Никита́

За пару часов до следующего убийства мне приходит кимоно. Я глажу тёмный шёлк и пальцами чувствую переплетение золотых нитей, которые складываются в узоры. Это кимоно больше похоже на очень короткий, но роскошный, приятный на ощупь халатик. Другой такой же свёрток я отдаю Натали. Её кимоно, то есть мой подарок, о котором я не говорила, красного цвета и с другим узором. Мне настолько нравится эта вещь, — обе вещи, надетые на меня и на Натали, — что я отказываюсь брать с собой что-то ещё. «Ты собралась в одном халате щеголять по улицам?» — спрашивает у меня Сорока. Я пожимаю плечами. «Я не смогу сделать переход в том же самом доме. Для этого нужно больше времени и больше ресурсов. Дверь будет за несколько кварталов. Ты не против?» Мне всё равно. Задание до смешного простое, Сорока и так уже сделал всё за меня. Жертва в своей квартире, в одиночестве: мне и нужно, что разрядить ствол или нашпиговать его ножами, как зубочистками. Поэтому мне неинтересно слушать детали. «Просто покажи на карте, где. Ты же понимаешь, это будет недолго». «Выходи из дома аккуратно. Там консьерж, могут быть люди. Охрана. И накинь что-нибудь, ради всего святого». Я поворачиваю голову и переглядываюсь с Натали. Она невольно улыбается, не выдерживает моего взгляда и отворачивается. «Никита, ты слышишь меня? Давай ещё раз повторим всё. Профессор Гарвардского университета, разведён, две дочери. Одна в работает в другом городе, 24 года, Ирма…» «Зачем мне это?» Я встаю и поправляю край задравшегося халатика. «Я буду встречаться с его детьми или что?» «На всякий случай, Никита». «У меня нет случаев. Включай. Не тяни, я уже давно готова». Раньше бы Сорока поспорил со мной. Но сегодня он этого не делает. Он и без того слишком вымотан тем, что случилось с Раймундо. О да, бедный Раймундо… мы все так жалеем, что это произошло. «Оружие?» «Нет, спасибо. И без него обойдусь». Я захожу в кабину лифта. Улыбаюсь Натали. Двери захлопываются и отделяют нас друг от друга, один мир от другого. К которому принадлежу я. Я выхожу и оглядываюсь. За моей спиной балкон. Значит, Сорока всё правильно рассчитал. В комнате выключен свет. Я внимательно прислушиваюсь. Шум воды в трубах. Либо ванна, либо кухня. Я нащупываю лампу, включаю её. Коридор и соседние комнаты также темны и пусты. Значит, ванна. Я двигаюсь туда, откуда я слышу шум воды. А потом замечаю и полоску света — дверь ведь открыта. Старый извращенец, думаю я. Ладно, почему извращенец? Если бы я была одна дома, я бы тоже не стала закрываться. Хотя… Я толкаю дверь плечом. Шум воды почти тут же прекращается. Он был не просто старым извращенцем, но любил и поплескаться с размахом. Мы смотрим друг на друга некоторое время. Он — снизу вверх, высовывая голову и левую руку из воды. Я раздумываю, показать ли ему сиськи или обойтись без этого. Наверное, без. Мне хватает одного шага, чтобы поравняться с ванной. Я наклоняюсь и нажимаю на его лысеющую макушку. Его последний вздох прямо как при одышке. Море волнуется раз… Я сжимаю губы и только больше налегаю телом на барахтающегося мужчину. Вода повсюду: на моём лице, груди, ногах. Даже волосы, кажется, где-то промокли. Через пару минут всё уже совершенно тихо и без единого движения. Я выпрямляюсь и вытираю лоб, оставляя на нём только ещё одну влажную полосу. Сорока будет горд мной: это ведь совсем не убийство, а просто несчастный случай. Задремал, не заметил… хотя я не знаю, возможно ли это — заснуть так, чтобы не заметить, как ты тонешь. Но это ведь частый случай, не так ли? Я заглядываю в зеркало над раковиной и начинаю приводить себя в порядок. Мне некуда особо торопиться. Эта квартира, можно было сказать, полностью в моём распоряжении. До утра точно. На полочке много интересных бутылочек. Не все они принадлежат мужчине, это точно — он бы никогда не стал покупать столько кремов и бальзамов. С ним жила женщина. Жила либо живёт. Я не могу оторваться от них, пока не изучу все. — Знаешь, что, мистер? — Я ставлю последний шампунь на полку. — Мне кажется, тебе надо будет потесниться для дамы. Я даже не предлагаю трупу это сделать — я ставлю его перед фактом. Он слишком тяжёлый для меня, поэтому я сбрасываю кимоно, собираю волосы и с удовольствием опускаю в горячую воду сначала лодыжку, потом ноги целиком… Через минуту я уже довольно греюсь в ванне. Она достаточно широкая, чтобы вместить нас обоих. Да и мне присутствие моей жертвы не доставляет особых неудобств, наоборот. Его голова