Никита́

— Зря ты втянула её во всё это, — говорит мне Сорока. Я откидываюсь в кресле и задумчиво смотрю перед собой, на несколько ворсинок, прилепившихся к моим тёмным брюкам. Я как ни в чём не бывало стряхиваю их и вдруг вижу на подлокотнике одинокий тонкий волос. Поднимаю его, изучаю. — Ты слышишь меня? Такой волос может упасть только с одной головы. Короткий, каштанового цвета. У меня-то они светлые, а вот у Натали, кажется… — Никита? — Давай лучше выпьем. — Перед заданием? — Конечно. В первый раз, что ли? Переживаешь, что я не справлюсь? — Я встаю и серьёзно говорю ему: — Ты же знаешь, я никогда не проваливала ни одно из них. Я добиваюсь цели любой ценой. — О да, мне это знакомо. И это именно то, что отличает тебя от людей. Ты правда как машина. Никогда не ошибаешься, как бы тебя ни подставляли. — Мне нечего терять, поэтому я всегда останусь при своём. — Я мягко улыбаюсь, ставлю два стакана на столик. — Что это? — спрашивает Сорока и показывает пальцем на бутылку. — Капитан Морган. Ямайский ром. — Вы же только вчера с Натали выдули целую бутылку… — Ну, то было вчера. Теперь наша очередь. Сорока неодобрительно качает головой, но стакан всё же принимает. Я тоже плюхаюсь напротив него. — Если налакаешься, как вчера, то я тебя в таком виде не пущу. Ещё в лифте вырвет или что-то вроде того. — Не беспокойся, Сорока. Я немного. Совсем, что ли, поехала? Любишь ты читать морали… — Я хмыкаю и поднимаю стакан. — За что выпьем? — За морали, которые я тебе читаю. — Я резко и наигранно скривилась. — Нет? Тогда за чьё-нибудь здоровье выпей. Всегда работает. — Не болей, Сорока. Пьём за твоё здоровье. Мы выпили. Я прикрыла глаза, наслаждаясь этим приятным щиплющим теплом, растекающимся во рту, в гортани. Потом оно стечёт и в желудок, и там уже я не буду в ладах с собой. — Тебе нравится Натали. Я же вижу. — Она нравится мне, и поэтому я так пекусь о ней и её жизни. Я знаю, что с ней могут сделать. Я сам, на собственном опыте… — Сорока делает глубокий вдох. Потом выдох. Явно успокаивается. — Что ты там сам, на собственном опыте? — У тебя нет близких. Тебе не понять. — Ну, я разрушила свою семью, так что ты прав. Кто-то пытался разрушить твою? Надеюсь, это было не моих рук дело. Я пытаюсь пошутить. Мой уголок рта одобрительно приподнимается, но Сорока смотрит на меня, качает головой и не отвечает даже улыбкой. — Да, пытался. Ни один человек не заслуживает того, что с ним может сделать наша с тобой организация. И она делает. — Кого-то из твоей семьи пытали? Убили? Я допытываюсь вкусных, живых подробностей. — Угрожали. Но убьют, если потребуются. У меня есть маленькая племянница… — О-о-о, — тяну я. — Всё ясно. Дети. Детей всем почему-то так жалко. — Тебе никого не жалко, — грубо отвечает Сорока и ставит стакан на стол. — Наливай ещё. — Пожалуйста. — Я развожу руками в сторону, а потом ставлю свой стакан. — Вот только теперь твоя очередь обслуживать. Сорока терпит и это. Разливает ром нам всем. — Как твоя племянница? Учится? — Четвёртый класс. — Отличница, наверное? Гений в математике? Информатике? Как ты, да? Сорока отворачивается. Но я всё равно вижу его усмешку. — Да нет. Отличница, но ей больше нравится не учиться, а развлекаться. — Удивительно. Я была точно такой же. — Нет. К счастью, на тебя она не похожа… — Расскажи мне о семье, Сорока. О той своей нормальной семье, которая у всех