Никита́

Когда это случилось? Когда то, что я строила годами, рухнуло в один час? Чтобы разрушить человеческую жизнь, требуется гораздо меньше времени. Чтобы сломать чью-то судьбу… Нет, это не делается так просто. Я помню, как мы в третий раз смотрели «Вестайдскую историю». Этот фильм — что-то среднее между фильмом, мюзиклом и балетом — совсем не впечатлял меня, если быть честной. В нём не было ничего, что бы могло зацепить меня: избитый сюжет, взятый у Шекспира, обычные и скучные лица героев. Хореография странная, сплошь дёргающиеся конечности и прыжки. Мне ничего не нравилось. Но мне нравилось радовать Натали. Нравилось, когда она улыбается или смеётся. Из-за меня. Смотреть и пересматривать фильмы — наше единственное развлечение по вечерам теперь, когда заданий стало меньше — исходит срок моего договора. Кино — единственное, что иногда может удивить нас или раздосадовать. Нелогичный сюжет? Дыры? К чёрту! Этот труп выглядит нереалистичным? Старьё! Дешёвые приёмы из старых хорров? Мусор! Я учу Натали смеяться и над смертью. Она справится с этим, я всегда это знала. Она сама научила меня чему-то взамен. Мы ведь не только фильмы смотрим: Натали учит меня выходить на пробежку не через лифт. Даже на пробежку — по-настоящему, через обычную входную дверь. Солнце греет меня точно так же, как до этого. Ветер вмешивается в разговоры, люди выглядят точно так же. Отличия никакого нет. Но я будто чувствую себя в опасности: спина всегда подставлена воображаемому врагу. Особенно тогда, когда такая же беззащитная Натали идёт рядом. Никогда бы не подумала, что к чему-то можно привыкнуть настолько. Но я учусь. Я тоже быстро учусь доверять. Не людям — только ей. Натали одна заслужила моего доверия и моей правды. И, немного… Она заслужила, чтобы улыбаться. Когда мюзикл заканчивается, Натали тяжело вздыхает и опускает ноги с дивана. Я, не отрывая взгляда от почерневшего экрана, втягиваю носом воздух и всхлипываю. — Никита? Мышцы моего рта дрожат, когда я пытаюсь улыбнуться. — Ты чего? Ты почему… Я смаргиваю одинокую слезу. — Это так грустно, — говорю я. Натали садится на корточки рядом со мной. Меня умиляет её привычка заботиться обо мне. Будто я действительно так беспомощна, что не могу справиться самостоятельно. Натали ведь сама… совсем как ребёнок. — Расскажи мне, — просит она. — Он опять умер. И Мария… она тоже умрёт. — Но она не… — Я знаю! Она умрёт! Это и так понятно… — Я поднимаю голову и останавливаю взгляд на Натали. Грустно поджимаю нижнюю губу, заставляю работать все мышцы своего лица: лоб, брови, которые сходятся на переносице в задумчивый изогнутый знак. — Да ты же… — Я поймала тебя! Я подскакиваю с дивана и чуть не опрокидываю не ожидавшую этого Натали на пол. — Ты поверила? Ты поверила мне! — Господи… Бога она вспоминает только так — только на французском. Хотя я не уверена, что она верит в его существование. Это одна из её привычек прошлого. Благодаря мне, к слову, её английский стал лучше некуда. Другой язык ей теперь не нужен. — Когда-нибудь, — поучительным голосом говорит мне Натали, успокоившись, — что-то действительно случится. И я тебе не поверю. Я фыркнула. — Это глупо. — Ты о чём? — Если что-то случится, я не буду сидеть и плакать. Я буду что-то делать и пытаться устранить проблему. — А если у тебя не будет такой возможности? — Почему ты спрашиваешь у меня об этом? — Я неопределённо пожимаю плечами. Я не понимаю, о чём говорит Натали. — Я найду проблему и решу её любой