упирается мне в ступни и поддерживает их. Я действительно задумываюсь о том, чтобы отдохнуть здесь до самого утра. В тишине и спокойствие. Наедине… Это иногда полезно — побыть в одиночестве. Я даже успеваю задремать, когда меня будит жёсткий, дребезжащий звонок в дверь. Упираюсь руками в бортики ванны и смотрю на дверной проём. Дребезжание опять повторяется. Опять и опять. Ладно, решаю я и вылезаю из ванны, тянусь за полотенцем. Будем работать с подручными материалами, либо избавляться от свидетелей голыми руками. Надев кимоно, я прикрываю дверь в ванну, включаю свет в коридоре и со вздохом тянусь к ключам. Когда я вижу, кто стоит на пороге, я не жалею, что сделала это. Мы обе изучаем друг друга, немного подозрительно, немного удивлённо. Много времени проходит, прежде чем девушка открывает рот и тянет долгое растерянное: — Вы… вы… Она точно подыгрывает мне, сразу догадываюсь я. Это был особый, редкий экземпляр. Моё уважение к старикашке сразу поднялось на несколько пунктов выше: вот уж извращенец. Она выглядит как существо из кошмаров и одновременно из самых прекрасных, сладких снов. У неё выразительное лицо, распахнутое пальто и весьма смелое платье. В руке поводок, а на конце поводка — спаниель. Я думаю: кто ещё, кроме как она одна, выгуливает собачку в таком виде? Или она специально готовилась к чему-то, долго собиралась, смотрела на себя в зеркало и пробовала первые соблазнительные улыбки? — Ох! — восклицаю я с приветливой улыбкой, начинаю лихорадочно соображать. — Ты к профессору Гласпеллу? — Точно… — Я вижу её облегчение. — Я Ирма. Здравствуй. Прости, что в таком виде. — Я протягиваю девушке руку в знак приветствия. — Ирма? Ты ведь… Я перехватываю нечто похожее на заговорщическую ухмылку вместо чувственного рукопожатия. Это имя, как ключевое слово, подходит к замку в её сердце, и то охотно впускает меня. — Да, это я. Я дочь профессора. К сожалению, он сейчас не дома и… — Я так рада с тобой наконец-то познакомиться! Я опять теряю драгоценные литры кислорода от общего объёма своих лёгких. Потому что она внезапно бросается ко мне и заключает в объятия. Я стою и не двигаюсь. Я чувствую, как кончики её волос щекочут мою кожу. Я чувствую волоски на её руках. Её щёку. У меня перехватывает дыхание. Я перестаю говорить, потому что не знаю, стоит ли оно того. У неё красивое лицо, волосы тёплого золотистого оттенка завиваются в крупные локоны и падают ей на грудь и на спину. Я пытаюсь охватить её всю разом, эти приоткрытые, манящие губы, пронзительные, прозрачные глаза, через которые, кажется, просвечивает соседняя стена. Я понять не могу, что она делает здесь, на пороге, вместе с каким-то грязным паршивым псом. Разве она не должна уже войти внутрь и взять меня прямо здесь, в коридоре? — Я учусь вместе с Клэр… Меня зовут Кэсси. — Точно! — Я улыбаюсь и ума не могу приложить, кто такая Клэр. — Она рассказывала о тебе! Точно, Кэсси… Если ты к отцу, то его нет дома. Он разве не предупредил тебя? Мама прилетает. Её рейс должны были перенести, но всё, слава богу, наладилось. Её нужно встретить в аэропорту. А я только приехала сама, так что… — Вот и познакомились. Держи. — Она протягивает руку с поводком. Я беру его и недоуменно смотрю на собаку. — Я-то думаю, почему профессор попросил меня сегодня погулять с Мартином… Должно быть, он хотел, но забыл предупредить меня о том, что уезжает в аэропорт. — Всё получилось так внезапно, — объясняю я машинально и наклоняюсь, чтобы почесать паршивого пса. — Мы совсем не ожидали, что она прилетит так рано. Приве-ет, Мартин! Меня воротит от этих больших мокрых глазёнок и влажного носа. «Ты отвратителен», — проговариваю я про себя. Затем я выпрямляюсь и опять смотрю на Кэсси. Я понимаю, что не могу отпустить её. Просто не могу. Я уже не думаю о том, что она практически свидетель, что её обязательно допросят, а она обязательно с лёгкостью составит мой портрет, ну и какая разница? Я забываю даже о болтающемся в ванне трупе. Она нужна мне. Прямо сейчас. Я обязана заполучить её любой ценой. — Ты никуда не торопишься? Заходи, раздевайся. — Я отступаю в сторону. Пока она стягивает с себя пальто, я успеваю скользнуть взглядом по её фигуре и весьма приличной заднице, обтянутой чёрным платьем с блестящими вставками. — Хочешь что-нибудь выпить? — продолжаю я. — Чай, кофе? Возможно, что-нибудь съестное найдётся и в холодильнике… — Что ты захочешь, — говорит Кэсси и поворачивается ко мне лицом. — Но сначала нужно