Никита́

В этот день Сорока ведёт себя очень тихо. Не то что бы он всегда кричит на меня, бьёт посуду, бросает вещи или… словом, нет, Сорока совсем не такой. Он может не повышать голос и даже молчать, но при этом ты уверен в том, что он где-то рядом, незримо принимает участие в твоей жизни и даже руководит тобой. А здесь, несмотря на то, что я всегда с Натали, — даже наедине, что считается теперь непозволительной роскошью, — мне пусто и тихо без него. Под вечер я захожу на половину Сороки и устраиваюсь там по-свойски. Сажусь на краешек его стола, улыбаюсь. — Как дела, приятель? Сорока поднимает голову и молчит. — Заболел, что ли? — Утром пришло твоё новое задание. — Уже? — Я довольно скалю зубы. — Ты накопал нужную информацию? — Там и искать ничего не надо… — В смысле? — Я хмурюсь и пододвигаюсь к Сороке. — Покажи. Он и показывает. Открывает почту, нажимает на первое же письмо. Я читаю не заголовок, а только рассматриваю фотографию. Вот оно что… — Раймундо, — говорю я. — Раймундо, — кивает Сорока. Мы понимаем друг друга без слов. Мне становится понятно, почему Сорока не хотел со мной говорить. Мы оба хорошо знали Раймундо. Когда-то он жил с нами вместе, в первое время, в Марселе. Пару месяцев, не больше, но этих месяцев хватило, чтобы уж точно никогда о нём не забыть. Сорока знал его дольше. Наверное, Раймундо был его другом. Сложно забыть такого человека. У Раймундо была спинальная мышечная атрофия, и использование слова «был» не означало, что он от этого когда-то излечился. Наоборот, первые признаки болезни проявились, когда ему было шестнадцать лет. И только стали прогрессировать. «Лет к сорока буду овощем, — напоминал мне много раз Раймундо. — Нужно отрываться по полной, как думаешь?» Я так тоже считала. Сначала у него стала проявляться слабость в ногах. Он то терял равновесие, то хромал. Потом ему заметно тяжело стало ходить. Когда я Раймундо узнала, он уже не передвигался самостоятельно, всегда был в инвалидном кресле. Но, по его словам, помощь ему не требовалась — ноги ещё иногда поддавались ему, сгибались и разгибались. «Это только пока. Скоро я и руками перестану двигать, застыну в какой-то неприглядной позе и… и…» «Умрёшь?» — с надеждой спрашивала я. Было сложно удержаться от того, чтобы не отпустить в его сторону пару шуток. У Раймундо, наверное, были самые худые руки и ноги, которые я когда-либо видела. Если руки ещё походили на руки, то его ноги, колени и бёдра, прятались в мешковатых джинсах. Вряд ли он выбирал такие специально — сложно было подобрать под его рост и телосложение джинсы подходящего размера. Ботинки у него всегда готовы были вот-вот соскользнуть с узких лодыжек. Порой Раймундо даже не заморачивался — натягивал одни носки. «Я мёрзну», — говорил он. «Всегда». Вряд ли мог согреться человек, который давно был мёртв внутри. И вот мы оба смотрели на его фотографию, формальную, вымученную, словно из школьного альбома, и вспоминали Раймундо, все эти его острые и резкие слова, эту циничность, эту распущенность и гордое одиночество. Его мёртвую сердцевину — его гниющее нутро. Даже я чувствовала это. Даже я видела его, насквозь видела то, каким он был и каким стал. И не могла толком понять: в болезни дело? В людях вокруг него? Жизни? Мы оба смотрели на Раймундо и вспоминали ту кислоту, которую он привычно источал из себя. И отравлял ею окружающих. Вот, каким он был. — Ты убьёшь его? — спрашивает меня Сорока. Я улыбаюсь и одобрительно трясу головой. — А ты что думал, Сорока? Он особенный? Потому что вы с ним дружили когда-то давно? Работали? Что бы там между вами ни было… — Никита… — Он открывает рот. Я захлопываю его. — Ты особенный? — спрашиваю я у него и иду навстречу. Сорока тяжело опускает голову. — Запомни, мой дорогой. — Я отталкиваюсь от стола рукой и выпрямляюсь. — Вы с Раймундо ничто без меня. Вы ничего не стоите. Вы когда-то были нужны, потому что вы были нужны мне. А теперь? Сорока отлично понимает, что я имею в виду. — Скинь мне дополнительную информацию, где он, как. Я схожу к нему в гости. А пока у тебя есть время поболтать с ним до завтра. — До… завтра? Сорока вцепляется вдруг пальцами мне в руку. Я смотрю на них, перевожу взгляд на его бледное лицо и неестественно выпученные испугом глаза. И отдираю от стола руку. Я ухожу по-английски. Прямо так, как меня учили.