ценой. — Ты судишь об этом… так уверенно. — Но это моя… Натали помотала головой, подняла руку и остановила меня на полуслове. Я хотела о многом сказать. О многом известном ей и без того. Если я не буду защищать нас, зачем я нужна? Зачем я нужна такой, рыдающей и размазывающей сопли по дивану? В чём смысл… справляться с проблемами так? — Мне иногда интересно, Никита, — начала Натали медленно, — что ты будешь делать, если со мной что-то случится. И ты ничего не сможешь с этим поделать. Нет, подожди… Кое-что просто не подвластно человеку. Жизнь, например. — Жизнь? С чего бы тебе лишаться её? — Я недоумеваю. Я не лгу, я честно пытаюсь понять её. Но не всегда удаётся. — Если хоть кто-то когда-то посмеет прикоснуться к тебе или хотя бы словом обмолвиться… — Нет, Никита. — Её голос звучит теперь устало. — Я совсем не об этом. Иногда всё случается слишком быстро. — И что ты хочешь от меня услышать? Ты хочешь, чтобы когда ты умерла, я плакала? Да? Натали подходит к стеклянному столику. Она берёт грязную миску и смахивает видимые одной лишь ей крошки прямо туда. Натали научила нас и чистоте. Однако и ей лучше всех удаётся ей следовать. — Мне ничего от тебя не надо. В том-то и дело… Мне просто интересно, как ты себя поведёшь. Я усмехаюсь. — Нет. Нет, ты не можешь умереть. — Мы все рано или поздно умираем. — Нет, Натали, этого не случится. Я не хочу даже… думать об этом. — А я хочу. Я бы хотела узнать. Она уходит, а я остаюсь стоять. Я смотрю перед собой, на то место, где Натали только сейчас была. Первая моя мысль — что-то случилось. Что-то страшное пролегло между нами, прямо сейчас. Натали не могла просто так размышлять о смерти. О своей смерти. Кто-то угрожал ей? У Натали плохое предчувствие? Почему же она тогда промолчала и так странно разорвала разговор? Или стоит посоветоваться с Сорокой… Что бы это могло значить? Вот только я не успела. Не сделала ничего из этого. Я заставляла Натали улыбаться и плакать. Даже плакать — это нравилось мне, нравилось думать о том, что я заставляю чувствовать её настолько сильно. Натали было дано больше, чем мне. И я наслаждалась, замечая этот дар в уголках её губ и глаз, спрятанный в ресницах или в волосах. «Почему тебе так нравится, когда мои волосы короткие?» — спрашивал она у меня не раз, зная ответ. «Может, хватит… сравнивать меня с той героиней из фильма? Я же реальна. И мне надоедает стричь волосы всегда одинаково». «Ладно, — смягчаюсь я. — Но только немного. Только один раз». И так, понемногу, даже у Натали удаётся отвоевать у меня по сантиметру. Сначала пряди завиваются и обвивают мочку её уха. Потом спускаются ниже и уже щекочут шею. Но не меня — они совсем теперь не короткие и неинтересные. Не такими, какими я их… Нет. Я не могу. Натали забирает все свои вещи. Я не понимаю, зачем ей это. Если это временная поездка, временное и вынужденное отсутствие, зачем Натали забирать в Париж всё, что она оттуда привезла? Если её мама нуждается в ней, разве она нуждается в её одежде и ворохе документов? Личных вещах? Я не понимаю. Мне больно наблюдать за тем, как Натали просто… разворовывает нас. Она уродует комнаты. Она будто голыми руками сдирает обои. Страшные пятна на стенах, звёзды и полосы. Но следы — это не страшно. Страшно то, что я ничего не могу с этим поделать. Я не имею права остановить Натали. Она уезжает в Париж. Что-то подсказывает мне, что она не вернётся ни через неделю, ни через две. Предлоги и оправдания всегда найдутся, чтобы