таких же нормальных подростков. Церковь по воскресеньям, совместный ужин за одним столом… — У меня нет нормальной семьи, к сожалению. Её разрушили люди вроде тебя. Я без матери остался, потому что она кому-то очень влиятельному посмела перегородить дорогу. Я широко открываю глаза. — Дальше, — требую я. — Нет дальше. — Ты такой умный, Сорока. Талантливый, наверное. Ведь не зря мы с тобой вместе работать стали. Ты меня здорово выручал столько раз. Люди вроде тебя работают в больших известных компаниях, двигают мир вперёд. Ты мог бы сделать себе такое будущее, ведь правда? — Ты бы знала, сколько нас таких. Талантливых… — Сорока смотрит на дно полупустого стакана. — Я даже поступить в колледж не смог. В сраный колледж. Я ни с чем остался. — Я даже не пыталась. — Я равнодушно пожимаю плечами. — В этих колледжах мало смысла. Они не нужны. — Не сравнивай меня с собой, Никита. Тебе нужны лишь острые ощущения. Постоянный бег с места на место. — Ну, а что тебе тогда нужно? — Я прищуриваюсь. — Может быть, признание? Слава? Ты этого хотел? — Все этого хотят, — вяло отмахивается от меня Сорока. — Все чего-то ищут по жизни, пока не разочаровываются… — Глупости. Вы все ищете то, чего нет. Слишком много смысла придаёте абсолютно пустым вещам. И растрачиваете свою жизнь и нервы на то, что не заслуживает внимания. Сколько тебе уже лет? — Тридцать четыре. Будет скоро… — С днём рождения, — говорю я. — Что ты делал эти тридцать лет? Чего достиг? — Ничего, в том-то и дело. Я рассмеялась. Мне не только от рома легко в эту минуту. Мне легко, потому что я чувствую себя сильнее — выше — даже такого, казалось бы, умного человека. — Нет, Сорока, это неправда. У тебя есть это место. Можешь пожелать всё что угодно, и ты это получишь. — Дело не в деньгах… Я перебиваю его: — У тебя есть я. — Но у нас с тобой нет будущего. — Когда я закончу работать, тебе-то точно найдут хорошее применение. Может быть, отпустят и не будут угрожать. Ты нужен им. Быть компьютерным гением — это ох как… — Я самый обычный. Нас таких тысячи и тысячи. Я наклоняюсь вперёд, зажимаю между коленями руки, в которых трясётся стакан с ромом. — Радуйся, что ты хоть что-то умеешь. Что ты хоть что-то чувствуешь и понимаешь. В отличие от меня. У тебя есть смысл, есть к чему стремиться. — Знаешь, Никита… — Я выпрямляюсь с непроницаемым лицом, возвращаюсь в прежнюю позицию. — Я даже не уверен, правильно ли, что я иногда завидую тебе. — Это правильно, поверь. Я чрезвычайно исключительная личность. Я особенная. Тем не менее, это не помешает избавиться от меня при удобном случае. Я о нашей организации, конечно. Кто бы там ни сидел сверху. — У тебя есть Тао. Я фыркаю. Мой телефон вибрирует. Я достаю его и одновременно говорю Сороке: — И это тоже не помешает мне избавиться от него, когда предоставится максимально удобный случай. Он обеспечит меня, вытащит из этой дыры, и я просто… О! — Натали? — Она на месте. — Говорил же тебе, это ужасно затратно и муторно. — Сорока словно вырвался из своего оцепенения и тоже зашевелился. — Сначала её довозить, потом тебя… — Ничего. Мы можем себе это позволить. Дарю. — Я пододвигаю бутылку с ромом. — Только не выдуй всё во время нашего отсутствия. Подожди до конца. — Уж не сомневайся. Помнишь, что нужно переписать? Я прикладываю палец к виску. — Всё тут. Вперёд, Сорока. Держи хвост по ветру. Надо работать.

