежих трупов, содержимое чьих-то желудков. А я не была уверена, что это понравится Натали. Когда мы вернулись, в воздухе стоял только еле различимый запах чистящих средств. Ванна была как новенькая, без единого пятнышка. Полы прямо-таки блестели. Вся посуда вымыта и высушена. — Добро пожаловать, — говорю я во второй раз. — Теперь мне не стыдно показывать своё место. Проходит какое-то время, и я не могу удержаться от предложения, которое вертится у меня на языке: — Давай… посмотрим мой любимый фильм? Уже темно, в окнах не разглядеть ничего интересного, кроме редких огней, медленно ползущих внизу крошечных машин. Горит лишь один единственный экран — слишком хороший для этого уже давно вышедшего из моды фильма. Мы смотрим некоторое время молча. Первые минут пятнадцать, не больше. Иногда раздаётся только хруст кукурузных хлопьев, которые мы не догадались замочить молоком, едим просто так, всухую. Когда заканчивается суд над этой девушкой, когда ей по венам пускают смертельный раствор, но в итоге она просыпается не в ином мире, а в ослепительно белой комнате, и предложение делают ей хуже, чем предложение о собственной смерти… — Так и с тобой было, да? Я мотаю головой. — Я жестоко убила своего отчима и была приговорена к относительно небольшому сроку. Но в тюрьме я совершила ещё несколько преступлений. Я не пыталась исправиться, и поэтому меня не хотели выпускать. Я провела там… пять лет. Когда я туда попала, мне было девятнадцать. Я готова была убить себя от скуки. Я знала, что это уже никогда не закончится. У Никиты на экране такой потерянный взгляд. Я закидываю ноги на софу, облокачиваюсь о Натали. — Тюрьма не делает людей лучше. Она только ожесточает их. Я убила одну заключённую и тяжело ранила трёх. Выбила зуб надзирательнице. Вот этот шрам, — я демонстрирую костяшки правой руки, — у меня от неё. — Красивый, — хмыкает Натали. — Хочешь, оставлю тебе такой же? — Спасибо, конечно, но я вынуждена отказаться. Так что было дальше? — Как-то раз со мной решил пообщаться один мужик. Сразу сказал, что есть такой-то эксперимент… тяжёлый, опасный, как раз для таких людей, как я. Мне нужно только не задавать вопросов и быть достаточно подготовленной физически. И быть подготовленной… морально. Ты знаешь, какие черты характера нужны для того, чтобы убивать людей. — И ты идеальна подходила им? — Натали, я едва ли могу объяснить самой себе, почему так вышло. И почему выбрали именно меня. Я не знаю, чем отличаюсь от других людей. Я знаю, что я лучше, что я могу больше, что я умнее их, меня невозможно провести из-за моего опыта… — Я вздохнула. — Но я не знаю. Я не понимаю тех вещей, что понимаешь ты. Я вижу мир по-другому. Не так, как ты. А большинство видят его именно по-твоему. — Я понимаю, о чём ты говоришь. — Я ограничена в чувствах, да? — Я поворачиваюсь к Натали. — Можешь не отвечать. Мне все так говорят. Ты тоже. — Тебе никогда не становилось жалко? — Я не знаю, что такое жалость. Только то, что это преимущество слабых. Что-то… стыдное. — А любовь? Ты назвала этот фильм любимым. Я задумываюсь. — Сорока использовал это слово. Он хотел в первый раз узнать меня получше, поэтому спрашивал моё любимое блюдо, мою любимую музыку, режиссёра… — А родители? Что они тебе говорили? Я всё ещё смотрю на экран. Но уже не слежу за происходящим в фильме. — Мама всю жизнь говорила, что я чудовище. Что я никогда не буду нормальным, адекватным ребёнком. Что она никогда не полюбит меня. — А папа? — Отец ушёл. На его место пришёл другой мужчина. Он избивал меня иногда и несколько раз пытался изнасиловать, когда я повзрослела. Он унижал меня и думал, что на меня это как-то повлияет. Что он сможет меня сломать. — И поэтому ты его убила? — У