Никита́

Я смотрела на гору вещей, вываленных из чемодана. У меня не осталось сил: ни складывать их обратно, ни выбрасывать. Куда можно избавиться от такого количества одежды? А оружия? Я вытащила из свёрнутой прозрачной водолазки несколько разделочных ножей. И зачем они мне? Зачем мне опять собираться и ехать куда-то? Я опустила руки. Одежда, вместе с ножами, глухо стукнулась об пол. Я поморщилась и отодвинула эту гору мусора от себя ногой и упала обратно на кровать. Было ли мне интересно, что дальше? Меня уже достаточно унизили. Надо мной посмеялись. Наверное, теперь всё кончено. И, наверное, это уже давно не имело цены для меня. Я не ценила и не понимала этого и раньше. Этот день наступит — зачем же ждать его и бояться? Зачем беспокоиться о том, что всё равно тебя найдёт, сколько бы ты ни прятался? Я жалела только об одном. Что уже не исправить. Противно зазвонил телефон. Я оторвала голову от матраса: у меня их было два, и если это тот самый… Я вскочила, чуть не поскользнувшись на какой-то броской тряпке. Тряпкой ей и оставаться. Это был уродливый телефон с маленькими кнопками, по которым я не попадала пальцами. К тому времени, как я смогла ответить на звонок, я его уже ненавидела. — Ты нашёл? Голос в динамике противно заскрипел. Я не поняла ответ. — Что? Говори громче! — Да, у меня есть кое-что для тебя. — Почему ты говоришь загадками? Что именно? — Ты уверена, что хочешь этого? Я серьёзно. Мне не доставляет никакого удовольствия… Я отняла телефон от уха. Мне послышался какой-то глухой удар за стеной. Могли ли за мной подслушивать? Тогда это время научиться мне говорить потише. Я шмыгнула в ванну и прикрыла дверь. — А мне не нравится угадывать, что ты там имеешь в виду! — Никита, послушай… — Нет, это ты послушай. — Я развернулась к зеркалу. — Мне нужно поговорить с ней! Она не отвечает третью неделю, ты… ты вообще понимаешь? А вдруг с ней что-то случилось? — Ты и волнуешься за кого-то? Если и случилось, что ты будешь делать тогда? — Ты понимаешь, о чём говоришь?! Сорока! — Я озлобленно пнула ногой стену. — Ты знаешь больше всех. Раз знаешь, говори, что у тебя есть. Протяжный вздох. Я нервно кусаю губы и жду, пока Сорока соберётся с силами. — Записывай. Если что, я этого тебе не говорил. Мы с тобой вообще не разговаривали. — Да-да. У тебя есть брат-близнец, которого зовут Воробей, я нашла его… — Ты готова? — Подожди. — Я быстро оглядела ванну. Каковы шансы того, что вдруг удивительным образом обнаружу тут ручку и бумагу? Полочка была завалена вещами. Я запустила пальцы и вытащила оттуда ножницы, больше похожие на медицинские щипцы, однако… — Давай, говори. Я навела остриё на поверхность зеркала. Конечно, я была готова. Писать можно не только на бумаге, но и на коже. И на стенах. Абсолютно на чём угодно. Привычные способы уже давно были утрачены и забыты для меня. Я вернулась обратно в пещеры к первобытным людям. Сорока продиктовал номер. Французский. Это обнадёживало меня. Натали поменяла номер, но не уехала далеко. Возможно, она сейчас с мамой. Это близкие родственники заставила её оборвать контакты с прошлой жизнью и бежать от неё? Что за бред… — Постарайся быть с ней… помягче. — Ты мне будешь советовать, как вести себя с женщинами? Ты хоть с одной кроме меня общался? — Ты не женщина. И да, хватит переходить на личности. Я тоже волнуюсь за неё. — Ладно. Я поняла. — Как ты там? Я инстинктивно пробежалась взглядом по раковине, по плитке, по пустым универсальным шкафчикам — тысячи и тысячи мелочей. — Не пять звёзд, конечно, но хотя бы три для этого отеля можно наскрести… — Я не о твоей обстановке. Как ты себя чувствуешь? — Почему люди слишком часто стали задавать мне этот вопрос? Я похожа на человека на грани нервного срыва? Похоже, что я могу совершить самоубийство в любой момент? — Твой голос звучит именно так. — Я