освободить Мартина и налить ему воды. — Точно! Прости, я совсем не соображаю… — Когда ты приехала? — Пару часов назад. Всю ночь не спала, тряслась в поезде… — Тогда, наверное, это мне надо извиниться. — Не стоит, правда! — Я разбираюсь с замочком на ошейнике спаниеля. — Ты же ещё принимала душ? — Только закончила. Это неважно. — Я опять встаю. — Встреча с тобой для меня значит больше, чем отдых. Мы некоторое время смотрим друг на друга. Я ожидаю, что она смутится или отведёт взгляд, но нет. Эта девушка сильнее и умнее, чем мне кажется. Она определённо что-то прячет от меня. Свой характер? Когда я беру первую попавшуюся миску и подставляю её под кран, я чётко знаю, что должна трахнуть Кэсси. Без этого я не могу уйти из дома. Без того, чтобы задушить её руками, пока она будет корчиться подо мной. Я прикусываю губу и ставлю миску, расплёскивая воду, на пол. Спаниель тут ж подбегает и начинает громко чавкать и фыркать. Я незаметно морщусь и отворачиваюсь. Но даже эту псину можно стерпеть рядом с такой сучкой… — Ты пила коньяк? Не против, если я присоединюсь? Я смотрю на Кэсси, а потом на то, что она держит в руках. Профессор, наверное, собирался провести отличный вечер. Я скромно пожимаю плечами, но всё-таки даю ей добро, кивнув. — Наливай. Выпьем за наше знакомство. Кэсси проворно достаёт откуда-то ещё один стакан и ставит на столик рядом. Бутылка опрокидывается, и прозрачные стенки заполняются тёмной янтарной жидкостью. Мне нравится и это. Кэсси садится на краешек диванчика и с готовностью берёт свой стакан. Я присоединяюсь к ней и не могу отказать себе в том, чтобы не закинуть ноги на ногу. Я отлично знаю, насколько коротко моё кимоно. Нам даже обсуждать ничего не надо — всё и так ясно. Я выпиваю в тишине. Чавканье, к счастью, скоро прекращается. Пёс успокоился и умолк. Совсем немного осталось… — Ты надолго приехала? — На две недели. У меня отпуск. Я так долго ждала его… Кажется, я даже знаю, с кем проведу это время. Я улыбаюсь и ставлю опустошённый стакан. — Клэр мечтала об этом, — горит мне Кэсси. — Я знаю. Насколько… Я не успеваю закончить: к нам побегает Мартин, и внимание тут же переключается на него. Кэсси приветливо улыбается и тянется к нему. Я наблюдаю за тем, как сила земного притяжения соблазнительно прибирает остальные пряди к груди. — Я надеюсь, он не доставил тебе никаких проблем, — из одной вежливости говорю я, хотя сама уверена, что тот, конечно, доставил тех ещё неудобств. Эти мелкие щенки были похуже матёрых овчарок. Впрочем, меня жизнь никогда не сводила достаточно близко с ними. Зато она сводила меня с красивыми женщинами. — Да что ты. Он прелесть, даже подружился с моей кошкой. — Вот это правда удивительно! Насколько далеко ты живёшь отсюда? Я молча наблюдаю потом, как Кэсси сама, без подсказки, подливает из пузатой бутылки коньяк. Меня немного мутило от него, но я понимала — столько смелости хватает только мне одной. Как потом оказалось — это была первая моя ошибка. — Не волнуйся, — говорит она. — В нескольких кварталах отсюда. Мы почти соседи. — Совпадение. — Я ухмыляюсь. — Да и дома меня никто не ждёт, так что… — Я беру её стакан. — Некуда спешить. — Ты права. Некуда. Коньяк опять обжигает мне язык и нёбо. Я глотаю всё и терплю. Мне не хочется останавливаться. Её взгляд становится таким отстранённым, затуманенным. Кэсси запрокидывает раз голову, чтобы стряхнуть волосы с глаз, и я вижу её неровную трахею, извилистые пути вен и даже их пересечения. Она кажется мне всё более и более желанной. Мне необходимо позабавиться напоследок. Так всегда бывает: какая-то мысль вдруг западет мне в голову, и я уже не могу от неё избавиться. Нужно делать то, что хочется. Потакать своим желаниям. А потом мы случайно путаем стаканы. — Да посмотри же, — говорит Кэсси. — На стекле следы помады. Это от меня. Я наклоняюсь, чтобы разглядеть получше, хотя и так уверена, что там ничего нет. Кэсси тоже приближает ко мне своё лицо. Я не обращаю внимание, и вместо этого опускаю руку на диван, а потом прикасаюсь к её колену. Я устремляю взгляд в эти льдистые, холодные глаза, прозрачные, как вода в ванне, в которой безвольно плавает и ударяется о бортики голое, истёртое временем тело профессора… Её глаза прозрачны и чисты, как эта вода… — Ты мне так нравишься, — произношу я через силу, и теперь эти глаза сами принадлежат мне. Когда я начинаю поглаживать её колено с внутренней стороны бедра, заходя за линию платья, она сама тянется к моим губам. Я