Никита́

Мы с Вивиан вместе провели самые лучшие выходные. Нас никто не беспокоил, и мы были предоставлены самим себе. Почти двадцать четыре часа из обрывков сна, секса и еды с доставкой прямо в постель. Нельзя выдумать ничего в этом мире приятнее, чем эти три вещи. Но и они мне скоро надоели. Когда Вивиан наконец отпустила меня, взяв для начала обещание, что я скоро вернусь — Аарон должен вернуться ещё через сутки, — у меня было не так много времени, чтобы поставить Тао в известность о том, что происходит, а также подготовить с ним всё для следующего этапа. — Вивиан… совершенно… дикая, — говорю я ему первым делом. — Она буквально держала меня взаперти, не давала ни есть, ни пить. Господи, мы столько трахались, и ей было всё мало… Мне кажется, у меня мозоль на языке. Трудно было удержаться от того, чтобы немного преувеличить действительность. Это доставляло мне особенное удовольствие. Можно говорить жестокую, уродливую по большей части правду, можно лгать сладко, можно лгать неуклюже… А можно немного искажать события. Кто проверит, есть ли у меня мозоль на языке? Кто-нибудь вообще знает, как она выглядит? — Ты всё записала? — спрашивает Тао. — Как я хнычу и умоляю её отпустить меня домой? Или ты… — Я сделала вид, что не понимаю. — И это, конечно. Можно вырезать все её стоны и создать из них целую симфонию. Гениально, да? Вивиан может кричать не только высоко и пискляво, но также брать тона и пониже. Эта идея настолько поражает меня на мгновение, что я загораюсь ею и в самом деле начинаю обдумывать этот план. Однако в Тао оказывается, наоборот, слишком мало этого энтузиазма. Он совершенно не умеет поддерживать людей — только клонит своё. — О чём ещё срочном ты хотела поговорить? Если это все твои новости, то я разочарован. Мне не стоило ради этого срываться с… — Остынь. — Я отвлекаюсь от поглощения баночки с йогуртом — последней выжившей в моём холодильнике. — Помимо того, что я с ней трахалась, я пыталась выбить из неё какое-нибудь откровение. Но ничего не особо вышло. Хотя у меня есть запись, где она говорит, что пользуется Аароном и не любит его. — Что и следовало ожидать, — соглашается Тао. — Осталось только преподнести все эти… — Нет. Ты не понял. Это не всё. Не так скоро. Ты хочешь получить действительно важные сведения? А вдруг Вивиан врёт и на самом деле замышляет что-то совершенно другое? Она много врёт, я заметила. Нам нужно последить за ней. Она не так проста, как кажется. — Последить ещё? Это значит, что ты хочешь с ней провести ещё пару дней вместе? — Без понятия, что у тебя там за грязные мыслишки, — говорю я и морщусь, — но вообще-то я серьёзно. Если ты дашь мне камеру, я могу сделать парочку пикантных видео. Согласись, что это гораздо лучше, чем какофония звуков. Это только первая часть предложения. Вторая — установить прослушку. Аарон живёт с ней почти всё время. Достаточно пары дней. За это время они точно обмолвятся о чём-то важном. — Я давно обдумывал поставить им прослушку… — И в чём проблема? Сомневаешься во мне? Мы с Сорокой одно время только этим и занимались. — Технически это выполнить трудновато. Ты где в это время будешь? Сидеть за забором, ловить сигнал и слушать их? — Найди тех, кто этим займётся. — Я откладываю пустую баночку. — Я знаю, ты хороший мальчик. Ты справишься. И Тао справляется. Ещё бы — это в его интересах, не в моих. Мне же интересно поскорее исчезнуть из жизни Вивиан, прежде запомнившись ей. Я могу представить, как ей будет тяжело и досадно думать о том, что между нами будет, потом, в тюрьме среди сотен толстых неповоротливых крыс, которые