чувствую, что выпила слишком много шампанского, вот и всё. — Я нашла что сказать, чтобы звучать достаточно возмущённой. — Спиваешься в одиночестве? — Я спиваюсь элегантно. Шампанским за двести евро. Хочу опустошить банковские счета этих уродов, чтобы они пожалели о том, что когда-то выпустили меня на свободу… — Уверен, они жалели не раз. Ты двести евро могла раньше потратить за пару минут. — Мы случайно не работаем на какой-нибудь государственный банк? Это многое объяснило бы. Если деньги кончатся, они всегда могут напечатать их. Нужно спросить у Августа, — сделала я себе заметку на будущее. Сорока почему-то замолчал. — Ты чего? Это правда банк? — Какой… Август? — О, так меня не одну напрягает это имя? Слава богу. — Ты знакома с Августом? — Как оказалось, я была с ним знакома ещё несколько лет назад, на задании. Он кажется смышлёным малым, да? Я уверена, ему доступно больше информации, чем всем нам. — Никита, мне… — Пора? Я тоже так думаю. Мне уезжать завтра утром. До встречи? Голос Сороки звучал грустно, словно в последний раз. — Удачи тебе, Никита. Я поскорее сбросила звонок. Телефон выскользнул из рук и попал в раковину. Я даже не обратила внимание: такая коробка что угодно переживёт. Я в панике запустила пальцы в волосы. В висках так резко и отрывисто пульсировала кровь. Что мне следует делать? Позвонить сейчас? Или лучше написать? Выждать какое-то время? Если бы на свете была единственно верная формула для того, чтобы как-то дать знать ей о себе… Я опять взглянула в зеркало. В нём отражался человек, не готовый ни к какому роду путешествиям. В абсолютном замешательстве и даже ужасе. Я присмотрелась: в ужасе? Мне нужно позвонить ей. Сейчас же. Это не может больше так продолжаться. Я подняла телефон. Несмотря на то, что он был уже мокрым, он всё ещё работал. Мои руки крупно тряслись, пока я набирала номер и не попадала по налепленным на пластик цифрам. Слушая гудки, я умоляла, чтобы они хоть когда-то закончились. На первый звонок никто не ответил. Мог ли Сорока ошибиться? У меня порой создавалось впечатление, что они с Натали вполне могли сговориться за моей спиной — я бы даже не заметила. Я набрала номер Натали во второй раз. В третий я бы уже знала его наизусть, но мне не пришлось его больше брать. Её голос был всё ещё так хорошо узнаваем, сквозь помехи, с ангиной, усталый или весёлый. Он всё ещё был её голосом. Я задохнулась, услышав её «алло». И мне было трудно сказать ей что-либо. Я даже не знала, что. Я не знала, зачем я звоню ей. Вернуть её? Просто дозвонившись? — Добрый вечер, — говорю я по-французски и совсем не соображаю. — Вас беспокоят из международной курьерской службы «La Poste»… Перед тем, как перейти к деталям доставки, не могли бы вы подтвердить ваш адрес и..? — Прекрати это. Я сделала глубокий вдох: — Прости. На миг, пока Натали молчала, мне показалось, что она уже не молчит — это динамик телефона пуст и безжизнен. Я опережаю её и честно говорю: — Это было первое, что пришло мне в голову. Я не имела это в виду… просто… Я, держась за край раковины, сползла на пол и поджала ноги. — Поговори со мной. — Я не хочу с тобой разговаривать. Ты это ещё не поняла? — Ты не объяснила, почему. Это… это неправильно. — Я пыталась объяснить: — Просто исчезать, без объяснений? — А это нормально — преследовать меня? — Я не преследую! — Хватит оправдываться, Никита! Ты умудрилась написать мне уже с нескольких телефонов и с нескольких разных аккаунтов. Когда я получаю уведомления от своих родных, я уже не верю, что это они. Мне звонят в дверь, и я боюсь открывать, потому что это можешь быть ты. Я не могу даже посреди ночи выйти из комнаты. Я чувствую себя… ненадёжно. Я не знаю, где в этом мире есть место, чтобы укрыться от тебя. Оно вообще существует? Я зажмурилась. В горле что-то сжалось, и я долго не могла выдавить слово — я не могла дышать. — Тебе страшно? Тебе… до сих пор? — А почему мне не должно быть страшно? — Тебе было страшно и раньше. Но я думала… — Господи! Если бы только в этом было дело! — А в чём тогда? — прошептала я. — Ты можешь мне объяснить, что не так? — Я просто хочу побыть одна. Я не хочу ничего из этого в своей жизни. Я не хочу думать постоянно… о своей или твоей смерти. Мне хватило этого. — Я не хочу быть одна. Это была последняя надежда. Последнее, что я могла сказать ей. Но моя попытка провалилась. — Ты хотя бы можешь быть уверена в завтрашнем дне? Что будет завтра с тобой, ты знаешь? — Я не знаю даже, где я сейчас… — Вот именно! Ты ничего не знаешь. Ты только хочешь, чтобы люди, как вещи, всегда были с тобой, были под рукой. Если что, их можно склеить, верно? Засунуть на дно чемодана? Потерять где-нибудь, а потом вновь найти? — Ты не вещь для меня. — Я сжала телефон. Она не может говорить так. Даже я не говорю о ней так. Правда ведь? — Это не твои слова, верно, а только то, что я хочу услышать? Или ты так думаешь? Когда ты в последний раз вообще..? — Я услышала, как Натали вздыхает. — С меня хватит. Я не хочу это продолжать. С тобой бесполезно разговаривать. Тебе бесполезно пытаться установить какие-либо границы, правила… Ты же знаешь, что я не хочу этого. Зачем же ты делаешь всё наоборот? — Я не знаю, что мне делать больше. — Продолжать жить. Как раньше. Без мыслей о завтра. Договорились? — Натали… Динамик отзывается не пустотой — он взрывается гудками. Я ничего не понимаю. Я не понимаю, о чём она говорит. Чего она хочет? Неужели так сложно сказать? Дом? Безопасность? Я могу хоть нанять людей, чтобы охранять её и её семью, если это то, что ей нужно! Я пытаюсь подняться. Ведь это всё ещё не то. Я что-то сама не могу увидеть… Что-то ясное, что-то такое простое, что… Моё собственное отражение в зеркале отталкивает меня. Я прикасаюсь к щекам. Я не верю тому, что вижу. Это правда… оно? Из горла вырывается хриплый смешок, и в следующее мгновение я уже не смеюсь. Это странные, непривычные звуки. Это… мои собственные чувства? Всё, что у меня осталось? Слёзы? Мне кажется в этот самый момент, что всю свою жизнь я искала именно это. Чтобы хоть кто-то сказал мне правду в лицо. Натали никогда не утаивала от меня ничего. Она умеет говорить прямо. Только мне почему-то… от этого никак легче? Её правда заставляет меня чувствовать боль? Я не могу поверить. Мне должно быть смешно, но мне уже совсем не смешно. Выцарапанные цифры на зеркале. Я хочу избавиться от этого. Я хочу вырвать эту горечь из самого сердце. Я задыхаюсь. Я всё ещё могу успеть. Что я выберу — замолчать навсегда или продолжать делать то, что мне всегда удавалось делать лучше всех? Притворяться другой? Когда я кричу и бью по зеркалу кулаком, ничего из этого не проходит. Руки заливает кровь. Цифры рассыпаются в бессмысленный пазл. В раковине — тысяча моих отражений. Я уничтожу их все. Я превращу их в пыль. Я не позволю им больше смотреть на меня. Никто не увидит меня такой. Никто. Я клянусь. Даже крошка из зеркала — к крошке больно прикасаться. Полка обрушивается вниз, и по ванной разносится невыносимый дребезг. Я хочу это прекратить. Я жалею о том, что заставила себя проживать это. Мне страшно, что так всегда и будет. Что это не уйдёт от меня. Это навсегда, может, останется во мне. Сжавшееся в судороге горло, карабкающиеся вверх, к глазам, слёзы… Мне так больно. И я не хочу думать ни о чём ещё. И мне становится легче. Я чувствую, как что-то обрывается во мне, когда мою руку, занесённую для очередного удара, перехватывают и заламывают за спину. Я ощущаю чьё-то присутствие. Мне легче, потому что это наконец-то не будет принадлежать одной мне. — Что ты делаешь?! Жёсткие пальцы сцепляются и на левой руке. Не успела я обернуться, как я уже в тисках. Но я не могу остановиться. Я