***

Есть такое распространённое мнение, что женщине следует иногда опаздывать. Это их непосредственная задача — заставлять ждать, медлить. Но в этот раз я, увы, должна опровергнуть это мнение. Я не могу заставлять смерть ждать. На встречу с ней я всегда прихожу раньше указанного времени. Иначе она просто… развернётся и уйдёт, оставив меня ни с чем? И такое случается. Я не знаю, как я должна чувствовать себя по отношению к Раймундо. Он сам отлично понимал, что этим всё когда-то и должно было закончиться. И я не давала ему никаких ложных надежд или пустых обещаний. Раймундо знал, что этот день настанет. Обещание не встречаться никогда в моём случае — это благословение, настоящий подарок судьбы. Но мы-то с ним в нашу последнюю встречу не попрощались. Не помню только, кто виноват. Раймундо, кажется. Я сижу в кресле долго. В комнате полумрак, солнце уже давно скрылось. Самый ранний вечер, а с окна уже дует холодом. Я всё равно не могу сдвинуться с места. Я думаю. Мысли о том, что с этим человеком я когда-то была знакома, заставляют меня вспоминать, чем же он мне так запомнился. Наверное, тем, что самым главным моим заблуждением было то, что он всегда казался мне уже мёртвым? Ведь было и другое время. Я знаю, оно у всех когда-то было. Машина останавливается на обочине. Откуда-то я уже знаю, кто это. Я стряхиваю с себя оцепенение, подхожу к окну. И в самом деле. В проблеске фонарей я вижу знакомый затылок, инвалидное кресло, которое ни с чем нельзя перепутать. И тут же отхожу. Квартира Раймундо мне чем-то напоминает берлогу Сороки. Именно берлогу, но можно её это называть и гнездом. Изначально было похоже, что она состояла из обычных вещей, кресел, диванов, столиков и тумбочек, которые только уменьшают свободное пространство, но и делают это место теснее, уютнее. Но у Раймундо какие-то вещи пропали из ненадобностью, какие-то просто передвинулись к стенам. Но от этого мало что изменилось: мне всё так же тесно, холодно, неприятно. Я понимаю, почему я должна его убить. В чём его проблема. Сейчас я могу услышать даже лифт, поднимающий его на шестой этаж. Я могу услышать стук колёс, когда они пересекают кабину лифта и выкатываются в коридор. Вот и всё, думаю я. Вот всё и кончено. Должно быть, миру… будет легче после его гибели. Да и Раймундо наверняка обрадуется, узнав, что вот-вот ему придёт конец. Он никогда не боролся за свою жизнь. Зато он боролся за обратное. Одной обузы больше, одной меньше. Что лучше? Я не придумываю новое, я повторяю по памяти слова Раймундо. В коридоре зажигается свет. Я издалека слышу его тихое ворчание. Невольно я улыбаюсь, и эта выражение уже не может сойти с моего лица. Я терпеливо жду, потому что знаю — Раймундо некуда торопиться, он не станет торопиться ради меня. Он вкатывает себя в комнату и останавливается. Темнота не мешает ему. Он сразу чутко осязает изменения здесь. Чужое присутствие. Чтобы не путать его ещё больше, я сама тянусь к лампе и зажигаю её. — Здравствуй, Раймундо. Я чувствую себя скорее хозяином, чем гостем и уж тем более вором, убийцей. Поэтому я говорю ему: — Заходи. Точнее, проезжай. Раймундо не выдаёт себя. Но он всё понимает. Он, чёрт побери, понимает всё даже лучше, чем я. Зачем, откуда это пришло, как долго… Ему больше известно и о нашей организации, ведь он работает на неё гораздо дольше. Раймундо доверены какие-то тайны… Почему же тогда от него решили избавиться? Боятся, что тайны могут всплыть? Или посчитали, что его роль кончилась на этом самом моменте? — А ты всё