выедят её глазами, а потом займутся ею уже серьёзно. Несколько отравленных жертв. Я рассказала Тао и об этом. Вивиан могла лишиться всего по щелчку моих пальцев. А вот Аарон… Не волнуйся, малыш, ты следующий. Час твоей славы скоро настанет. К Вивиан я пребываю загруженная оборудованием. Но ей об этом знать не следует. Камеру я ставлю первым делом, напротив кровати. У меня около ста минут, пока батарея не сядет. Целых сто минут… У меня точно где-нибудь после такого появятся мозоли. «Улыбайся, — говорю я про себя Вивиан и разворачиваю её на кровати так, чтобы её лицо было хорошо видно. — В здании ведётся видеонаблюдение, сохраняй меры предосторожности и не нарушай правила…» Пока мои мысли принадлежали только мне и мне одной, я могу быть честной. Хотя иногда мне удаётся как-то водить за нос и саму себя… Но сейчас это лишнее. Мне ведь правда нравится Вивиан. Когда я в первый раз открыла глаза и ощутила на груди тепло её дыхание, я поняла, как давно не испытывала этого. Если закрыть глаза и немного потеряться во времени, можно и правда подумать, что всё совсем так, как тогда. Раньше. Пока контракт не подошёл к концу и всё не начало бездумно рушиться. Зачем рушиться? Зачем уходить? Одно изменение в жизни не должно становиться причиной других. Мне даже нравится, что Вивиан находит некоторые шрамы на моём теле, — старые ранения, полученные до лифта, — и тогда мне приходится выдумывать убедительные истории и инциденты. Для неё это нечто необычное, для её холёного, мягкого и бархатистого на ощупь тела. Но для меня же естественно, просто и понятно. Без шрамов невозможно жить и бороться за жизнь. Человек без отметин — это фальшивка. Муляж. Тепло её тела. Её походка, её движения. То, как она дышит, как поворачивает голову. Её смех и улыбки — я тоже забываю, что мои собственные должны быть другими, не такими настоящими, потому что они могут выдать меня. Но это всё также нравится мне. И трудно остановиться и бросить её здесь. В первых днях, во всём первом — в первых разах — всегда есть давно уже не новое и не первое желание продлить и растянуть время… До того, что всё опротивит, надоест и наскучит. И это будет чудо, если ничего из этого не произойдёт: если крупная родинка на мочке уха и на соске будут по-прежнему удивлять, если до сих пор мне захочется быть рядом с ней уязвимой, но спокойной, и если мне не захочется заткнуть ей рот, когда она начнёт говорить, причём очень грубо. Даже думать об этом было так… невероятно. И покоя мне не давали слова, которые до этого отваживались произнести лишь несколько человек. Но не один из них не делал это сразу, стоило им только познакомиться со мной. А Вивиан почему сказала. Она сказала: «Я могу… увидеть тебя. Такой, какая ты есть на самом деле». Видит ли она, сколько крови на мне? Знает ли, что я пачкаю её этой кровью? Под утро Вивиан уже крепко спала, напоённая и уставшая. Я много старалась для этого, потому что мне нужно пошуметь в её доме в укромных щёлках и уголках, куда не доберутся ни два голубка, ни домработница, ни разленившаяся муха, влетевшая не в тот дом не за тем. Я заимствую на час халатик Вивиан и беру с собой сумку. Дверь в спальню беззвучно закрывается за мной. Можно немного расслабиться. Я прячу в кармашек уже отработавшую свои сто минут камеру — боже, я что, только что была продюсером, оператором и актрисой порнофильма? — и спускаюсь на первый этаж. Гостиная и кухня — очень важные комнаты. Я роюсь в сумке в поисках микрофонов, но почему-то в руку сам по себе ложится загоревшийся телефон. Я с удивлением смотрю на того, кто звонит мне в такое