уже не могу заставить себя прекратить это. Только единственной форме чувств я могу позволить выйти из-под контроля. Я делаю это, потому что я узнаю голос, и ярость закипает во мне ещё больше. Это уже не борьба за иллюзии, за надежды, которых мне никто не давал. Это борьба за смерть. Я не могу допустить поражения. Я должна выполнить то, ради чего была создана. Ради своей работы. Я толкаю Тао спиной. Я пытаюсь заставить его упасть, но он крепче, чем кажется. Я кричу и отбиваюсь от него. Его локоть поднимается к моему горлу, будто он хочет меня задушить. Я впиваюсь зубами в его ладонь изо всех сил. Я торжествую, когда он даёт о себе знать опять. Не его равнодушие, не надломанное чувство собственного достоинства. Не его превосходство, которое он создал, выдумал себе. Ему больно. Он злится. Он тоже не любит проигрывать и унижаться перед кем-то ещё. Удар оглушает меня по голове. Он нужен для того, чтобы я хоть на долю секунды потеряла сознание. Но я держусь. Мы оба катимся на пол, на узкое пространство между ванной и открытой дверью. Пальцы шарят по холодной окровавленной плитке. Ну давай же. Давай. — Хватит! Успокойся! Ты можешь… Мне так жалко, что Тао успевает увернуться. Я метила ему в бедренную артерию, которая быстро могла бы обескровить его, но только попала в чёртову штанину. — Ты можешь успокоиться и послушать меня?! Тао опять перехватывает мою руку с зажатой парой ножниц в ней. Я получаю обидную оплеуху, боль от которой уже не доносится меня. Я не уверена, что после того, что произошло, я смогу почувствовать что-либо опять. — Я пришёл чтобы забрать тебя! — Его покрасневшее от напряжение лицо прямо напротив меня. Это я смотрю на него сверху вниз, а не он, как обычно. — Никто не собирается с тобой ничего делать! — Мне не нужны твои тупые обещания, — прошипела я. — Хватит вмешиваться в мою жизнь. Проваливай! Лицо Тао исказила гримаса. Я наставила на него ножницы: — Только попробуй ещё хоть раз тронуть меня. Я всажу это в твою глазницу до самого мозга. Ты думаешь, я пожалею тебя в следующий раз? — А ты думаешь, что мне жалко тебя? Поэтому я готов нянчиться с тобой до конца своей жизни? — Тао помотал головой. — О, как же ты ошибаешься… — Пошёл вон. — Ты не будешь больше так разговаривать со мной. Твоя жизнь в моих руках. Если… — Она не нужна мне. Забирай. — Я уже сделал это. Что случится, если заберу жизнь кого-то ещё? Кого-то очень… важного? — Своей, — я потрясла ножницами, — ты дорожишь больше всех из нас. Хочешь проверить? Я видела, насколько Тао тяжело было не продолжать этот разговор. Он был в бешенстве, хотя ещё минуту назад он пытался… позаботиться обо мне? Успокоить? Он встал и вышел из ванной, прежде сказав: — Собирайся. Поезд в Париж через час. Я посмотрю, что можно сделать с твоими руками. В Париж? Мне послышалось это слово? — Что у тебя лежит там? — Женское барахло, — бросила я, даже не оглянувшись. — Нет. Я вижу, это телефон? Дай мне его сюда. — Что ты сказал? — Я встала на ноги, держась за стену. — Дать тебе… что? Ты серьёзно думаешь, что я буду тебе подчиняться? — Дай телефон. Я схватила его и бросила в Тао, метя в лицо. Он успел закрыть дверь, и тот отскочил, распавшись на несколько частей. Мне нужно было немного перевести дух. Когда я попыталась выйти, дверь встала как вкопанная. — Что за… Что ты сделал?! — Я закричала. — Открой чёртову дверь! Тао! Меня только что заперли. Он вернулся нескоро. К этому моменту мне уже было всё равно. Что бы он ни задумал, это уже ни моё дело. Убийство? Моё убийство? Убийство Натали? Ей-то какое до всего этого дело? Мы долго пробыли в ванной, вынимая осколки и мелкую крошку из ран, а потом промывая их. Они не казались серьёзными, но некоторые из них были глубокими, уродливыми. Мне уже с трудом верилось, что всё это я сделала сама, в одиночку. Я и Тао молчали. Не думаю, что