***

Мы не стараемся красться или вести себя тихо. В чём-то я чувствую себя даже хозяином положения, будто это не я незаконно проникаю на чужую территорию. Что уж тут проникаю — я и без этого совершаю большое преступление. — Сегодня не будет убийств, — говорю я заранее Натали. — Тут и так все мертвы. Это её интригует. Но когда мы оказываемся на месте, и я пропускаю её — изнутри открываю дверь — энтузиазма у неё уже не так много. — Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — говорит она, встречая меня. Я улыбаюсь. — Конечно. Нам следует больше, знаешь ли… разносторонне развиваться. Натали вздыхает, набирает в лёгкие побольше пока ещё свежего, принесённого снаружи воздуха, и выпаливает: — Мы будем проводить аутопсию? Я, конечно, не хочу раскрывать сразу всех карт, смеюсь, хватаю её за руку и притягиваю к себе. У меня словно что-то тяжелое отлегло от сердца после всех этих разговоров с Сорокой. Он здорово умел успокаивать. — Ты что, пила? — подозрительно спрашивает Натали. — Ой… Натали злится. Я веду её по тёмному коридору так, будто хожу тут чуть ли не каждый день — уверенно, широким шагом. — Поверить не могу, что ты… — У Сороки умерла бабушка. Ему было тяжело. Я не смогла отказать. Натали резко останавливается. Я встаю напротив неё. — Ты врёшь. Я расплываюсь в улыбке: — Нет, это правда. — Ты врёшь! — С каких это пор моя жизнь превратилась в постоянные отгадывания, вру я или нет? Я всегда говорю правду. — Ты всегда только лжёшь! — Не всегда. — Ты это сказала, не я. Я опять тяну Натали дальше по коридору, понимая, что она только что меня подловила. Меня это не расстраивает. Я на несколько секунд забываюсь, выбрасываю все лишние мысли из головы и… Мы в морге. Мне нужно работать. Я возвращаю себе мысли о плане здания. Время ещё есть, но я стараюсь избавиться от этих формальностей побыстрее. Чтобы попасть на второй этаж, в патологоанатомическое отделение, нам приходится пересекать большой секционный зал. Я предлагаю Натали надеть медицинскую маску для лица, но та отворачивается. — Когда начнёшь терять сознание, скажи мне, — предупреждаю я. Натали обиженно фыркает. — Когда ты упадёшь в обморок, я не подхвачу тебя. — Вот как ты меня любишь. Ну что, договорились. В воздухе — этот запах, ставший мне привычным ещё несколько лет назад. Я была в морге не в первый раз, но и не в последний. И поэтому влажный, тяжёлый душок, который не выветрился с того момента, как убрали и увезли тела, навевает мне приятные воспоминания. Но и вместе с тем живо рисует в воображении и другие образы… На полу лужи. Металлические столы и ванны не вычищены и кое-где ещё остались следы. Нам не сюда, но я не могу удержаться: вбираю всё жадно, смотрю по сторонам. — Вас, наверное, водили в морги, — говорю я и открываю дверь в следующий коридор. — Ох, ещё как. Не только морги. Места преступлений, аварии… Поначалу я думала, что аварии — это самое страшное. Развороченные машины, лица и конечности всмятку… порой невозможно что-либо разобрать. — Я слушаю Натали внимательно. — А потом как-то раз я попала в одну квартиру. Мужчина задушил и разрубил на куски свою жену, запихал её части в мусорные пакеты, чтобы избавиться, но так и не вынес. А ребёнка… ребёнка он запёк и… ну, я не знаю, зачем он это сделал. Лучше всего я помню эту вонь. Это было самое мерзкое в моей жизни. — Как-то этот мужчина меня не впечатлил. Не довёл дело до конца. — А по-твоему… — Надо было сделать фарш из своей жены, а с ребёнком… даже не знаю? — Я стала рассуждать. — Угостить им соседей? Глупый