сказать мне, что билет в Марсель покупать не надо — у неё ещё есть дела здесь. Что-то покидает меня вместе с Натали. Что-то… важное. Воздух. Звуки. Тепло её тела, даже эти маленькие завивающиеся волоски на затылке… Пускай делает с ними всё, что угодно. Разве в этом дело? Разве дело не всегда было… в ней? — Мне кажется, нам тоже надо будет скоро расстаться. Я не скажу, что навсегда… Я не реагирую на слова Сороки. Мы завтракаем — встречаемся только за завтраком вместе и, иногда, на кухне по вечерам. — Ты с сам собой разговариваешь? Громче. — Пришло письмо сегодня на почту. Помнишь, когда истекает контракт? — В августе… — говорю я с набитым ртом. — Вообще-то через неделю. Первого мая. — А… — Я дожёвываю шоколадный кекс. Раньше мне нравилось баловать себя ими. Теперь я почти не различала вкуса. Вот и оно, да? Полное отупение и безразличие к миру? Это смерть или моя новая жизнь? — Тебе не интересно узнать, что было в письме? Я избегаю произносить это слово. Я не люблю болтать чепухи о тех вещах, что мне смутно понятны. Вот когда узнаю — не заставлю себя ждать. Натали самой было тяжело свыкнуться со мной и с моей жизнью. Со мной — особенно. Ей было очень трудно признаться в первый раз. В другой уже легче. Она сказала: «Мне кажется, я люблю тебя», — когда после утомительно ленивого дня на пляже мы сидели на лежаках уже в сумерках, ожидая кого-то. Ей казалось это, Натали не была до конца уверена. Это правильно. Никогда не стоит совершать опрометчивых решений. Я ждала теперь «Мне кажется, я не люблю тебя больше». — Никита, в письме сказано, чтобы ты собиралась. В среду прибудет бригада, начнут постепенно выносить вещи, аппаратуру. Ты должна взять по минимуму. Остальным тебя обеспечат. Максимум одна сумка и чемодан. — Зачем? — спрашиваю я. — Зачем всё это? — Я ничего не знаю. — Сорока пожимает плечами. — А ты? Что с тобой будет? — Работа, думаю. Обо мне ни слова. Я явно тут не останусь. Всё заберут, оставят только стены и пол. Для других владельцев. — Я не видела его больше… года, да? — Я уныло посмотрела в сторону примостившийся у раковины бутылки с вином. Жалко, что я не закупорила её. Там что-то ещё наверняка оставалось, на трудное утро… — Ты о ком? — Как думаешь, Тао Ванг мёртв? — Ах, это. Если ты переезжаешь, значит, он всё ещё ждёт тебя. Он жив. — Какое… дерьмо. Лучше ему убить меня сразу. Либо я умру сама. От скуки. Уже начинаю… Мне нужно много усилий, чтобы подняться со стула. В последнее время все эти ежедневные обязанности даются мне как никогда тяжко. Я опрокидываю бутылку в бокал: я не ошиблась, здесь чуть ли не половина. — Опять пьёшь, а? Я пожимаю плечами и вливаю в себя яд сразу, не рассыпаясь в извинениях. Потом приставляю краешек бокала ко рту. Думаю. — Слушай, а чего бы ты хотел для себя? Какую работу, может? Или вообще не хочешь работать? После всего этого… — Я обвела взглядом комнату. Сорока меня понял. То, что случилось, не заключалось в одной нашей кухне, совмещённой с громадной столовой. — Что-то тихое. Наверное. — Дом, семья, дети? — Я… не знаю. Я не думал об этом. Ты мой дом, семья и дети. — Я не ребёнок. — Я заглянула внутрь уже опустошённого бокала. Тёмная капелька примостилась на самом донышке, ленивая и вязкая. — Ты даже не представляешь, насколько ты ребёнок. — Получается, ты не хочешь больше работать со мной? С нашей организацией? Чёрт знает, как они себя… — «Альтера», — сказал Сорока. — Я не говорил тебе раньше. Тебе никто этого не говорил. Но