принимаю этот горький поцелуй с благоговением. Её рука опускается на мою. Я понимаю этот жест и иду дальше. Я легонько тру пальцем место между её ног, одновременно просовываю язык между зубами. Она поддаётся. Влажное пространство её рта увлекает меня. Потом и палец проваливается куда-то, даже через колготки и её нижнее бельё. — Ты мне нравишься больше своей сестры, — дышит она мне в рот. Я подхватываю её дыхание и улыбаюсь. — Вы с моей сестрой занимались тем же? — Не совсем, — говорит Кэсси. — Её приходилось долго уговаривать… Я хочу сказать: да, я знаю, я тоже долго уговариваю свою сестру, но это уже было лишним. Совсем не к месту. Я закрываю глаза и кладу одну ладонь на её грудь. Она так легко и просто мне поддаётся… Я хочу уже расстегнуть платье, снять с неё всю одежду, но Кэсси оказывается проворнее. Она тянет за поясок, и тот развязывается. Кимоно мягко стекает на диван. — Ложись, — говорит Кэсси. — А если я не соглашусь? Ты будешь меня уговаривать? Она не уговаривает. Она валит меня на диван. Я жду этого. Разве что не сопротивляюсь, когда она раздвигает мне ноги. Напротив: я уже и не помню, когда в последний раз испытывала оргазм, да ещё и так, без игр, объяснений, сказок и секретов… — Подожди секунду, — шумно дышит Кэсси. Она выпрямляется и берёт в руки бутылку. Я наблюдаю за ней и только успеваю бросить: — Хочешь… — Да, хочу. Я почти успеваю отреагировать. Кэсси ударяет бутылкой о край стола. Я вздрагиваю и напрягаюсь. Мои ноги держат её за талию мёртвой хваткой. Я уже понимаю, кому предназначается острое горлышко с осколками, и давлю что есть сил на неё. Но это ещё не победа. Она падает на пол, но всё равно уверенно двигается, распарывая мне кожу на руке. Кровь не брызжет, как это бывает обычно. Просто на какой-то миг — мы не ждём, пока он пройдёт — края глубокой раны остаются бледно-розовыми. А потом они начинают заполняться кровью. Я лишь молю, чтобы не было разрезано сухожилие, иначе моя рука годится только для свалки. По крайней мере, у меня есть правая. Я собираю пальцы в кулак и бью Кэсси в нос. Ещё раз. Она слепо тычет в меня осколками. Боль невыносимая, но как-то ведь я её выношу. Левая и правда болтается, я совсем не чувствую кисть. Мне приходится прикладывать к силе раненой руки вес всего тела, выворачивая запястье Кэсси. Её ноги болтаются позади и пытаются достать меня, но не могут. Мне максимально удобно сидеть на её груди, зажимая голову коленями. А когда мне наконец удаётся закончить с запястьем, я ударом кулака вбиваю горлышко ей в шею. То скользит и едва ли царапает кожу. Это не главное. Ведь теперь горлышко у меня. Я примериваюсь и без сожаления начинаю уродовать её лицо ритмичными ударами. В щёку, в глазницу. В подбородок. Убивать её сложнее, чем кажется. Хотя ещё сначала я не собиралась этого делать. Кэсси замирает. Я, кажется, слышу её дыхание. Но это ненадолго: я надеюсь, что болевой шок сделает своё дело. Я разжимаю онемевшие пальцы и роняю горлышко. Это был сигнал для Кэсси. Сигнал, что я всё, и теперь она может делать свой выпад. Я скорее чувствую, как что-то острое входит мне в бок, чем различаю настоящую боль, — она приходит позже. Нет, Кэсси ещё не потеряла сознание и не откинулась от ран. Кэсси собралась бороться до конца. Я оглушаю её ещё одним ударом. Когда её глаза закатываются, я пальцем нащупываю застрявший рядом с ребром кусочек стекла. Вцепляюсь в него и тяну. С губ вырывается проклятье — персональное, для Кэсси. — Сучка, — плюнула я ей в лицо. Не в прямом смысле, конечно. Тем не менее, пара капелек её крови слетели обратно. Осколком, которым она ткнула в меня, я разрисовываю её шею смертельным шрамом, которому уже не суждено затянуться. Кровь выходит лениво, стекает по груди за вырез платья. С этой девчонкой покончено. Я вздыхаю сипло, с сожалением: опять никакого секса, всё как всегда… Подниматься трудно, но я справляюсь с этим заданием. Надеваю поверх кимоно, морщась от боли. Рука совсем промокла. Я решаю её перетянуть чуть повыше локтя пояском, а кимоно оставить болтаться так. Когда я готова к выходу из квартиры, я уверена: это не просто какая-то взбесившаяся — да с чего бы? — подружка Клэр, Кэти или как там её ещё. Всё было подстроено. Для кого только? Я в прихожей ощупываю карманы её пальто. Заряженный пистолет, найденный там, я забираю с собой. Это было подстроено для меня? — Мартин, — обращаясь я к подбежавшему ко мне псу, — не хочешь объяснить, что тут происходит? В этот момент