случай. Всё можно было провернуть гораздо лучше. — Его признали невменяемым… — Хотя бы не тюрьма, а что-то повеселее. — Я пожимаю плечами. — Я, кажется, знаю, что могу тебе рассказать… То, что Натали становится настороженной, я замечаю не по её глазам и не по выражению лица. Я вижу это в движении её головы, развёрнутых плеч. — Да? — спрашивает она, но не оборачивается ко мне. — Да. Я работала около месяца в морге. Это было одним из моих заданий. Мы все готовились к убийству заранее, чтобы к тому времени, как оно случилось, все были на своих местах, на своих должностях. Реаниматолог свой, подставной. Санитар, который будет ассистировать судебному эксперту, тоже. Офицер полиции. Свидетель, который позже будет давать ложные показания. Это всё порой бывает очень сложно. — Ты выдаёшь мне сейчас все ваши тайны. — Это не тайны. Это очевидные вещи, — поясняю я. — Без своих людей в разных сферах при разных обстоятельствах не справиться. Либо сам выпутывайся, либо… — Я поняла. Ну и как тебе работа в морге? — Моя работа? Она была грязная. Работа судебного медика гораздо интереснее. Я даже завидовала тому, что он знает, как во всём разбирается. Он поделился со мной немногим. Ну, у нас всегда было о чём поговорить. Я не считала это лишней информацией — всё может пригодиться. Мы останавливаемся перед дверью. На табличке крупно написано «Срочные биопсии». Я достаю из кармана уже приготовленную связку ключей, ищу подходящий, звеню всеми ими. — Никита, ты потрясающий человек. Ты же знаешь об этом? Я удивлённо приподнимаю одну бровь и улыбаюсь: — Конечно. Маленький ключик два раза крутится в замке. Я первой пропускаю Натали, затем закрываю дверь за собой, включаю свет. Комната просторная, но большую её часть занимает огромный выключенный аппарат. Дальше — столы, заваленные кассетами, бирками, колбами. Несколько потерявшихся микроскопов. Стол с компьютером. — Продолжай, — просит меня Натали. — Ты не закончила свой рассказ. Я подхожу к аппарату. Приходится немного повозиться, но я ещё помню, как такие машины устроены. Как хорошо, что мне попала модель, с которой я уже работала. Я вытаскиваю корзину и высыпаю на стол рядом с достаточно старым, допотопным компьютером все синие и красные кассеты. — Что это за махина? Натали равняется со мной и тянется к одной из кассет. — Если хочешь что-либо потрогать, возьми вон там перчатки. — Но ты их держишь без перчаток. — Внутри каждой из кассет срезы тканей органов. Это всё биопсийный материал. А махина — это гистологический процессор. — Некоторые термины мне приходится произносить на английском, потому что на французском, к счастью, мне такое не приходилось говорить. — Я… я мало что поняла, но спасибо. — Машина обрабатывает все эти срезы. — Уже становится понятнее. Я нахожу листок с цифрами, номерами, их расшифровками. Приходится всё это долго изучать. Но потом я нахожу номер, а в куче кассет — нужную, с соответствующим числом, написанным маркером на ребре. — Вот оно, — говорю я. — Сейчас будем менять историю. Я хмыкаю и сажусь за стол, запускаю компьютер. — Подделываешь данные? — Да нет же! Это неверная формулировка. Пока компьютер долго-долго грузится, я спрашиваю у Натали: — Что конкретно ты хочешь узнать о работе санитара? Грязно и воняет. Мозг похож на желе, звук распиливаемых костей мерзкий, многие органы у меня просто вываливались из рук, настолько были увесистыми и скользкими. Но после вскрытия это уже никого не заботит, все пихают органы куда попало. Я пыталась некоторое время совать их по