меня проблемы с агрессией. До сих пор. — Я так уклонилась от ответа и посмотрела на Натали: — Тебя это не шокирует? Ты уверена, что хочешь это услышать от меня? — Да, я уверена. Расскажи мне всё. — Это у меня с самого рождения. Здесь нечего рассказывать. — Это то, что говорят тебе. А что ты сама думаешь? — Даже ты говоришь мне, что я сумасшедшая! Что я могу тогда думать о себе? — Подумай. — Я только думаю, что умею чувствовать. Мне так кажется. Я не уверена, но… Ты помнишь, что вчера говорил Тао? Почему тогда я спокойно расправляюсь с людьми? Не только с заказанными, но и совершенно… случайными, которые могут попасться мне. Я ведь, наверное, так не должна делать? — Если тебе что-то говорят, это не значит, что это истина. — А что насчёт тебя? Ты убила двоих вчера! Почему ты так сделала? — Они угрожали моей жизни, — пожала плечами Натали. — И эти люди угрожали тебе. Я защищалась. — Убийство — это не самозащита. — На моих губах проступает кривая, неуверенная улыбка. — Убийство — это преступление. Самое страшное, что может сделать один человек другому, это лишить его жизни. Только я почему-то одна этого не понимаю. Я не могу увидеть цену человеческой жизни. — Тебя вынуждают убивать, Никита. Это твоя работа. — Я все проблемы решаю убийством. Неправда. Ты пытаешься сейчас перевернуть весь мой мир и выставить меня жертвой. — Почему бы и нет? Я хмурюсь и поднимаю глаза на экран. — Давай лучше смотреть фильм. Это бессмысленный разговор. Когда фильм заканчивается и мы засыпаем прямо здесь: я лежу на Натали, уткнувшись ей в плечо, свесив одну руку, а Натали обнимает меня, чтобы я не свалилась на пол, — возвращается Сорока и застаёт нас именно в так. — Никита… Я сонно разлепляю глаза. Следом за мной просыпается Натали, резко дёргается, и мы вдвоём чуть не летим с софы. — Вы что тут устроили?! Я сажусь, недовольно протирая глаза. После прошедшей, почти бессонной ночи мне не очень хочется устраивать разборки вновь. Когда зрение проясняется, я удивлённо смотрю на вскочившую Натали, двумя руками держащуюся за свой глок. Моя гордость. В смысле, Натали, не глок. — Ты всё это время рядом держала оружие? — спрашиваю я у неё. — Никита?! — Я впервые слышу так громко кричащего Сороку, к тому же ещё разъярённого. — Дай нам секунду. Хочу расстрелять его лично, — прошу я пистолет у Натали. Когда он оказывается у меня в руке, Сорока затыкается и пятится. Я начинаю смеяться. Натали с опаской косится на вторгнувшегося опять посреди ночи человека. Хотя я не уверена, что Сороку действительно можно бояться. Он немного похож на террориста, но это мелочи. — Да расслабьтесь. Вы, оба. В чём дело? — Так ты знаешь его? — спрашивает у меня Натали. — Завтра утром её здесь быть не должно, — уверенно заявляет Сорока. — Кто угодно, но только не она. — Откуда у тебя столько неприязни к моей девушке? Прости, но я вынуждена за такие слова подрезать тебе не только твой очень свободно выражающийся язык, но и… — Что? Кто она тебе?! Я пожала плечами. — Мы обвенчались утром. Так что уже почти не девушка. Больше. Сорока бледнеет прямо на моих глазах. Его ноги не держат: он подходит к нашей софе и тяжело опускается на неё. Его взгляд останавливается на одной точке. Я внимательно наблюдаю за Сорокой: вдруг это инфаркт или инсульт? Что-то пострашнее? — Ты расстроился, потому что ты хотел участвовать на нашей свадьбе? Нести фату? Господи, Сорока… — Я сажусь и пододвигаюсь к нему ближе. Стараюсь быть как можно более участливой. — Венчание — это ещё не свадьба. Саму церемонию мы ещё только планируем… — Она врёт, — фыркает Натали. — Да я уже это понял… — Вы такие скучные. — Я тяжело и удручённо вздыхаю. — Почему все так дико реагируют на мои слова? Разве брак — это страшно? Все женятся, тем не менее. — Никита, — зовёт меня по имени Сорока и поворачивает своё взволнованное, бледное лицо. С ним действительно что-то произошло. — Ты не можешь быть с ней. Ты… не должна. — Почему? Я делаю вид, что не понимаю, о чём он мне тут толкует. Что вообще пытается объяснить уже столько времени, до этого разговора. — Ты не тот человек, который может строить отношения. — Ты тоже. От тебя воняет. Никто бы не согласился с тобой жить вместе. Кроме меня, конечно. Потому что я особенная. Я улыбаюсь. Очень странно, что никто не смеётся. Я перевожу взгляд с Сороки на Натали и обратно. Я ожидаю, что хотя бы она вступит в наш разговор, заявит о себе. Но даже посмотрев на неё я не увидела никакой поддержки. — Ты ставишь нас всех под угрозу. — Здесь нам ничего не угрожает, — уверенно говорю я. — А как же Тао? — спрашивает Сорока. — Да, как же Тао? Это, получается, не в первый раз? Я смотрю на Натали. Мне больно от того, что она встаёт на противоположную сторону. Я обращаюсь к ней: — Если боишься и не доверяешь мне — уходи. — Я встаю с софы и не оборачиваюсь к ним двоим. — Зачем ты мне, если не уверена во мне? Проваливай. И ты, Сорока, проваливай туда же. Оставьте меня… одну. Как всегда. Ведь я того заслуживаю. Быть всегда изгнанником, быть чужой. Я подбираю со стеклянного столика миску с остатками хлопьев. — Как же вы мне оба надоели, — бросаю им я. Уже в спальне я кладу пистолет Натали на её чемодан сверху. Хлопья доедаю. Снимаю штаны от своей розовой шёлковой пижамы с приятным цветочным рисунком. Она мне нравится из-за своего материала и ощущения, что я постоянно нахожусь в кимоно. Потом одеяло накрывает меня. Я постепенно согреваюсь. Так быстро накатывает приятная усталость, гудение в ногах и мышцах. Я засыпаю, когда чувствую, что кто-то залезает на кровать ко мне. Даже не открыв глаз, я отворачиваюсь и уступаю половину.

***

Я не знаю, о чём Натали и Сорока разговаривали друг с другом тогда, после того, как я их оставила вместе. У меня, к сожалению, не острый слух и нет дополнительных суперспособностей. Но что-то произошла там — это точно, — между ними, и Сорока даже не стал особо возмущаться, когда я сказала бронировать билеты на самолёт для Натали на следующее задание. «Ты уверена, что хочешь смотреть… на пытки?» — спрашивает он у неё совершенно очевидные вещи. «Она уже видела», — отзываюсь я. «Ничего». И правда: ничего страшного не происходит. Офис одной из строительных компаний в Вильнюсе, предлагающих в аренду разное оборудование, находится почти в самом центре. В квартале от него — масса различных ресторанов, кондитерских, магазинов. «Мы остаёмся в Литве на пару дней», — говорю я Сороке. «Хочешь с нами?» Сорока настолько шокирован, что он никуда не хочет. Но ничего: он привыкнет и к этому. Мы как всегда работаем слаженно: Сорока занимается камерами, захватывает сервер, обеспечивает мне безопасность. Наверное, наблюдает за мной: за нами всегда весело смотреть. Можно взять чипсы, попкорн. Словом, представить, что это фильм ужасов, не наша жестокая реальность. — Я не говорю на твоём языке! — кричу я мужчине прямо в ухо, когда он в очередной раз разражается непонятной речью. — Хва-а-атит! Заткнись! Говори по-английски! — Пожалуйста, не убивайте нас, — подаёт голос женщина в кресле. — Скажи этому ублюдку, чтобы закрыл рот, — обращаюсь я к ней и указываю дулом пневматической беретты с глушителем на мужчину, ползающего возле моих ног. — Он раздражает меня. Та говорит, — как хорошо, что хоть иногда попадаются такие умные, образованные люди, с которыми можно идти на контакт, — и мужчина если не затыкается до конца, то хотя бы тихо всхлипывает. — Спасибо, — говорю я женщине. Я снимаю со