такая же, — переводит он дух и бормочет мне в ответ. Да, думаю. Всем просто надоело слушать его издёвки. — Стараюсь соответствовать, — развожу я руками в стороны. — Не обманывай себя. — Раймундо кривит губы и устало морщится. Настороженность тает на моих глазах. И вот уже его плечи опускаются, голова тяжело никнет. Кресло с тихим жужжанием движется ко мне навстречу. Я гость, а он хозяин. — Как ты себя чувствуешь? — Я пытаюсь быть вежливой, но на Раймундо это не производит никакого эффекта. — Я ничего не чувствую. — Правда? — Я хмыкаю. — Только одно раздражение. Из-за тебя. — О-о-о, бедняга… — тяну я с наигранной жалостью. — Неужели ты не рад мне? — Возможно, я буду рад, когда увижу тебя в гробу. — Когда мы вместе там с тобой будем лежать, — поправляю я. — Мне не нравится такая компания. Я пожимаю плечами: — Ничего страшного. Мне тоже. Самое главное — это случится очень и очень скоро… Ты знаешь, зачем я здесь? — Я меняю позу и выпрямляюсь в кресле. В бедро мне упирается рукоятка ножа — на всякий случай, если вдруг придётся марать руки. Так-то я намеревалась свернуть ему шею. Может, проломить череп. Хрупкие ли его кости? Мне хочется проверить. — Мне это неинтересно, если ты не принесла коробку маффинов. Лимонных, но только не с клубникой. Ненавижу клубнику. — Раймундо хмурится, цокает языком, сменяя одну эмоцию на другую, но в целом его лицо выражает очевидное недовольство. Инвалидная коляска заскрипела, по-нелепому выкрутила колёса в узком проходе и заехала на мягкий ковер, оставляя за собой полосы. — Раньше ты предпочитал маффинам шоколадные брауни с жидкой начинкой. Вкусы поменялись, а? Я наблюдаю за Раймундо, легко прищурившись. — Это единственное, что поменялось за это время. — Как ты чувствуешь себя, Раймундо? — спрашиваю я неожиданно без интереса. Мне правда не хочется слушать его нытьё, названия всех тех лекарств, что он принимает, всё это. Мне кажется, я как обычно нарываюсь на очередной пренеприятный разговор. Хочется напоследок задеть этого самоуверенного инвалида за живое. Я уверена, проблемы у него были не только с телом и его нервной системой, но и с головой. — Оу, ma chérie, — нарочито фальшиво, с грубым акцентом произнёс Раймундо, выдавливая кривую ухмылку. Он подъезжает к своему рабочему столу, на котором лежат множество бессмысленных вещей, включая портсигар. До синевы тонкие, мертвенно бледные пальцы подцепили одну из сигар, нашарили в груде мусора зажигалку, которая на фоне внушительного портсигара смотрелась бедно и скучно. Дальше Раймундо поступил очень благородно: не предложил даме сигару и закурил сам, с наслаждением выпуская дым. — Моё состояние точно как у детской машинки на радиоуправлении. Дурацкое и бесполезное, а управляет им пухлый богатенький ребенок, своими сраными сальными пальцами тыкая в мою жизнь. Но, хах, как не тебе знать о такой жизни, верно, маленькая сучка Тао? — Ты о моей жизни, я смотрю, осведомлён больше, чем о своей. Мы можем теперь с тобой поговорить откровенно, без утайки. Один пухлый ребёнок перекупил меня у другого. Ничего особенного. — Я подхожу к столу, беру одну сигару и встряхиваю её: немного табака просыпается обратно. Потом пускаю и зажигалку в ход, делаю первую затяжку, сглатываю и выпускаю дым. На моих глазах, кажется, начинают выступать слёзы. — Кстати, о детях. На детских игрушках обычно пишут предупреждения. Маленькие детали могут быть проглочены, что-то попасть в дыхательные пути… А ведь такое и правда случается. Детские игрушки становятся причиной смерти