теперь, если что, ты всегда знаешь, где меня найти. И куда обратиться. — Спустя столько лет… — Я закатила глаза и усмехнулась. — Ну так что? Не хочешь съездить куда-то? Или поехать со мной? Я могу это устроить. Мне не трудно. Я хочу сделать что-то… важное. Напоследок. — Я подумаю над твоим предложением. Хотя, знаешь… Я перебила Сороку: — Может, разобьём всю посуду в доме? Она же теперь не наша. — Попробуй. Я попробовала. Швырнула бокал. Тот, как и следовало ожидать, разбился. Но я не испытала облегчения. И эта идея тоже быстро наскучила мне. Сорока так и не подумал над предложением. Он не дал мне никакого ответа. Видимо, ему проще было просто существовать в своём течении и дальше. Кто знает, куда оно заведёт его в этот раз. К новой Никите… Или к кому угодно. Меня аж передёрнуло от мысли, что когда-то Сорока может так же, как со мной, сидеть перед самым этим телевизором и показывать очередной фильм. И говорить: «Мой любимый режиссёр — Люк Бессон. У него есть кое-что… Думаю, тебе понравится». Последней нашей ночью я не могла заснуть. Или не хотела. Засыпать стало трудно: мне чего-то недоставало. Просто валяться на подушке и смотреть в потолок — это не то, к чему я привыкла. Я решила и дальше не привыкать. Несмотря на поздний час, Сорока не спал. Но я быстро исправила это недоразумение. Он выключил компьютер, заполз под одеяло, и я прижалась потеснее к нему: его кровать была не такой широкой, как моя, конечно. — Тебе не интересно, почему я здесь? — Ты скучаешь по Натали. — Да… — Я грустно кивнула и натянула одеяло по самый подбородок. — Я буду скучать по тебе. — Ого. Правда? — А ты будешь скучать по мне? — Конечно, Никита. — Это не то, что я хочу услышать. Сорока немного помолчал и повторил: — Я буду скучать по тебе. Утром я собрала и вынесла вещи, как это полагалось. Сорока тоже уже был готов. Все его пожитки почему-то помещались в один рюкзак. Добрая часть моих — одежда, украшения, парфюмерия и косметика, предметы быта, почти весь спортзал — не влезли бы и в один грузовик. Но я к ним не была привязана: пускай делают с этим и потраченными чужими деньгами что угодно. Сорока впустил людей. Они действительно выглядели как бригада каких-то рабочих, собирающихся проводить ремонт. Но я знала, что они представляют из себя нечто большее. Некоторых из них Сорока даже узнал, разговорился. Мы попрощались с ним сухо и быстро. Говорить нам уже было не о чём — всё давно сказано. Машина ждала меня внизу: всё в лучших традициях нашей организации. Даже номер показался мне знакомым. «Альтера», вспомнила я, попробовала это название на языке. С ним трудно было свыкнуться: обычно я давала такие имена, которые стыдно произнести в приличном обществе. Чем страшнее и возмутительнее, тем лучше. — Удачи? — скорее спрашивает, чем утверждает Сорока. — Звони мне, если что. — Конечно. Тебя я могу потерять, а вот ты меня — нет. Сорока улыбнулся. Из машины вышел мужчина. Его лицо было мне незнакомо. Он только взял мои вещи и молча указал рукой на дверь здания. Наверное, это относилось к Сороке, не ко мне. — Monte, — сказал он мне. Я сделала вид, что не расслышала. — Pardon, qu'avez-vous dit? Его зрачки не двигаются, двигается только голова. Он весь сплошной каменный истукан, тупой и медлительный. — Monte dans la voiture. — Et si je défonçais ton cul?