местам, но быстро перестала. Много времени занимает, а желающих и того больше. — Желающих тебя трупов? Я улыбаюсь и ввожу пароль. Спасибо Сороке за всё хорошее. — Да, точно. Знаешь, я же не только грязь за медиками подбирала. Мне вообще документы подделали и привели сюда с дипломом. Не помню, что там написано было… В общем, это была практика для меня в первый раз, а весь остальной курс теории я уже прошла. Поэтому под конец моего срока мне даже позволили пару раз сделать надрезы. Ну, знаешь… — Я беру ручку со стола, вывожу в воздухе букву игрек. — Вот это. — Первый разрез? — Ага. Остальное я бы точно запорола. Хочешь, проведу одну аутопсию от начала до конца для тебя? Начну с головы, закончу содержимым кишечника. Я смотрю на Натали и правда некоторое время думаю, что она согласится. Но та быстро помотала головой, выставив руки перед собой. Нет. — Спасибо, но я… откажусь от такой щедрости. Мне тяжело будет потом засыпать. — Ничего. Я помогу. Тебе что, снятся кошмары? Это же просто трупы… Я нажимаю на одну из иконок на рабочем столе. Очередная загрузка. — Нет, не кошмары. Просто заснуть трудно. Всю ночь иногда не сплю. — Если будешь мучиться бессонницей, буди меня. Я даже вспомнить не могу никаких проблем со сном за всю свою жизнь. Может, я иногда даже слишком много сплю… — Счастливая, — вздыхает Натали как будто с завистью. — Какого для тебя цвета смерть? — неожиданно спрашиваю я. Эта мысль приходит из неоткуда. Я даже начинаю угадывать: может быть, чёрный или красный. Но Натали этот вопрос не смущает. — Синий. Видела в одном сериале мёртвую девочку… Так у неё были совершенно синие губы. До сих пор помню. Как будто от удушения. — От удушения трупы не бывают синие. — Знаю. В том-то и дело. Но почему ты спрашиваешь? — Цвет смерти — это жёлтый. Он всегда преобладает, если заглянуть внутрь любого тела. Органы — да, мышцы — да, но этот жёлтый… Он везде. — Подкожный жир? — Именно! Я щёлкаю пальцем. — И их кожа, иногда. И некоторые органы. Много жёлтого. И свет в секционной тоже бывает жёлтым, — немного подумав, добавляю я. Теперь мне нужно на некоторое время замолчать и погрузиться в работу, подменить один диагноз, одни данные на другие. И избавиться от этого неудачного биопсийного материала для другого, чтобы всё было чисто. И даже пока я делаю всё это, вбиваю цифры и коды в базу, я успеваю взглядом проследить за тем, что делает Никита. Программа грузится и сохраняет мои последние действия. Я довольно жмурюсь. — Вот и всё. — Вот и всё? — переспрашивает Натали. — Это было быстро. — Как и всё, что я делаю. Скажи, хоть кого-то я убивала долго? Она пожимает плечами. И правда: не так много она ещё увидела, а я всё-таки лукавила. Самые долгие убийства — самые весёлые — самые любимые… Я выключаю компьютер, встаю, потягиваюсь. Спину приятно сводит судорогой, и я опять возвращаюсь к воспоминаниям. Это Хэллоуин, я пробую на себя роль вампира и правда пытаюсь понять их вкусы: присасываюсь к открытой, но неглубокой ране на шее, из которой медленно вытекает кровь, и сама захлёбываюсь в ней. Крови много, она тёплая, неприятная на вкус. Я отплёвываюсь и понимаю, что это было опрометчивое глупое решение. — Хочешь заглянуть в секционную? — спрашиваю я. А Натали хочет, пускай и колеблется. Я как обычно беру инициативу на себя. Выключаю свет, запираю кабинет. Мы обе спускаемся вниз и выбираем самую ближайшую к нам комнатку. В отличие от остальных столов, этот вычищен и даже ярко блестит от лампы. Я подхожу к выложенным в рядок различным инструментам. Скальпелей