время. Пора бы занести Натали в контакты. — Если ты сейчас же не ляжешь спать, я лично приеду и уложу тебя, — зло бубню я в телефон на французском. Уложу — в смысле насмерть? Я ловлю себя на этой мысли. Я говорю именно что на французском с Натали. Вивиан не так хороша в нём. Даже если она мирно посапывает в постельке, всякое может случиться — надо быть осторожной. Да и Натали радуется каждый раз, когда я заговариваю с ней на её родном языке. — Помнишь, мы как-то смотрели один фильм вместе… — Ты меня не расслышала? Как ты хочешь, чтобы я зашла — через дверь или через окно? Разбудить твоих родственников или сжалиться над ними? Мне приходится зажимать телефон плечом, так как руки у меня заняты. Я снимаю картины со стен, так как ими обычно прикрывают изъяны на стенах. Мне достаточно одного такого, чтобы поставить прослушку и пойти дальше с чистой совестью. Но за картинами, кажется, чисто. А может… Люстра! Это ещё Вивиан обвиняет меня в старомодности. А кто живёт в доме с люстрой? — Через окно, — отвечает, не думая, Натали. Я даже останавливаюсь от удивления. — Это… приглашение? Я правильно поняла? Натали тихо смеётся. — Слушай, а почему ты не хочешь познакомить меня со своей семьёй? По-моему, сейчас отличное время. Я в Париже, ты в Париже… — Ты убийца, а я бывший агент полиции? — Жертва и хищник. Угадай, кто из нас кто? — шепчу я. — И как ты себе это представляешь? Моя семья и ты? — Придумай мне историю. — Я залезаю на стул, чтобы быть ближе к люстре. Здесь десятки всевозможных отверстий, всё позвякивает и кажется очень хрупким. Но я быстро нахожу место, где спрятать микрофон — люстры вряд ли протирают от пыли. Очень редко, если и протирают. Тем более здесь, в центре комнаты, качество записи будет отличное, где бы Аарон и Вивиан ни говорили. — Если не ошибаюсь, я представлялась… школьной подругой? Твоей маме, да? — С майкой в крови. Точно. — Да ладно, её там было немного. Итак, я школьная подруга из параллели… Мы увиделись с тобой вновь на встрече выпускников недавно… Ты поняла, что на самом деле тайно любила меня все эти годы и столько упустила. И больше мы не расставались. Тебе нравится? — Звучит не очень… убедительно. Я иду в гостиную. Тут есть где разгуляться. И очередная люстра, более шикарная и увесистая, наверное. — Почему? — Это похоже на одну из твоих… ужасных фантазий. — Мои фантазии замечательные. У меня есть вкус. Например, я сегодня придумала создать симфонию из звуков… — Не хочу это слышать. Просто моя мама отлично знает, что я не по… э-э… Это так тяжело произносить здесь. Такое ощущение, что стены подслушивают. — Очень может быть. — Я хмыкаю и гляжу на очередную готовую люстру. Я бы подслушала за Натали, но, боюсь, её жизнь не такая же шумная, как у Вивиан. — Ну так что ты хотела сказать? Прошепчи мне. Только чтобы это было горячо. — У меня никогда не было и не будет отношений с женщинами. О да, расскажи мне об этом ещё, Натали. — Это не горячо. Давай ещё раз. Скажи, что… Подожди. Никогда не было? Не было?! Я забываю, что наверху спит хозяйка этого дома. — Я тебе не говорила? — Ты мне не говорила! Как ты могла о таком скрывать?! Я подхожу к окну и распахиваю его. Я буду кричать на улицу, а не в помещении, где каждый шорох слышится увеличенным в несколько раз. Тем более те люди, которых мне обещал Тао, уже могут всё записывать и прослушивать. — Я не скрывала. Я просто… Ты никогда не спрашивала это? — Знаешь, каким должна была быть наша первая встреча? «Привет, меня зовут Натали, и я девственница». Я тогда тут же бросила бы работу, оружие, свою одежду… — Я не девственница. Боже, не