по подъезду разносится глухой хлопок. Не слишком сильный, но я узнаю его: это выстрел с глушителем. — Твою мать… Я не думаю, что уже безопасно выходить за дверь. Я нахожу чьи-то поношенные тёмные сапоги. Накидываю пальто Кэсси. Поднимаю воротник и смотрю на себя в зеркало. Выглядит максимально странно и убого. Я подумала над тем, чтобы содрать ещё с Кэсси скальп, чтобы использовать его как парик, но это была трудно исполнимая идея, так что я от неё отказалась. Я всё-таки хотела добраться до лифта живой. Где, Сорока, будет чёртова красная дверь? В миле отсюда? Я выхожу на лестничную площадку. Мартин, звеня ошейником, выбегает у меня прямо из-под ног. Я шиплю на него, но это не помогает. Ну и чёрт с тобой, блохастая псина. Если тебя подстрелят, сам будешь виноват. Пистолет я не прячу в карман. Предохранитель снят, рука выпрямлена и почти не дрожит, крепко держит оружие. Выходя из-за поворота к лифту в доме, я от неожиданности стреляю. Какая-то фигура появляется рядом, и я мгновенно реагирую. В коридоре дальше шум. Будто целая толпа мечется там и беснуется, отреагировав на мой выстрел. Я бегом устремляюсь к лифту, ударом ладони вжимаю кнопку. Пуля проносится за спиной. Одна, вторая. Двери распахиваются, и я тут же прилипаю к стене. Я наставляю пистолет к выходу и успеваю подстрелить кого-то прежде, чем створки захлопываются. Я не могу ещё вздохнуть с облегчением: это, чёрт побери, не конец. Кто-то открыл на меня охоту. Настоящую охоту. Я вспоминаю, как меня чуть не угробили в день, когда я покончила с Раймундо. Это должно было меня предостеречь, наверное. Но когда я в последний раз думала своей головой, чтобы опасаться каких-то знаков и придумывать им сокровенный смысл?! Из лифта на первом этаже я тоже выхожу бегом. Тут уже стрелять не в кого: все мертвы, в том числе консьерж. Зато по лестнице уже кто-то за мной гонится. Я сбегаю на улицу. Куда идти теперь? Налево? Направо? Возле двери маячит такси. Из приоткрытого окна вырываются завитки дыма от весьма сильных на запах сигарет. — Красавчик, — зову я и наставляю на окно пистолет. — Не хочешь подвезти? Вижу, хочешь. Весьма молодой парень реагирует быстро. Выбрасывает сигарету, кивает на соседнее сиденье. Я сажусь в машину. — Какой адрес? — Я буду говорить. До конца улицы и налево. — Понял, — качнул парень головой. — Оружие можешь убрать. — Не уберу. — Чем платить будешь? — Натурой, — хмыкнула я. Мы тронулись. Я глянула в зеркало заднего вида и успела заметить только отблеск открываемых дверей здания, из которого я только минутой ранее выбежала. — Не нужна меня твоя натура. — Правда? Ну тогда твоей головой простреленной расплачусь. Я увидел на его губах улыбку. Мне это не понравилось. Для юного таксиста он вёл себя на удивление спокойно. Пока мы ехали, я осматривала салон. Щёлкнула бардачком, проверила его. Проверила парня, похлопав по карманам. — Что ищешь? — спросил он. — Оружие, — ответила я честно. — На заднее сидение загляни. Я не стала от него отворачиваться. — Останавливай машину, — потребовала я. — Нет. — Что? У меня в руках пистолет! Сейчас же останавливай машину! — У меня тоже пистолет, а ещё винтовка в багажнике. Я довезу тебя. — Нет, ты не довезёшь меня. Останови! Машину! — У тебя рукав промок. Это кровь? Я не выдержала и ударила его стволом в висок. Парень на пару секунд потерял контроль, крутанув руль в сторону, но почти тут же, очнувшись, выровнял машину. — Нажми на тормоз, — потребовала я. Вместо этого машина поехала быстрее: он нажал на другую педаль. — Ещё раз — и я врежусь. Я, не глядя, запустила руку на заднее сидение. Там правда было что-то тяжёлое и холодное. Я едва смогла ухватить пистолет пальцами левой раненой руки. Чёртова Кэсси. Чёртов коньяк. Надо было вставить ей это горлышко между ног, разбитой стороной, пока она ещё была жива. — Успокоилась? — Парень быстро глянул на меня. — Теперь направо. — Я ждал тебя, Никита. — Читай молитву. Мне сейчас выходить. Считаю до пяти, а потом я стреляю в твою голову и превращаю тебя в взбитый с молоком омлет. — Ты даже не хочешь узнать, кто я? За стеклом я замечаю, что у дома, который мы проезжаем, неестественно красная, знакомая до чёртиков дверь. Я встряхиваю пистолетом и гляжу в последний раз на паренька. Я хочу наблюдать его смерть. Но не наблюдаю. Мой крик, когда он бьёт меня в раненое предплечье, слышат все соседние дома. Но я не выпускаю пистолет. Дырявлю салон, разбиваю стекло. Машина резко останавливается. Я высовываю