много, разные зажимы, ножницы, молоточки. Пила — одна штука. Самая драгоценная здесь. Почти всё то же, что и у хирургов на операциях. Я беру пилу в руку и проверяю её вес. — Ей тяжело работать, — говорю я. — Кости вообще тяжело ломать. Но мы не только ими пользовались. Садитесь, больной. — Я хлопаю по бортику секционного стола. Натали не чувствует ничего подозрительного и делает то, что я её прошу. — Тогда уже мёртвый, не больной. Твой пациент умер, кажется. — Точно. Умер. А я и забыла. Приступим непосредственно к вскрытию? — Я зажимаю в руке уже хирургический нож, не пилу, и подступаю к Натали. Начинаю зачитывать механическим безжизненным голосом: — Вторник, второй час ночи. Женщина тридцати шести лет… — Мне тридцать семь. — Я немного тебя омолодила, — поясняю я и продолжаю: — Подозрение на разрыв селезёнки, внутреннее кровотечение. Провожу полный осмотр и аутопсию… — Я беру Натали за руку и сгибаю её в локте. — Трупное окоченение налицо. «Кошачий» глаз, жёлтые пятна на глазных яблоках… — Я заглядываю ей в глаза. — Время наступления смерти от восьми до двенадцати часов. Приступаю к вскрытию. Натали ждёт следующего моего хода. Я толкаю её в грудь и заставляю лечь на стол. — Ноги вместе, труп, — говорю я. — Так точно, док. — Какая же ты лёгкая жертва… Я подставляю к её горлу кончик скальпеля. Кажется, Натали хочет сглотнуть, но уже не может пошевелиться. Я смотрю на её беспомощный, но такой собранный, настороженный вид. И не могу не признать, что меня это возбуждает. Я веду скальпелем по трахее и ниже, в ямочку между ключицами. Дальше вести смысла нет — я встречаюсь с белой майкой, надетой под рубашкой. — Хочешь продолжить? — спрашиваю я. Вопрос кажется риторическим, потому что я уже не остановлюсь, но что-то подсказывает мне, что… нет? Если она скажет «нет»? — Вряд ли трупы могут выбирать. Я только улыбаюсь. И нажимаю на скальпель, резко веду вниз. Раздаётся протяжный звук — это разрывается майка ровно на две части, борется с лезвием, но не может ему не уступить. — Упс, — говорю я. — В процессе аутопсии Y-образный разрез вышел немного рваным. Кожа тяжело поддаётся. Но это мелочи. Я продолжаю. Я кладу свободную левую руку на талию Натали и её ремень. Чтобы мне было удобнее, я резко подтягиваю её к себе. Натали начинает глухо смеяться и поворачивает голову набок. — Кажется, труп издаёт первые звуки. Должно быть, это газы, передвигающиеся внутри. Делаю вывод, что разложение уже началось, а это значит… Я наклоняюсь к Натали. — Что труп перед этим находился в очень тёплом помещении. В очень-очень тёплом. Она смеётся ещё громче. Всё её тело содрогается от хохота, и я прижимаюсь губами к её ключицам, выглядывающим из-под порванной майки. Натали резко прекращает смеяться. — Приступаю к обследованию органокомплекса. Внешний вид органов пищеварительной системы… Хм, выглядит неплохо. Потом я опускаюсь всё ниже. К её проступающим через кожу рёбрам прямо посередине груди, животу, пупку. — Так странно, — говорю я и озвучиваю вслух свои наблюдения: — Труп больше не издаёт звуков. Газы кончились. Мои слова опять смешат Натали. Ей нравится слово «газы» или что? Я отрываюсь на минуту, наклоняясь над её ухом и шепчу: — С тобой я скоро забуду свой родной язык. Столько говорить на французском… — А какой твой родной язык? Я качаю головой. — Ты знаешь. — Ты из Англии, — вздыхает Натали. — Лондон, да? У тебя есть этот акцент, как будто… — Это тебе кто-то сказал. Ты не можешь такого знать. — Ну конечно. Я ведь английский не настолько хорошо