заставляй меня говорить об этом дома. Вдруг мама не спит. Она в соседней комнате. — Я была твоей первой. — Мне трудно остановиться уже повторять это. Мне приносит удовольствие эта фраза. Особенно мне нравилось пытать ею Натали, которая, наверное, краснеет там и уже жалеет о том, что позвонила мне. Позвонила мне, пока я на задании. — О мой бог. Ты обязательно скажешь это своим родственникам. — Что? Нет! Я даже не обещала, что познакомлю вас. Это… большой шаг. И нам нужно лучше продумать твою историю. — Значит, ты всё-таки согласна. — Ох, Никита, я же звонила, чтобы узнать про фильм… — Забудь про фильм. Я хочу поговорить с тобой. — Но я хотела узнать про фильм. Он про шпионку. И убийцу тоже. — Ты знаешь, сколько мы с тобой таких фильмов смотрели? И ты думаешь, я по такому описанию сразу назову тебе его безошибочно? «Ангелы Чарли»? — Нет, нет. Там в главной роли такая актриса… — Анджелина Джоли? Она играла где-то шпионку и убийцу. — Нет, не она. Это фильм в жанре антиутопии. Тебе он не понравился, кажется. Он про будущее, где люди не могут быть больше анонимными, все их данные известные окружающим. — Натали, ты правда сломаешь сейчас мой мозг. Спроси у Сороки. Он кинокритик и на досуге правит странички в википедии. — Он не смотрел с нами. Я вздыхаю и прикрываю окно. Мне хочется есть, и я иду обратно на кухню, чтобы поискать что-нибудь в холодильнике. — Боюсь, я не смогу тебе помочь. Зачем тебе этот фильм? — Хочу посмотреть что-нибудь ещё с той актрисой… — Мне стоит беспокоиться и начинать ревновать? — Нет. Но она показалась мне очень талантливой. — И красивой. — Не могу отрицать. — Что ты там до этого говорила? Что ты не по, не по… — Я передразниваю Натали. — Ох, иди к чёрту. Мне уже не нужна твоя помощь. — Не так быстро! — Я хватаю руками аппетитный ломоть сыра с непроизносимым названием, оставшийся со вчера. Скоро его не будет. — Зачем тебе смотреть в четыре часа утра фильмы с красивыми актрисами? Всё ещё бессонница? — Да, всё ещё она. В одном из отсеков находится зелёная, твёрдая груша в рассыпчатый тёмный горошек. — Ты скучаешь по мне. — Я утверждаю это. Я уверена в том, что говорю. — Я скучаю по всему, что между нами было. От… рутины до ссор. Хотя мы редко ругались, это правда. Зато мы дрались. — И Сорока нас разнимал. — Я улыбаюсь. Мне хорошо от этих воспоминаний. Они стоят того. — И ругал нас. Мне пришлось две недели однажды сидеть дома из-за огромного синяка, который ты мне поставила на лице. Но зато как ты потом извинялась… и не только словами… — Стены подслушивают. — Мои тоже. Я на задании. — Ты работаешь и одновременно… так мирно болтаешь со мной? — Натали удивлена. — Что ты вообще делаешь в четыре часа утра? — Жучки, — коротко поясняю я. — Мне нужно волноваться об этом или даже ревновать? Натали такая догадливая. От неё ничего не ускользнёт. В такие минуты я горжусь ей. — К жучкам? — Я не буду раскрывать ей всех деталей, пока она не будет готова к моей несладкой правде. — Мой совет… Не смотри фильмы, попробуй полежать ещё. Начинай придумывать историю моей жизни, чтобы она звучала убедительно для твоей семьи и достаточно подходила мне. Ты быстро заскучаешь и уснёшь. — Не уверена. Но я попробую. — Ещё один звонок так поздно — я рассказываю всем твой большой секрет. — Ещё одна угроза, и я арестовываю тебя. О каком секрете ты говоришь? — О большом. Ложись спать. Я долго ещё потом улыбаюсь. Мне остался последний микрофон в спальне, самый трудный, и я тоже могу идти спать в тёплые и сладко пахнущие объятия Вивиан. Что бы она ни говорила мне, я не верю ей. И я проверю.