ногу и наугад бью куда-то. Парень хватает меня. — Отпусти! — кричу я ему. Я пытаюсь открыть дверь, но не могу — она не поддаётся. Слышу, как сзади нас визжат шины. Я в западне. Это я понимаю быстро и чётко, со всей возможной в данной ситуации ясностью. — Я правда заплачу тебе натурой, — словно сумасшедшая, шепчу я. В ответ мне слышится сдавленный смех. Я наставляю пистолет на источник этого звука и стреляю, боюсь промахнуться и попасть по себе. Но голую ногу что-то брызжет. Боже. Но теперь, кажется, он затих. Я с трудом распрямляюсь, подгибая левую руку, и нажимаю на затвор для всех дверей, который был со стороны водительского сидения. Потом я каблуком отворачиваю ручку, и моя дверь тяжело поддаётся. Быстро бросаю взгляд в зеркало: фары соседней машины светят прямо туда. Они ждут меня. Как и этот малый. Ничего, скоро дождутся. Я ногами выталкиваю тело паренька, сжимая зубы. На глазах выступают слёзы. Не знаю, что сильнее болит. Болит сразу всё тело. Я быстро пересаживаюсь к нему, захлопываю дверь и вжимаю в педаль газа. Опять выстрелы. Куда мне теперь ехать? Прямо так — до самого Марселя, через весь материк? Или, может, Сорока догадается, что я в опасности, и протянет лифт где-нибудь ещё? У меня даже его телефона не было. Чёрт, чёрт. За мной наверняка погоня. Я еду очень быстро и петляю по незнакомым улицам. Пару раз нарушаю правила, ну да это неважно — некому меня будет штрафовать. Да и, скорее всего, некого. Я хотела добраться до своих апартаментов живой, а не в гробу. С трудом верилось со всеми этими ранениями, со скоростью реакций, с погоней, с нереально живыми и мёртвыми людьми одновременно, пытающимися противостоять мне, что это не я, не моё настоящее тело, не моя реальность вообще. А вдруг я могу умереть? И не проснуться в лифте, как обычно? Я готова уже была поверить, что такой ход событий мог бы рассчитать кто-нибудь умный. Тао Ванг, например. Как же я его в этот момент ненавидела. Их всех. Этих проклятых ублюдков. Этих богачей. Когда-то я даже чувствовала симпатию к нему. Когда-то он мне даже нравился. Когда-то я пожалела, не убив его… Когда-то я пыталась его убить, но не смогла довести дело до конца, потому что не могла предугадать всего этого. Как же я была глупа. Как же я всегда была глупа… Это не похоже на меня: я виню себя за собственные ошибки. Обычно это работа других людей. Сороки, например. Натали… Я жмурюсь. Да, Натали это тоже любит. Как я могла о ней забыть. Она будет интересоваться, если я выживу, конечно, как я поработала. А поработала я просто ужасно. Пыталась потрахаться с незнакомой симпатичной шлюхой — дала, словом, слабину. Привыкла, что это случается постоянно, но никто меня не пытается убить или тяжело ранить. Господи. Кто-то заказал мою смерть в этот раз. Я выворачиваю на обочину и останавливаю машину. Я не могу больше ехать. Живот скрутило, и я еле успела толкнуть дверь и нагнуться над дорогой: меня вывернуло наизнанку, меня всю, со всеми жалкими мыслями и мечтами. Я умела мечтать? Мечтать о чём? Только о плохом или даже о хорошем? Я вытерла губы и, скользя на собственной луже блевотины, выбралась из машины. Мир покачнулся, и я чуть не растянулась и не ткнулась в эту лужу лицом. Мне так долго не протянуть. Что, если я и правда умираю? Я зацокала по асфальту каблуками. Музыка выходила сбивчивая, обрывистая. Это я сейчас оборвусь и покачусь вниз по холму. Это была, впрочем, отличная идея. Я спустила ноги в траву и свернула в сторону хилого, тёмного леска. Возможно, там меня найдёт какой-нибудь извращенец, приютит у себя и согреет мой труп в последний раз… Это оказался не лес, а парк в небольшой низине. Я дошла до первой попавшейся дорожки и свернула на неё. Она должна была куда-то вывести меня рано или поздно. Я пошатывалась, но шла. Я повторяла про себя, что это всё иллюзия, я на самом деле здорова. Я сама придумала себе эту боль. И почти поверила в этот бред. Я выбрела на дорогу. Она показалась мне на минуту знакомой, будто я сделала большой круг и вернулась к тому же месту, откуда и пришла. Но это было не так: я увидела напротив магазин. Попросить о помощи? Свалиться там и отключиться — плевать, что будет? Я собралась это сделать. Но не успела. Машина перегородила мне путь. Она должна была поехать дальше, по своим делам, но вместо этого съехала и остановилась рядом. Меня опять кто-то хотел… Я без колебаний вытащила пистолет и спрятала за спину. — Добрый вечер, — услышала я. — Добрый. — Почему вы