знаю… — Кто это тебе сказал? — допытываюсь я и невольно крепче зажимаю скальпель в руках по направлению к её горлу. — Друг. Я… я записывала твои разговоры с Сорокой. Он пришёл из того же города, что и ты. Так вот, мой друг хорошо разбирается в языках. — Какие хорошие у тебя друзья, — говорю я. — Ты злишься на меня за это? — Натали даже звучит виновато в этот момент. — Нет. Я злюсь на себя. Я правда злюсь — злюсь из-за того, что так легко позволила себя провести. И ей, и этому её другу… — Я думала, я могу тебе доверять. Натали долго и внимательно всматривается в моё лицо. Я чувствую её холодную руку на своей щеке. — Ты всегда можешь мне доверять. Я думаю о нашей первой встрече, в которой было больше вопросов, чем ответов. Больше противоречий, чем настоящей, простой правды. Я пытаюсь понять, как это всё могло привести именно к такому завершению — таким словам и понятиям. Доверие? Преданность? Как убийства, как жестокость могли сделать это с ней — заставить поверить мне? — Ты теперь — это всё, что у меня есть, — продолжает Натали. — Если ты когда-то захочешь иметь что-то ещё, — говорю я ей в ответ, даже не раздумывая, — ты меня потеряешь. Я, скорее всего, убью тебя и того, кто встанет на моём пути. Я не вспомню тогда то, что нас с тобой когда-то связывало. — И не надо. — Натали касается моей руки с скальпелем и обхватывает его. — Отдай мне это. — А между нами что-то есть? — Я разжимаю пальцы. — Скажи, я не понимаю. — Почему ты так думаешь? — Потому что мне все так… говорят? — Ты — это не все. Ты особенная. Так скажи мне сама. Что ты думаешь? Я боюсь разочаровать её своими словами. Я боюсь ей говорить слова «не знаю». Я не готова говорить это сейчас. Я ни к чему ещё не готова… Натали отпускает скальпель, и тот звенит, ударяясь о кафель на полу. Я понимаю, что она ждёт какого-то признания, волшебных слов, которые могут замять паузу. И это тот самый случай, когда я именно мне приходится чувствовать себя беспомощной, растерянной… Она никогда не боялась меня. Страх был от неизвестности… Не во мне дело, совсем нет. Натали кладёт руку мне на затылок. — Этот вопрос не требует ответа, Никита. Мне не надо ничего доказывать. — Ладно, — соглашаюсь я. — Но я ведь должна делать то, что хочу? — А чего ты хочешь? Наверное, это прямой призыв к тому, чтобы что-то делать, потому что как можно бездействовать, если всё то, что у тебя есть… это нельзя потерять. Я отпускаю Натали, и она выпрямляется, садится. Я сижу рядом с ней, спустив ноги с бортика, который больно упирается под колени. Что-то тяжелое не отпускает меня, что-то не даёт мне двигаться легко, как прежде. Уверенно. Так, как я делаю это всегда: душу, режу, подстраиваю самоубийства, подсыпаю яд, избиваю, связываю и развязываю. Натали берёт рукав расстёгнутой рубашки и снимает её с себя. Майка под ней падает следом, потому что не может больше держаться. Её руки опять опускаются на меня и удерживают в объятиях, и я благодарна им, кажется, за это, потому что контроль себя даётся мне труднее, чем чужой. — Ты правда хочешь остаться здесь? — спрашиваю я у неё, заглядываю в глаза Натали. И мне невольно становится спокойно. Знакомые, но всё-таки чужие запахи отступают. И холод больше не выламывает кости наружу. — Я хочу остаться с тобой, — говорит Натали, но на самом деле не отвечает мне. А я только удивляюсь этому… Она целует меня, и даже эта тяжесть проходит, будто её никогда и не было. Я знаю теперь, что делаю. Значит ли это, что она будет со мной где угодно? Что она останется в любом месте ради меня?