стула пиджак, вытряхиваю из него бумажник, несколько купюр. Меня интересует первая вещь: я вытягиваю из неё фотографию с улыбающейся счастливой женщиной. — Жена? — спрашиваю я у мужчины и указываю на неё. Тот кивает. На его щеках слёзы. — У тебя есть дети? Тот поднимает голову и дрожащим голосом пытается что-то мне сказать: — Т-т-т… — Два? Два ребёнка? Он показывает мне три пальца. — Три? Да вы с ума сошли? Три ребёнка? Тогда понятно, почему ты такой неудачник и работаешь в таком месте. И почему тебя ожидает подобная жалкая участь. Я усаживаюсь в кресло и задумчиво отталкиваюсь ногой от пола. То крутится, и я совершаю один долгий и скучный оборот, осматривая офис. Я думаю, что мне делать, что использовать для своей работы. Останавливаюсь на женщине. Та, наверное, считает, что я забуду о её существовании, и поэтому ей как-то удастся улизнуть от меня. Не хочется её разочаровывать: после встречи со мной никто не избегает смерти. — Что это? — спрашиваю я указываю на какую-то белую коробку возле её стола. В ней щель, кнопки. Это какой-то аппарат. — Для бумаг, — поясняет она. — Это режет бумагу и… — А! — Я облегчённо вздыхаю и улыбаюсь. — Я поняла. Не ломается? Сбоев нет? Женщина медленно качает головой из стороны в сторону. Я подхожу к ней, переступая через тело бьющегося в истерике мужчины. Она заметно настораживается. Я вижу в её глазах страх, хотя она старается его не показывать. — Это хорошо. Это очень хорошо. Эй! — Я подзываю мужчину к себе, как собачку: — Иди сюда! Женщина приоткрывает рот и что-то начинает говорит на литовском. Я навожу на неё беретту: — Не совершай глупостей, хорошо? Сиди спокойно и не разговаривай, когда тебя не просят об этом. Есть шансы выжить. Не знаю, что эта женщина говорит, но жалкое заплаканное существо наконец начинает совершать телодвижения в мою сторону. Когда я могу достать до него рукой, я хватаю его за галстук и тяну к себе. — Включай эту хрень, — говорю я и подталкиваю машину на колёсиках к женщине. — Медленнее. Мужик трясётся от ужаса, дрожит. Женщина осторожно наклоняется, берёт провод и подносит его к розетке. Сразу после этого уничтожитель бумаги начинает издавать звуки, гудит. — Ну что, сладкий. — Я дёргаю за галстук. — Потолкуем? Я всего лишь… Последние мои слова перекрывает плач. Мне приходится прокашляться и начать снова: — Одна сорока принесла мне на хвосте, что ваш босс… мир ему и благословение Аллаха, — хмыкаю я довольно. — Что ваш босс задолжал кое-кому по-крупному. Ты занимаешься бухгалтерией? Деньгами? — Я киваю в сторону женщины. — Как тебя зовут, кстати? — Агнесса. — Так вот, Агнесса. — Я передразниваю этот её акцент. — Деньги считаешь, да? А в рот от своего босса не берёшь? Несмотря на то, что её лицо остаётся таким же серым и непроницаемым, я надеюсь, что она понимает, о чём я сейчас говорю. — Так вот, в кабинете стоит сейф. Не подскажешь, какой от него пароль? Агнесса широко раскрывает глаза и смотрит на меня. — Я… я не знаю. — Ты бухгалтер, ты считаешь деньги и не знаешь, как открыть сейф? Не врёшь ли ты мне? — В сейфе не деньги. Там документы. — Мне всё равно. Кто знает, как открыть сейф, если не ты? — Витаутас. — Что за чёрт этот Витаутас? Женщина поднимает руку. Она крупно дружит. Палец указывает прямо на меня, в мою грудь. Я смотрю туда. И в самом деле: я ведь держу галстук этого придурка. — Ты Витаутас? — Мужчина закрывает глаза и глухо рыдает. Я говорю по-русски: — Тебя зовут Витаутас? Как тяжело порой бывает преодолевать языковые барьеры. Он кивает головой и низко опускает её, отчего волосы падают ему на глаза, прячут его. — Чудненько. — Я улыбаюсь. — Агнесса, спроси, какой пароль от сейфа. Возьми листочек в руки. И начинай записывать. Давай! Женщина