гуляете так поздно… одна? Я устало вздохнула. — Ты что, коп? — Как вы догадались? — Наверное, по кобуре. По вопросам, которые вы задаёте. И по голосу. У всех у вас, полицейских, такие голоса деловые. — Вы хорошо разбираетесь в людях, леди. — Вы — нет, — парировала я. Дверь в машину опять распахнулись. Я вяло скользнула взглядом по человеку, который оттуда вышел. Это опять происходит — опять со мной… — Послушайте, — сказала я и сделала неловкий шаг назад, обратно в траву. — Я просто ищу клиентов. Я очень устала за ночь. Пожалуйста, позвольте мне уйти. — Какого рода клиентов? — спросил второй мужчина. Он был уже в форме. Прикинуться проституткой — это не очень убедительно, но иногда работает. — Вы меня поняли. Клиентов. Оба мужчины одновременно улыбнулись. Внутри у меня всё похолодело и сжалось, будто бы мой пищевод вновь готовился исторгнуть остатки пищи, смешанной с желчью. Я тоже улыбнулась им: устало и вымученно, должно быть. Совсем не красиво. Потом я слегка качнула плечами, выпрямилась, и пальто распахнулась. Я стояла перед ними почти голая: разве что кимоно ещё лениво развевалось на ветру возле бёдер. Но тоже неубедительно. — Неплохо выглядите, — сказал мужчина-водитель и пошёл ко мне. — Для серийного убийцы. Я почувствовала резкую слабость, в глазах потемнело, и я выставила пистолет, стреляя. Пара пуль, и его заело. Вот и конец. Левой рукой я не могла достать оружие того парня из такси. Да и поздно было. Меня сбили с ног. Голова больно встретилась с куском асфальта. Колено вдруг встряло между моих ног и замерло. Я приоткрыла глаза. Следом мужчина — он улыбался, я видела, будто сумасшедший — двинул коленом вверх. Я открыла рот, завопила, но не услышала крик. По лобку, потом по животу, спине, начала растекаться тупая нестерпимая боль. Потом мне попали и по челюсти. Я скорчилась, поджимая колени. Я забыла, что всё ещё можно бороться — даже в таком состоянии. Мне что-то говорили. Я слышала как сквозь вату. Меня подхватили под руку и потащили к машине. Я вырвалась. Обхватила кого-то непослушными ногами. Бесполезная и болезненная попытка. Я думала — я не сдамся им живой. Пускай уж лучше они прикончат меня тут и не станут никуда везти. Пытать, судить. Какая разница. Я не хочу видеть лицо своего убийцы — это очень глупо и совсем как в кино. Я работаю не так. С меня стянули пальто вместе с прекрасным кимоно. Оно разрывалось прямо над моих ухом — его предсмертные, жалостливые крики я хорошо расслышала, в отличие от остального. Зачем меня раздели? Будут копать могилу прямо тут? Я вспомнила, как похожее, шелковистое, нежное, было надето на Натали. Оно так ей шло… Мне в последнее время даже нравилось подбирать ей одежду, хотя она и сама справлялась с этим не хуже. Ещё я вспомнила, как красиво было снимать это кимоно с неё… Я вспомнила её бешеные, живые глаза. Такие злые на меня, такие смешные. Животные, когда не понимают, что их привязывают, точно так же бесятся и сходят с ума, как Натали, когда пытается как-нибудь извернуться и ударить меня. Я вспоминаю, как она стреляла в меня. Как вбивала в живот нож. Даже это у неё выходило нежно, с заботой… Нет, нет, я точно ничего не додумываю. Так и было. — Никита, — слышу я. Да, меня зовут Никита. — Такая честь, вот так вот находиться здесь… рядом с тобой. Да, это честь. Это всегда будет честью для всех вас. Когда я умру, вы это поймёте. Вы начнёте ценить меня. И то, что я уже совершила. Я помогла этому миру стать лучше. Я очистила его. Я не сумасшедшая. Правда. Поверьте мне. — О тебе ходят легенды. Что ты неуловима, что ты хитра… — И сильна! — Это точно. И красива, конечно. Такая гладенькая, нежная, бархатистая… Погладь мои зубы, думаю я про себя. Они такие нежные. Особенно когда сомкнутся на твоём члене. — Она точно в сознании? — Точно, точно, Фред. Такая женщина ни за что не пропустит наше шоу… В голове моей проносились спутанные мысли, которые наверняка звучали бы очень обидно для двух этих уродов. Но я не могу их, к сожалению, передать и вложить в свой рот. Я перестаю чувствовать своё тело. В нём только где-то теплится моё сознание — маленькая липкая косточка от вишни. — Хочу попробовать, какая ты, Никита, на вкус. Быть может, мне перепадут все твои качества, и я тоже стану легендой… Ты станешь трупом. Мертвецы — вот, кто прославляются. Зубы смыкаются надо мной. Я поверить не могу. Чей-то язык скользит по раненой левой руке, слизывает кровь, попадает в щель раны… На мне будто уже не два, а