***

Ближе к обеду мы опять расстались. Как-то сама по себе я оставила бесполезные попытки выведать у Вивиан что-то нужное, хоть какие-то тайны. Но я уже видела, что просто так, без усилий, она не сломается. Пока я не приставлю к её горлу её собственный кухонный нож для мяса, Вивиан будет продолжать делать вид, что её голова не занята ничем, кроме как назначенной на август свадьбой и следующим показом коллекции. Хоть в Париже, хоть в Милане — какая мне разница. Пока что я искала, чем бы её ещё можно припереть к стене, если не ножом. Чем-то… не таким явным и откровенно банальным. Мы же ведём с ней изящную партию. Я вышла из её дома, но не стала заказывать такси в центр. Свернув за угол, я прошла несколько кварталов честных и весьма шикарных вилл: пара из домов были совмещёнными, и в них могло жить сразу несколько семей. В одном из дворов я обнаружила фургон и подошла к нему поближе. Надпись гласила, что я только что набрела на одну из машин компании, занимающейся частными грузоперевозками. Хотите уточнить детали? Перезвоните нам по телефону. Тао сказал мне, что это будет машина с брендом одного из супермаркетов. Но раз никаких других здесь не видно, наверное, нужно испытать судьбу. Я подошла к дверям фургона. Открыть их не получилось, и я постучала по стене. Вышел дребезжащий звук, как будто я пинала по улице старую жестянку. Я подождала пять секунд, потом десять. Внутри ни звука. Это меня стало раздражать. — Открывайте! Это полиция! — Я сказала это таким густым басом, насколько было возможно. — Вы припарковались в неположенном месте! Двери наконец заскрежетали и отворились до маленькой щёлки. На меня сначала вылупился большой глаз, прячущийся под густой чёрной бровью, а потом показалось и всё лицо. Тебе нужно бы побриться, приятель. Налысо. — Ты кто? — спрашиваю я его в лицо на французском. Незнакомец прищуривается и наклоняет голову вбок. — А ты кто? — слышу я уже английский. От меня не укрывается и его явный акцент. На нём свитер, который должен был быть рыжим, но где-то выцвел до жёлтых и белых пятен. А ещё его возраст как-то трудно определить из-за гущи чёрной растительности на голове, на щеках и даже на шее. Двадцать? Тридцать? Сорок? Да кто ты такой? Я испытываю облегчение, когда кто-то ещё подходит к нему сзади и тоже начинает разглядывать меня. — Это ты Никита? — Меня так трудно узнать? — Я запрыгиваю на подножку фургона и машу рукой. — Брысь. Дай мне пройти. Взгляд мужчины мутнеет. Он не хочет отступать и всё ещё преграждает мне путь. Я уже начинаю испытывать неприязнь к этому человеку: ни первое впечатление, ни второе не нравятся мне. — Ты меня плохо понял? — В чём дело? — Я теперь могу лучше разглядеть девушку за его спиной. — Откуда мы знаем, что она та, за кого себя выдаёт? — Хочешь узнать меня получше? — спрашиваю я и вталкиваю мужчину внутрь. — Я не привыкла предъявлять документы по первому требованию мусора вроде тебя. В полумраке фургона я вижу, как неестественно искажается его лицо. Не прошло и пяти минут, как кто-то уже нарывается на конфликт со мной. Всем людям обязательно быть такими мерзкими и бесцеремонными? — Успокойтесь. Может, позвоним господину Вангу и спросим у… От смеха у меня даже заболело под ребром. Я опустила сумку на пол и схватилась за стену, чтобы устоять. — К-кому? Господину? Если он заставляет вас называть себя так, то тогда я ваша госпожа. Их лица медленно и задумчиво вытягиваются. Девочка кажется мне достаточно разумной, поэтому я поворачиваюсь к ней: — Правда, если вы хотите поиграть в великих шпионов, позвоните Тао. Вы тратите только наше время. Может, перейдём уже к делу? — Я верю ей. Какая молодец. Я смотрю на наглеца в свитере и вопросительно приподнимаю одну бровь. Он ничего не говорит. Значит, твоё мнение никому и не интересно слушать. — Сколько времени вы уже здесь? — С полуночи