детей. Как ты думаешь, это наш случай? — Если ты угрожаешь мне сейчас, то делай это более остроумно. И я знаю, что ты пришла убить меня, знаю, что такого, как я, уже списали в утиль. Меня не прибирали к себе китайские ручонки. Вся эта компания прогнила насквозь. Она цепляется за кошелёк и использует расходный материал вроде тебя для реализации своего… «мирового» плана. Раймундо был зол, но злость его, как желчь, распространялась не только на меня, но и на мир, жестокий и иронично высокомерный по отношению к не менее высокомерному калеке. Который он так высмеивал. — Мне нужно узнать лишь одно… Неужели Сорока тоже мёртв? Я моргаю и отвечаю, смотря на блестящий плоский бок портсигара: — Да, Сорока мёртв. Было бы иначе, я бы обязательно дала вам возможность пообщаться в последний раз. Мне интересно увидеть реакцию Раймундо на эту новость. Потом дым щиплет мне глаза, и я вспоминаю о сигаре. Закуриваю и задумчиво продолжаю: — Ты такие речи произносишь. Я восхищена. Как жаль, что это вроде, м-м-м… словесной агонии? — Я и в самом деле пытаюсь быть остроумной. Пожимаю плечами: — Не знаю, какой толк угрожать тому, кто уже напуган. Страшно напуган. Неужели мысль о том, чтобы пожить ещё немного, так претит тебе? Раймундо опустил голову, задумался, неаккуратно стряхнул собравшийся пепел и только после этого поднёс сигару к губам, надолго затянувшись. — Жаль. — Это похоже на тихое, но отчётливо горькое слово, застрявшее в сведённом от боли горле. — Жаль, — сказала я и кивнула. — Я рыдала, пока убивала его. — Пошла ты нахуй, — сорвался на рык Раймундо, и он мгновенно вспыхнул злостью, сжимая губы. — Не смей мне лгать, дрянь. Он замахивается. Кажется, в этот раз его рука предназначена для удара, но нет: он только сметает со стола свой бардак, бумажки, ручки, одинокую кружку, горку фантиков и упаковок от таблеток. Он случайно задевает клавиатура, и та, упав на пол, рассыпается на клавиши. Я мгновенно выхожу из образа скорбящей вдовы, фыркаю и говорю: — Это всё, на что ты способен? Ты так собираешься закрывать мне рот — швыряя вещи по комнате? А кто потом будет их поднимать с пола? Ты, что ли? Раймундо не смеётся, когда замахивается вновь. Я уже ожидаю удара, поэтому боль не кажется мне неожиданной и я не застигнута врасплох. Самое главное — сигара всё ещё между моих пальцев. Я стряхиваю пепел, поворачиваюсь обратно к Раймундо и успеваю понаблюдать за тем, как другая его рука спешно лезет под стол и появляется уже с пистолетом. — Ты хоть знаешь, как с этой… Удар под рёбра выбивает из меня воздух, и я прерываюсь на середине предложения. Рука Раймундо не такая сильная, но вот ствол — это весомый аргумент, который решает все споры разом. Я глубоко вздыхаю, проглатываю боль и опускаю глаза на этого несчастного отчаянного калеку. — О нет! Ты ведь поможешь бедному инвалиду? Или убьёшь так же, как и ни в чём не виноватого Сороку? Ты, сучка, пришла ко мне после? Да? Пришла убить меня сразу после него? Вторым? Его дыхание такое же тяжёлое, как и пистолет в дрожащих от ненависти руках. Я знаю, какого труда ему стоит держать его. Это не так просто, как кажется. Тем более для человека с его диагнозом. — Ты всегда была такой, — начал Раймундо. — Никогда не понимала, каково это — любить, дорожить кем-то. Ты сухая, бесчувственная мозоль на человеческом теле, и то более мёртвом, чем моё. Мы перешли на оскорбления. — Красиво. Сравнивать меня с мозолью… Ах, ты такой поэт. — Это точно, — язвит Раймундо. — Как-нибудь прочитаю свой новый сборник «Тупая