несколько десятков ртов. Они не только слизывают — они кусают. Они рвут. Они царапают. Я наблюдаю за этим со стороны. Меня окружают несколько машин со включенными фарами. Людей прибавилось. Я узнаю среди них раненого паренька. Он один не принимает участие в моём убийстве: не хочет оттяпать от меня кусок, разорвать. Стать легендой, в конце концов. Среди них всех он нравится мне больше всего. В нём есть что-то… что-то любопытное, что я пытаюсь ухватить и прочитать. Нет, этот мальчик мне не поддаётся. По асфальту текут ручейки крови. Я стою в них. Ступни лёгкие, почти прозрачные. «Держи её!» Странно: магазин изменился. Вывеска над дверью всё та же, а вот дверь — нет. Я вбегаю, проваливаюсь в лифт. Попадаю кулаком по кнопке «reset». Да, сделайте это со мной. Разорвите меня. Съешьте. Оближите асфальт, как собаки. Отсюда стены прозрачные. Они дают мне возможность увидеть всё, что происходит снаружи. Люди мечутся, ищут что-то. Только парень из такси — для него не существует стен и преград — смотрит на меня. Прямо в глаза. Лифт тащит меня наверх. Каждая моя кость ударяется об жёсткий пол. Шум заполняет меня изнутри. Вот, что теперь течёт вместо в моей крови: белый шум, слышимый из радиоприёмника, который не может поймать ни одну волну. Не знаю, сколько времени проходит. Я будто в обмороке. Или коме. Мало ли, открою глаза, а окажется, что я попала в другое время: в будущее, например, будучи старухой двухсот с лишним лет. Всегда этого боялась. Представьте, даже мы, убийцы, чего-то да боимся. Так непривычно — признавать, что я тоже могу ошибаться.

***

Я выхожу из лифта. Как и всегда, все мои чувства возвращаются ко мне постепенно. Сначала зрение, потом обоняние. Пахнет весьма аппетитно. Чем-то жареным. Я держусь за стену и так, с её помощью, добираюсь до кухни. Когда мне возвращается осязание, и я вскрикиваю. Боль, любимая боль. Как я рада, что мы снова вместе. Натали стоит ко мне спиной. Она что-то делает у плиты. Я присматриваюсь: это ведь омлет. Натали готовит омлет. Сорока уже попивает кофе из кружки, читает какую-то толстую книгу. Очередной его фолиант по программированию или что-то в этом роде. В моём мире ничего не поменялось. Всё прежнее. А я? Я той же осталась? — Никита? Я улыбаюсь и киваю. Натали буквально подхватывает меня и держит в руках. — Кимоно, — шепчу я. — На тебе моё кимоно. — Ты очень устала? Мы волновались. Ты так долго в этот раз. — Я же говорил, — подал голос Сорока. — Без приключений никак. Опять гуляла? — Садись. Я уже почти приготовила завтрак. Подожди пару минут. Натали отодвигает стул. Я качаю головой и роняю: — Не надо. Мне нужно набраться последних сил. — Я так счастлива, что с тобой всё в порядке, — тихо сказала я Натали. — Что случилось? Сорока шумно опустил кружку на стол. Следом шлёпнулась его книга. — Сегодня ночью я умерла, — произнесла я с улыбкой. Да, это именно так. Сегодня я умерла. А вы чем занимались? Сорока замер. Не сдвинулся больше с места. Я посмотрела на него вопросительно, подав ему понятный лишь нам знак. Но ничего в ответ. Затем я перевела взгляд на Натали. Я подошла к ней вплотную и обняла лицо своими ладонями — мёртвыми, едва ощущаемыми. — Я так боялась, что с тобой что-нибудь могло случиться. Её глаза большие. Она качает головой и не понимает, о чём я говорю. — Каждый раз, когда я поднимаюсь по лифту, я боюсь, что больше не увижу тебя. Весь дом обыщу — и не найду. Я буду ждать тебя, но ты не придёшь. Я боюсь, что что-то может случиться, и я никогда уже не доберусь до лифта, чтобы вернуться к тебе. — О чём ты? Я никогда не оставлю тебя, Никита. Но я не о том. — Перед тем, как умереть сегодня, я думала о тебе. И вспоминала время, когда ты ещё пыталась меня поймать… Это было прекрасное время. Хочу, чтобы ты это знала. Я с тобой чувствовала… Нет. — Я сглотнула. — Только с тобой я что-то научилась чувствовать. Ты меня научила. Стало вдруг так тяжело видеть что-либо. Её лицо расплылось. Я моргнула, и несколько крупных слёз скатились по щекам. Видеть от этого лучше я не стала. Я плакала. Я не помню, когда плакала в последний раз. Из груди рвалось что-то, но я держала это. Мне нужно было договорить. — Единственное, чем я дорожу, — это ты. Я выпускаю её. Я прячу лицо в ладонях. Натали обнимает меня, пытается удержать. Мы сползаем на пол вместе. Впервые за столько лет я могу излить кому-то душу — сделать то, к чему я не привыкла. Я могла чувствовать рядом с ней. 30 августа 2019 — 28 января 2020 года