* — Я уперла руку в бедро. Мой чемодан пропал в багажнике. Я сомневалась, что мужчина действительно понимал, о чём я говорю. Он не был похож на француза — это точно. Акцент такой грубый, будто вытесанный из дерева. Американец? Англичанин? Да нет, точно не он. Таким образом я пыталась понять, кто он и на кого работает. Язык говорит о многом. Акцент может дать ещё больше информации. В это время мужчина подошёл к задней двери, распахнул её: — Monte? — Monte, monte, — разочарованно согласилась я и сдалась. Он хотя бы не китаец — это радовало меня. Возможно, у меня осталось ещё пару выигрышных дней, прежде чем я встречусь с Тао. Почему меня не обыскали? Им стоило бы это сделать. Или эта процедура ждёт меня ещё впереди? Унизительная и долгая: снять всю одежду, открыть рот, показать нос, уши, раздвинуть ноги… Покашлять, в конце концов. Я сажусь на заднее сидение. Этот мужчина ведёт себя достаточно вежливо, несмотря на то, как я с ним обращалась: нарывалась на конфликт, чтобы посмотреть, насколько далеко это всё может зайти. Помимо него есть ещё и водитель. Мой взгляд остановился на оттопырившейся на боку рубашке. — Подвезти? Я тяжело сглатываю. Рядом есть кто-то ещё. Я не заметила этого пассажира сразу: он забился в самый дальний угол. В ответ ему я предостерегающе скрестила ноги, отодвигаясь к двери. Всегда должно быть место, чтобы отступать. Вот только когда машина трогается, а замок на дверях нарочито щёлкает, выход один — через окно. Бронированное, наверное. Будто бы это когда-то меня останавливало. У меня тоже есть сюрприз. Всегда. И его я прячу гораздо аккуратнее. Не то что эта ваша кобура на поясе. Только убедившись, что всё пока что находится под контролем, я откидываюсь на сидении и разворачиваюсь к пассажиру слева от меня. Он говорит со мной на английском и выглядит весьма молодо. Я постоянно забывала свой возраст, но сейчас хорошо видела: паренёк-то младше меня. Ему с натяжкой можно дать двадцать. Ну, двадцать пять, если не приглядываться. Щуплый, скучный. При желании ему можно дать сколько угодно лет. Однако с каких это пор ко мне посылают… школьников? — Почему мне задают этот вопрос только тогда, когда я сажусь в машину? — Точно. Это и правда странно. — Парень усмехнулся. — Впрочем, мы в равных положениях. Меня тоже никто ещё не предлагал подвезти под угрозой смерти. С пистолетом в руках. — А такое было? — Я удивилась. — Это предположение, от которого невозможно… отказаться? Только если ты не самоубийца. — Я подвёз. Меня попытались убить. Эта история с его уст звучала очень забавно. Она была противоречива. Я бы так точно не сделала. Угрожать, попытаться убить… Парень выглядел совсем обычно. Чего общего между мной и им? Зачем его послали ко мне? Внешность обманчива, я вывела эту формулу для себя много лет назад. Даже среди маленьких детей попадаются те ещё больные ублюдки. — Кто ты такой? — Ты ничего не припоминаешь? — Тебя? Впервые вижу. — Я была уверена в этом. Если я его не запомнила, значит, он не так и важен для моей памяти. — Ты уверен, что когда мы встречались, ты на тот момент уже родился? Парень глухо рассмеялся. — А ты помнишь, что произошло в ту ночь, когда ты умерла? Я хорошо помнила. Я помнила события в деталях. Я часто вспоминала их, пыталась анализировать. И вряд ли могла понять. Но эти мысли я не выдала ему: совсем не изменилась в лице, будто меня спросили про погоду или что-то ещё в этом роде. Я хорошо научилась контролировать себя, насмотревшись на то, как со своими эмоциями и волнением не умеют справляться другие. Я не другая. Я должна быть особенной. — Откуда тебе это известно? Я, кажется, припоминала