вынимает бумагу из принтера, берёт ручку. Что-то начинает быстро говорить. Меня, на самом деле, смешит вся эта ситуация. — Что он сказал? — Он сказал, что эта информация должна остаться в тайне. Её голос уже не кажется таким уверенным. Агнесса, в отличие от этого ублюдка, понимает, чем ему это всё грозит. — Эх, Витаутас, — вздыхаю я. — Со мной невозможно что-либо хранить в тайне. Я дёргаю его за галстук. Кончик свободно болтается у меня в руке. Я сую его в щель для приёма бумаги. — Скажи ему, что если он не ответит, он задохнётся! На несколько минут всё для меня превращается в шум, крики. В сумасшедший вой, от которого закладывает уши. Мне приходится всеми руками толкать мужчину к шреддеру. Тот, конечно, не хочет мириться с таким развитием событий. Но когда галстук всё-таки засасывает в машину, и тот начинает постепенно продвигаться вниз, ему недолго остаётся. Судя по тому, что женщина спешно записывает что-то на бумаге, те нечленораздельные звуки — это цифры. Я уже отпускаю мужчину: шреддер держит не хуже меня. Крики сменяются на однообразный вой. Потом на сипение. Всё его тело дёргается, вздрагивает. Танцует и бьётся в конвульсиях каждая его конечность. Я смотрю на это и смеюсь. Но женщине не смешно. Моё веселье кончается, когда она ногой выдёргивает шнур. И всё. Машина так и застывает, мужчина остаётся с горлом у щели для бумаги. Я удивлённо приподнимаю бровь. — Я надеюсь, ты понятно записала пароль, — говорю я ей. Агнесса вскакивает, смешно загребая ногами. Но далеко убежать она не успевает. Одна пуля достаётся её голове, другая — для спины мужчины в синей офисной рубашке, по которой теперь расплывается чёрное пятно. И зачем ты только прервала это представление? Никогда не видела, как кого-то засасывает в шреддер… Я беру листок со стола, смотрю на цифры, которые еле-еле отличаются друг от друга, настолько Агнесса торопилась. Телефон вибрирует в заднем кармане. — Ну? — Я прикладываю его к уху. — Ты видел? Правда это было смешно? — Никита, включи сначала компьютер этой женщины. Потом иди открывай сейф. — Ты ведь видел? — Видел, видел. Включи компьютер. — Сорока, ты опять за своё! Поговори со мной! — Поговорим дома. Сейчас мы с тобой работаем. Я дуюсь и обиженно фыркаю, но компьютер всё-таки включаю. — Всё? Доволен? Больше я тебе не нужна? — Открой сейф и бери с собой все документы. Тогда у нас будет вся нужная информация. Я ещё жду запроса, что мне со всем этим делать. — Ах, точно! — Я дразню его. — Сейф! Потом мне всё это надоедает, я прерываю Сороку на середине предложения и сбрасываю звонок. Иногда хочется… просто поговорить, правда ведь? На выходе из офиса меня уже ждёт Натали. Я улыбаюсь ей, прижимаю к груди папку документов, связанных меж собой. — Я недолго была? — Нет, конечно нет. Я минут пять стою, не больше. Всё вовремя. — Только сейчас я замечаю, что она держит в руках. Это похоже на рожок с мороженым. — Что это? — То, что тебе понравится. Я уже второй ем. Это… сейчас… — Никита смотрит на руку. — Тр… трдельник! Я заливаюсь смехом, потому что она картавит и не слишком-то правильно выговаривает знаменитую чешскую сладость. — Даже не думала, что их готовят и в Литве. — Я беру один трдельник со взбитыми сливками и шоколадной крошкой и изучаю его. — Куда ты там, говоришь, хотела? — В Старый город. Надо увидеть Кафедральную площадь и несколько соборов, пока ещё недостаточно стемнело. — Ах, точно… У нас ведь культурная программа. Я иду туда, куда хочет идти Натали. И мне нравится смотреть на неё, без тени сомнений, без тяжелых мыслей, которые раньше одолевали её. Именно такую, с улыбкой… — Эта папка тебе не мешает? Я могу взять. — Да нет, — говорю я, — ничего страшного. Я могу донести её.