где-то. — Девушка захлопывает дверь. Света теперь не так мало: электрический, от компьютеров, и от тонированных стёкол. Зачем фургону, перевозящим всякую мебель, например, тонированные стёкла? Это уже большое упущение. — Мы поймали твой сигнал где-то в четыре утра. — Все четыре микрофона? — Да, всё хорошо. — Уже много чего интригующего услышали, — мямлит мужчина и присаживается рядом с одним из мониторов. Он имеет в виду разговор с Натали? Или утренний обмен комплиментами с Вивиан? Или то, как мы с ней обсуждали стиль одного из её коллег? Это всё интересно послушать. — Ты здесь не для того, чтобы наслаждаться своими давними влажными фантазиями, — говорю я. Этим заниматься можно только мне. — Как вас зовут? — Я Лола. Это Джехан. Лола идеальна для выполнения такого рода работы. Сговорчивая и дружелюбная. Хорошо разбирается во всём, что мы делаем. А этот… Джехан? К чему он здесь? — Что это за имя такое? Ты турок? Араб? — Я из Ирана. — Джехан говорит мне это и почти что скрипит тесно сжатыми зубами. — Ах. — Я спохватываюсь. — Теперь мне понятно, почему ты меня не узнал. Трудно различать женщин без хиджаба, да? Или ты просто смотришь теперь в одно и то же место? — Следи за языком. — Его голос дрожит от злости. — Что тебе позволяет разговаривать со мной в таком тоне? Ты считаешь себя какой-то особенной? — Детка, вынуждена расстроить тебя. Я не считаю себя особенная. Я и есть особенная. И в данной ситуации ваш бог и господин не Тао. А я. Он понятия не имеет, что делать. Я должна следить за вами и за вашей добросовестной… работой. И вниманием. Чем быстрее вы нароете что-то важное, тем быстрее вы из этой дыры выберетесь. — Я обращаюсь к Джехану: — Тебе не нужно повторить ещё раз всё? Я не знаю иранский, к сожалению, но… — Можешь помочь дать имена микрофонам? Я не очень поняла, в каком порядке ты их расставляла. Я улыбнулась Лоле. — Конечно. Первый был на кухне. На люстре, точнее. — Лола села за компьютер и что-то начала там усиленно вводить. — Второй — гостиная. Всё первый этаж. Третий в гардеробной. Четвёртый в спальне. — Зачем нужна вонючая гардеробная? Джехан, кажется, растерял по пути из Ирана во Францию часть не только нервных, но и мозговых клеток. Простит ли мне Тао, если я убью его и, конечно, избавлюсь от тела? Никто даже не заметит его пропажи. А с Лолой всегда можно договориться. Она кажется той, кому можно доверять. — Вивиан совершает каждый день паломничество в буквальном смысле в свою гардеробную. Она молится на одежду. На обувь. На украшения. На шляпки. На кучу всякого красивого и роскошного нижнего белья. Тебе это не понять, конечно. Возможно, она не только молится на них. Так что слушай внимательно. — Пожалуй, стоит позвонить Вангу. Джехан разворачивается на стуле и достаёт свой такой убогий, дырявый рюкзак. — Нет, ты не звонишь Вангу, — жёстко говорю я. — Какие-то проблемы? Он выпрямился уже с телефоном в руках. Я делаю шаг к нему навстречу, облизываю губы, и уже не вижу ничего, кроме этого горящего синевой маленького экрана. Но Лола вдруг встаёт передо мной, расставив руки в стороны. — Эй, эй! Почему вы так много ссоритесь? Запись идёт прямо сейчас, нам не надо отвлекаться… Милая девочка. Наивные глаза. Слабая попытка остановить уже запущенный механизм. Лифт больше не обезопасит меня. Не спрячет мои ошибки, не сделает из недостатков откровенные преимущества. Всё на моих плечах. Я теперь полностью ответственна за то, что делаю и что хочу сделать. Я хорошо знаю это: мне уже никто не поможет. И именно поэтому оно ощущается так остро. Так сложно. Работа всех моих нейронов, адреналин в крови. Мне хочется попробовать, какого это. Теперь, после всего, через что я прошла. — Я уверен, это какая-то ошибка, — продолжает Джехан. — Взялась непонятно откуда, несёт какую-то… чушь. Я бью по его руке, и телефон падает на