теперь. Парень в такси. Парень, наблюдающий за тем, как я умираю. Я точно не знала теперь, как он выглядел, но истории сходились. Я прострелила его. Видимо, не насмерть, только ранила, хотя я целилась ему в грудь и должна была попасть куда-то рядом. И вот теперь этот мальчик-таксист со мной на одном сидении. Смеётся, шутит. Он ведь не думает отомстить мне, верно? — Твоя смерть была подстроена. Даже твой помощник не подозревал о ней. Всё должно было быть внезапно. — Неужели спустя два года я наконец узнаю, что тогда случилось? Вау. — Мне становится теперь смешно. — Меньше, чем два года. Но ты права. Ты должна была умереть ещё в квартире. Кейси не просто так была послана к тебе. — Какая… Кейси? — Кейси Фостер. Ты тяжело ранила и искалечила её, она не смогла больше работать. Один из наших агентов. — О… Ну, она сама виновата. — Это уже неважно. Она умерла недавно. — Так… с какой целью это всё было построено? Вы правда хотели меня угробить? Ха. Однако я на удивление живучая, да? — Дело в том, Никита, — начал парень, — что в этом мире всего две модели машины, которой ты пользуешься. И всего два человека имеют к ней доступ. Необходимо было провести кое-какие эксперименты. Посмотреть, что произойдёт с тобой в случае смерти. Как видишь, ничего. Однако существует риск, связанный с твоим здоровьем. Все эти чуть ли не ежедневные путешествия не могли пройти мимо тебя без последствий. — Ну да, ну да, конечно… Наверняка через год я умру от последствий облучения или чего-то такого. — Не исключено. — Ну и что теперь будет со мной? Куда вы меня везёте? — Твои предположения? — Я не для того здесь, чтобы играть в игры, — огрызнулась я. — Я хочу знать, что будет дальше. — Множество тестов, медицинский осмотр. Ты же не падаешь в обморок, когда у тебя берут кровь? — По себе судишь? — Я в упор смотрю на паренька. Тот даже не моргает, однако по его лицу можно с трудом уловить некую тень удовольствия. — Меня постоянно тестируют. Нет проблем. И что потом? — Ты никогда не вела счёт своих жертв? Я фыркаю. Этот парень плохо воспитан и не умеет переводить тему разговора. — Они не жертвы. С чего ты взял? — Чем тебя не устраивает моя формулировка? — Я, конечно, не привыкла судить людей по их поступкам или по чему бы то ни было. Но я всё-таки считаю, что они этого заслужили. Так что… они просто мёртвые. Горка трупов, всего-то. — Ну хорошо. Никогда не пыталась эту горку подсчитать и измерить? — Нет. Это тяжело. Я уже большую часть позабыла. Сколько я на вас работаю? Пять? Десять лет? Правда, не помню. — У нас есть точные цифры. Или как минимум близкие к точным. Мы ведь следим за тобой, Никита. — Ну и сколько? — Тебе же неинтересно. Зачем ты спрашиваешь? Я так и прикусила язык. Грубо. Любопытно, что будет дальше. — А любимое убийство у тебя есть? — продолжал мой школьник допрос. Не настоящий, конечно, куда ему до детектива. Но хоть что-то. — Мне… ничего не нравится. — Только не говори, что и твоя работа тебя не устраивает. — Нет, почему? Она трудная, я не спорю. Но трудности того стоят. Иногда даже сложно предположить, кого встретишь. Каким будет новое испытание, одно интереснее предыдущего. Но любимое… нет? — Я задумалась. У парня ведь был серьёзный интерес, не хотелось его так просто разочаровывать. Хотя если бы он хоть раз побывал на моём месте, он бы точно не стал бы задавать такие опрометчивые вопросы. — Знаешь, есть кое-что. Чем быстрее убьёшь свою цель, тем больше времени остаётся для веселья. Мне нравится