его мысли в тот момент были более содержательными и отличались хоть немного от моих. Костяшки и пальцы он залепил пластырем. Я походила на побитое, перебинтованное животное. В таком виде я вряд ли смогу напугать кого-либо. Или тем более убить. Или что теперь от меня хочет Тао? — Ты плакала? Я промолчала. — Лучше умойся. Твой… макияж. — Я знаю. — Ты соберёшься за пятнадцать минут? — Ладно. Я правда могу собраться и за пять минут, это не так уж и сложно: умыться, переодеться и затолкать все вещи, что я с собой привезла, обратно. В такси Тао давал мне инструкции. Что делать, с кем говорить, куда идти. Я и правда ехала в Париж. В какую-то квартиру, для чего только. Билеты на поезд, паспорт и ключи уже ждали меня. — Ты разве не едешь со мной? Тао покачал головой. — Нет. У меня остались кое-какие дела здесь. Я могу задержаться на день или два. Весь дом в твоём распоряжении, деньги ты найдёшь. — А потом? Что потом, Тао? Мы стояли на перроне. Он был почти пустым, немноголюдным. Да и кому, кроме как нам, была нужда собираться куда-то, ехать, забывать и возвращаться. — Ты заставишь меня прислуживать тебе? Подносить завтрак и всё в этом роде? У тебя вроде были собаки. Я должна буду выгуливать их? Развлекать твоих друзей? И их выгуливать? — Поезд отходит скоро. Мы поговорим с тобой, как только я вернусь. А пока приведи себя в порядок… — Я в порядке! Убить кого-нибудь для тебя? Прямо сейчас? Перерезать каждого, кто находится на вокзале? Что тебе нужно? Тао быстро взглянул на табло. — Иди. У тебя не осталось больше времени. Тао Ванг провожал уходящий состав. Через пару часов Никита будет в Париже, и ему необходимо было убедиться, что за это время ничего не случится и его план не провалится под давлением большего плана. Откуда же он был так уверен, что Никита послушается его и сделает всё так, как следует? Она была достаточно сломлена для того, чтобы прекратить бороться. Разговор в ванной о многом поведал Тао. Ему подвернулась удачная возможность и, на удивление, вовремя. Главное успеть ухватить её, пока Никита ещё не пришла в себя. Пока она не понимает, что Натали нужна для того, чтобы манипулировать ей. Мёртвая Натали никому не выгодна сейчас, если есть живая — в том месте, куда сейчас ехала Никита. Тао только что выиграл немного времени для себя самого и для того, чтобы уладить собственные дела. Никита не так уж и предсказуема. Но лучше ей этого пока не знать. Тао противно общение с местным населением. Несмотря на то, что машина службы такси кажется соответствующей высокому классу, внутри он обнаруживает неопрятного француза с грязным оттенком лица и с отпечатком времени на глазах и возле рта. Язык отказывается подчиняться Тао, — он ненавидит французский, он ненавидит грязь и громкую музыку, когда ему хочется посидеть в тишине, — но ему приходится мириться с этим, скрипя зубами от злости. Он устал сегодня для того, чтобы затевать перепалку с водителем, не понимая при этом и половины, что он пытается ему сказать. Как хорошо, что больше мучиться в этом людном и преступном городе ему не придётся. Они едут долго, почти с одного конца Марселя в другой. За столько времени можно было и задремать, но Тао был слишком напряжён, чтобы хоть на секунду прикрыть глаза и расслабиться. Машину он остановил недалеко от здания, чтобы самому пройтись по улице и войти в дом. То, что он здесь не один, Тао понял сразу. Но это не вызвало у него ни беспокойства, ни страха. Дверь на террасу широко распахнута, хотя он всегда закрывал её. Всё кажется не на своих местах, будто бы каждый предмет в доме переставили. И это тоже то, с чем Тао уже научился жить. — И давно ты здесь? Уже поздно для того, чтобы проветривать помещение, и слишком рано для того, чтобы начинать делать это сейчас, в самом начале мая. Тао прикрывает дверь с террасы движением руки, сдвигая