шлюха, которую я хочу убить». — Уже нет, — грустно вздыхаю я. — Кстати, а как же старый? Ты про него не забыл? Он назывался, кажется… «Тупая шлюха, которую я драл во все дыры, но так и не сумел кончить»? Может, и его заодно прочитаешь? Мне он так понравился. Всегда мечтала повторить. На мгновение взгляд Раймундо стекленеет. — Если я и кончу с тобой, то только на твой труп. Я беззвучно смеюсь и подношу сигару к губам. — Не против? — Не дожидаясь ответа, я наклоняю голову и выдыхаю дым ему в лицо. Мне доставляет удовольствие смотреть на человека, угрожающего моей жизни, сверху вниз. — Ты мне отвратительна, Никита, — произнёс Раймундо таким тоном, словно более очевидной вещи он никогда не говорил. — Ты просто психопатка с уродливыми сиськами. Я никогда не мог поверить, что именно тебя они выбрали убийцей. Ты знаешь, что я входил в состав операции? Я вместе с сотней других людей читал досье, штудировал всякое психиатрическое дерьмо, искал настоящих претендентов на это место… Я всегда был против тебя. Я не знаю, как так случилось, что выбрали именно тебя. Это не должно было произойти. Я закатываю глаза, делаю ещё одну затяжку до того, что у меня в горле начинает отчётливо першить. — Поверить не могу, что у тебя была когда-то настолько значимая роль. Боже мой, Раймундо! — Я пытаюсь ломать комедию, но скоро мне это надоедает. Я вздыхаю и говорю ему уже другим голосом, я почти что возмущаюсь: — Зачем ты достал пистолет? Чего ты хочешь этим добиться? Хочешь мести? Хочешь убить меня в память о твоём любимом, о Сороке? Так давай! Хватит болтать, тряпка! — Иногда я думал, что мне тебя даже жаль. — Да что ты говоришь, — язвлю я. — Ну продолжай жалеть меня дальше. Раймундо качает головой из стороны в сторону. — Ты никогда не поймёшь боли душевной, но… — Палец дёргает по предохранителю, а следом по курку. Громкий выстрел оглушает меня. — Физическую боль ты понимаешь лучше всего. Ему было больно? Он страдал?! Я не успеваю поднести сигару к губам — она падает. Я уже не вижу её полёта, только успеваю пальцами вцепиться в стол. Выстрел выходит сильным, и боль мгновенно отдаёт мне в плечо. Когда темнота перед глазами рассеивается, я стискиваю зубы и смотрю вниз. Мне кажется, вся моя нижняя часть тела уже превратилась в месиво, но я замечаю только набухшую кровью рану на предплечье, почти у самого локтя. Раймундо решил пытать меня таким способом? Я отступаю. — Хочешь поговорить о Сороке? — Я хмыкаю. — О да. Конечно, я не могла оставить его просто так. Жить столько лет с одним человеком и лишиться его в один миг? Ты серьёзно? — Я качаю головой. — Ты плохо знаешь меня тогда. Возможно, ты хочешь узнать, вспоминал ли он о тебе перед смертью? — Раймундо напрягается, сильнее сжимая пистолет в руке, выдавая своё волнение. — Нет, мне неинтересно. Хотя ты в любом случае соврёшь. — Я не буду лгать мертвецу. Зачем? Он не вспоминал тебя. — Я же сказал, что мне неинтересно! — Раймундо срывается вновь и, не ожидая от себя, выстреливает повторно, вслепую, не намереваясь ранить, просто выплеснуть собственную злость. Я резко вдыхаю, и уже не могу выдохнуть, потому что из горла у меня вырывается предательский стон. Меня это начинает раздражать. Я наклоняюсь вперёд, как бы пытаясь защитить себя, и и именно в эту минуту замешательство свободной рукой бью его по запястью. Пистолет летит на пол, и следом за этим я хватаю кресло за подлокотник и с силой толкаю вбок. От этих двух простых манипуляций у меня темнеет в глазах. Переворачивать кресло этого скелета не стоит