веселиться. — И как быстрее всего убить человека? Я приставила палец к губам. — Главное не только быстро, но эффективно и аккуратно. Чисто и аккуратно. Я бы посоветовала тебе удушение. Двух минут хватит вот так вот. — Я режущим движением провела по шее. — Главное не меньше. Может и не сработать. Если человек отключился, то это не значит, что он уже труп. Удобнее всего душить удавками, верёвками, подручными средствами… Можно руками. Но у тебя силёнок не хватит, будь осторожнее. Парень весело и громко хохотнул. В его глазах мелькнуло что-то. Он казался довольным. — Возьму на заметку. — Пользуйся с умом моими профессиональными советами. — У тебя силёнок хватает для такой работы? — Конечно. Хочешь проверить? Водитель задрал подбородок, скользнув взглядом по зеркалу. Видимо, его уже начинали беспокоить наши разговоры. Как хорошо: я думала, он вообще глухой. — Боишься? — продолжаю я гнуть своё. Мне совсем не хочется убивать этого парня — он такой весёлый. Однако что-то он всё время упрямо клонит своё. — Слушай… Покажешь шрамы, которые остались от меня? Улыбка медленно улетучивается с его губ. Ну вот, он уже не весёлый. — Их не осталось. Ты почти не задела меня. — Я и не задела? — Поверхностное повреждение. Ничего серьёзного. — Да кто ты вообще такой? Не хотите представиться, юноша? — Я Август. Ох. А это мерзко. Я поморщилась. — Какого рода отец или мать дадут своему ребёнку такое имя? — Никакого. Я дал. — Ты только что пал в моих глазах, император… Август… Великий? — Просто Август. — Я вижу. Император Просто Август. Не хочешь всё-таки рассказать мне немного больше о моей судьбе? — Она разве волнует тебя? — Мне нужно решить, сбегать ли мне отсюда сейчас или это может подождать до завтра. Ты же понимаешь меня, верно? Машина куда-то свернула. Меня качнуло в сторону к пареньку. Я придержала себя и выровнялась. Август на меня внимательно посмотрел. — Зачем тебе сбегать? — Меня хотят сдать в рабство к одному больному ублюдку. А убивать его невыгодно. Так что я просто не вижу иного выхода. — К больному ублюдку? Кажется, я знаком с таким. — Мои сожаления. Машина остановилась. Я сделала вывод, что мы приехали. Я выглянула в окно. Мы были уже не в центре города, но где-то близко к окраине. С отличным видом на весь Марсель. На Марсель, который просто осточертел мне. Этот город был живописным, но не после… стольких лет. И горы трупов, о которой говорил Август. Она действительно такая большая? Считали ли они только людей, которых они заказывали? Или тех, кого я убивала, ну… целенаправленно или случайно? Не думаю, что возможно подсчитать всех. — Боюсь, сбежать у тебя не получится. Отель пустой. За исключением нескольких номеров с охраной. Он таким останется на всё время, что ты здесь. Ты под наблюдением. Если что, тебя обязательно вернут. Пока ты принадлежишь нам, никакие больные ублюдки тебе не угрожают. — Ты его плохо знаешь, видимо… Водитель, выйдя из машины, открыл мне дверь. Его упакованная в костюм грудь так и приглашала оказаться уже мгновение спустя с торчащим оттуда острым предметом. Это был отличный момент, чтобы и в самом деле исчезнуть. Они не могут быть настолько самоуверенными. Я же исчезну. И меня никто тогда не остановит. — Нет, я действительно имел это в виду. Возможно, твоё пребывание здесь затянется. Возможно, всё ещё изменится. Рано заглядывать наперёд. Ну что, прощай? Я выхожу из машины. Солнце режет меня по глазам. И я оборачиваюсь и говорю: — Adieu, мальчик-таксист.