створки, чтобы осталась небольшая щель между ними. — Не особо. Я не скучал, если тебе это интересно. Тао, скрестив руки на груди, не отрывает глаз. Небо чёрное и непроницаемое, и это небо совсем не похоже на небо шумного и бессонного Марселя. Холодная подсветка бассейна, несколько фонариков в зарослях сада и ничего больше, ни огонька. Что-то новое. Наконец этот город замолчал и перестал пытаться завести разговор. Тао не замечает, как к нему приближаются со спины. Но для него не становится неожиданностью, когда чья-то щека, так близко, опускается ему на плечо. — Любуешься пейзажем? — Скорее радуюсь, что больше его уже не увижу. Тао чувствует, как даже сквозь одежду по его телу проходит эхо от глухого и короткого смешка. — А ты по мне скучал? — вдруг слышит он. Это в свою очередь заставляет смеяться Тао. Он разворачивается. — Пытаешься подловить меня на чём-то? — Возможно. А то я часто вспоминал о тебе сегодня. Особенно на последней пресс-конференции. Не думаю, что это преступно, представлять, как ты бы мог скрасить мою скуку, если бы был под столом в это время и занял свой рот… — Голос стих. — Это кровь? Тао быстро взглянул на ворот рубашки, оттянутый двумя осторожными пальцами — с кольцом на одном из них, на указательном. — Дай-ка подумать, откуда она у тебя… Тао потянули к кровати. — Встань тут. Итак, это явно не твоя кровь, ты выглядишь для этого слишком довольным… Хладнокровно зарезал кого-то? Застрелил вплотную? — Ни за что не угадаешь. Это кровь Никиты. У изголовья зажглась лампа. Август сидел перед Тао на незастеленной постели. Его лицо не выражало ничего, кроме пробежавшей на миг смутной недоверчивой тени. Он вопросительно надломил тонкие брови, требуя продолжения. — Если ты хоть что-то сделал с моей… Нет, Тао. А это что? — Август схватил его за ладонь, рывком развернув её к себе тыльной стороной. На ней уже наливался цветом чёткий отпечаток зубов: наверное, завтра здесь уже будет обычный синяк. — Мы немного… — Что — немного? — уже жёстче спросил Август, повысив голос. — Я нашёл её в ванной крушащей всё вокруг. Когда я попытался её успокоить, она напала на меня. — Успокоить? — Август разочарованно вздохнул. — Хоть сейчас ты понимаешь, что этого делать не стоило? — Похоже на то. Но не мог же я просто стоять и смотреть, как она… Её руки очень сильно порезаны. Надо будет обязательно показать её врачу. — Вырвалась на свободу и уже шрамы. Зачем ей это делать? — Я не знаю. — А тебе придётся. — Август оторвал глаза от руки и перевёл на Тао. — Ты теперь несёшь ответственность за неё. Ты должен угадывать её мысли и знать заранее, чего она хочет. Сегодня же ситуация вышла из-под контроля, как я понимаю? Тао сжал зубы. — Первый день, и вы уже оба облажались. — Я знаю. Хватит указывать мне на мои ошибки. Тао хотел было отойти, но Август не позволил ему это сделать. Он схватил его за рубашку и заставил наклониться. — Что же делать, если ты всегда допускаешь одни ошибки? М? Что мне делать? Ещё минуту назад атмосфера между ними была совсем другой. Тао напряжённо вглядывался в лицо Августа. Сердце глухо стучало у него в груди, и он ненавидел себя за это. Пара глаз, в ответ вперившихся в него, были холодными, любопытными. — Хватит пялиться. Поцелуй меня. Тао сделал то, что тот сказал ему сделать. Он никогда не мог и сможет понять, какая сила каждый раз заставляет его делать это, раз за разом. И каждый — наблюдать, как он меняется. И как мышцы его лица наконец-то расслабляются, тают, и на губах Августа проступает улыбка, которую Тао чувствует сам. Но вдруг он будто о чём-то вспоминает. Август лежит под ним, и его глаза странно блестят. — Где ты сейчас? — Лондон. Тао прерывисто вздохнул: — Ты останешься? Август дёргает его за пуговицу. Один раз, второй. — Конечно. Для чего я тогда здесь, если не для этого? И Тао наконец успокаивается.