большого труда. Оно с надрывом гремит, ударяясь об пол. — Ты правда собирался меня прикончить таким образом? Я наступаю на пистолет и носком обуви отправляю его в другой угол комнаты. — Ну что, будем драться голыми руками? Кто кого задушит? А я уже знаю, кто победит. Я придерживаю неподвижную, бессмысленно висящую левую руку, когда опускаюсь на колени рядом с барахтающимся в собственной ловушке Раймундо. — Ты такой слабый, — говорю я ему. — Ты даже не можешь совладать с собственным телом… Чего ты хочешь, Раймундо? Чего ты вообще хотел всем этим добиться? Он смотрит на меня, и его зрачки вращаются, как сумасшедшие, бегают по моему лицу. Раймундо замирает. Я похлопываю его по щеке. Он вырывается и хватает зубами несколько моих пальцев. Зубы сжимаются. Я инстинктивно отдёргиваю руку, а потом начинаю хохотать. Я сую пальцы дальше, нащупываю его язык. Давлю на него и пытаюсь достать дальше. Моя ладонь теперь держит его за нижнюю честь, внутри и снаружи рта. Я делаю одно движение рукой, и его затылок с каким-то надрывным, глухим звуком ударяется об пол. — Вот и всё? — переспрашиваю я. — Всё?! Обслюнявленными пальцами я лезу за пояс. — Передай Сороке пару ласковых слов от меня, — говорю я и приставляю нож к шее. — На том свете. Исполняется твоя мечта. Теперь вы будете вместе… Сладких снов. И один большой жадный рот раскрывается на его шее, который пытается заговорить со мной. Я даю ему и губы, и голос. Но в ответ слышатся только захлёбывающиеся, жалкие звуки. Раймундо смотрит на меня. Смотрит… — Говорят, лицо убийцы отпечатывается в глазах мертвеца, — с ухмылкой продолжаю я. — Моё лицо будет там в самом лучшем виде. Я встаю на подкашивающихся ногах, убираю нож — он мне ещё пригодится. Как и валяющийся на полу пистолет с ещё не полностью разряженной обоймой. Первым делом я проверяю открытую рану на левой руке. Она выглядит устрашающе, но недостаточно плохо, чтобы о ней вообще беспокоиться. Это ведь не моё тело — какая разница. Когда я наклоняюсь, чтобы поднять пистолет, кто-то настойчиво ударяет в входную дверь. Я прислушиваюсь. Это не к Раймундо. Это ко мне. Я бегу обратно в комнату. На столе Раймундо достаточно вещей. Я отбрасываю их все, ищу, чем бы можно воспользоваться. Нахожу телефон и судорожно набираю Сороку. Лишь бы только денег… Да! — Немедленно, — задыхаясь, говорю я и прислушиваюсь к каждому новому взрыву ударов по двери. — Выведи дверь внутри квартиры. Я не могу выйти. И я ранена. — Что? Что случилось? — Сейчас! Сорока, просто сделай как я говорю! Я хватаю какой-то сложенный вчетверо листок. Что на нём написано? «Сороке»? — Тут письмо тебе, — говорю я. — Мне следует его взять? — Возьми. И возьми телефон. С которого ты звонишь. Ты же… закончила? — Когда будет готов лифт? Быстрее, давай. — Я тороплю Сороку. Я оборачиваясь и чуть не запинаюсь об опрокинутое кресло и ногу Раймундо. Мне приходится обратить на него внимание. Его глаза открыты, как и рот. Он уже мёртв, и я могу это сказать наверняка, не проверяя, потому что с двумя вскрытыми сонными артериями никто не выживает. Даже если успеть на помощь вовремя. Я слышу, что дверь уже начинают ломать. — Лифт готов. Я сбрасываю звонок, но беру с тобой только вещи Раймундо, не его дрянной пистолет — у меня уже не хватает одной работающей руки. Красная дверь уже здесь, и я не могу распознать, на месте какой она появилась. У Раймундо не могло быть слишком много дверей в квартире. Я вхожу в лифт. Когда дверь закрывается, я слышу грохот. Я успеваю войти в последний момент.