пол. Джехан тут же реагирует и разъярённо вскакивает со своего места. Его лицо опять вплотную к моему, его два сплошных чёрных и мутных зрачка вместо обычных человеческих глаз. Как же он меня злит. Сколько же отвращения я испытываю к нему. Я восхищена тем, что я чувствую сейчас. Я совсем как живая. — Не зли меня… — Я хрипло смеюсь и повторяю: — Не зли меня. Пожалуй, это мне нужно кое-что объяснить тебе. Ты должен научиться доверять мне, хочется тебе этого или нет. — Дерьмо, — шепчет он мне. — Пожалуйста, остановитесь… — жалобно зовёт Лола за спиной. — Я должен слушаться тебя, так? Я уже нащупываю набедренную кобуру под платьем. — Не привык подчиняться женщинам, а? — Я точно не привык подчиняться шлюхам вроде тебя. Я угадал, чем ты занимаешься? — Я широко улыбаюсь. — Наверное, это очень трудно? Трахать маленькую богатую сучку? Труднее, чем нам сидеть тут и наблюдать за тобой? — Да, ты так прав. Это тяжело, — я вздыхаю, — выполнять мою… работу… Джехан заносит надо мной руку, и я уворачиваюсь и толкаю его плечом от себя. Какая-то коробка сваливается прямо на него, что-то с надрывом дребезжит, и я уже не волнуюсь, пол ли это проседает под нами или в стенах фургона образуется дыра. Лежачего не бьют. Но это правило точно не относится к Джехану. Я вжимаю пальцы ему в горло, в шершавый, покрытый отросшей чёрной щетиной кадык. Его тело такое живое. Я чувствую пульс, я чувствую, как клокочет его дыхание прямо под моей рукой. Я рада, что ты дал мне повод сделать это, Джехан. Я рада, что ты появился в моей жизни и именно так решил заявить о себе. Я щёлкаю ножом и приставляю к его щеке. — Мне очень трудно контролировать себя. У меня с детства были большие, большие проблемы с этим. Реальные проблемы. Мне так тяжело… сдерживаться от того, чтобы не убить. Понимаешь, о чём мы теперь с тобой разговариваем? Я провожу кончиком ножа по коже и соскабливаю с неё немного щетины. Это совсем неразумно. Мне не следует поступать так. Но палец сам по себе вдавливает нож ему в щёку, и мелкие волоски смешиваются с первой крупной каплей крови. Она похожа на слезу. Слезу полного взаимопонимания между нами двумя. — Теперь ты доверяешь мне? Обещаешь, что будешь слушаться меня, как свою родную мамочку? Или ты хочешь, чтобы я причинила тебе боль? Джехан? Ему уже трудно дышать. Ему страшно и больно, я вижу. Но ещё я вижу, что его ослепляет ненависть. Такая сильная, что меня обжигает ею. Ничего не бодрит так, ничего нет прекраснее этого. И ничто другое уже не принесёт мне удовольствия — Я научу тебя сраным манерам, я клянусь, — говорит он мне. У него есть право, чтобы считать так. Пускай у него останется хотя бы одна мотивация на эту жизнь. — И я клянусь, что ты сделаешь это, как только мы закончим работать. Все вместе. Втроём. Не то что бы с тем, что я сказала, можно было спорить. Но нас впереди ждало ещё многое. Мне самой нужно было поговорить с Тао. А он, как ни странно, не отвечал. Весь день, сколько бы звонков я ни оставляла и голосовых сообщений, ни слова в ответ, ни объяснения. Я заскочила домой, чтобы сходить в душ и посмотреть на то, что вышло с моим первым порнофильмом. Я немного подрезала его, оставив только самые вкусные части. Этого было достаточно для того, чтобы обвинить Вивиан во всех смертных грехах. И меня тоже. Но моего лица толком видно не было. Так что виновный здесь только один. Взяв флешку, я поехала к Тао домой. На его работе меня не захотели с ним связывать, так что мне осталось пойти только на крайние меры. Консьержка, уже больше пожилая и приятная женщина, была на месте, и я решила обратиться к ней. — Извините, — начала я на своём самом изысканным из всех возможных французском, — мне так не хочется беспокоить вас, но… Женщина отрывается от ведения большой записной книги и смотрит на меня поверх стёклышек очков. — Да? У вас какие-то вопросы? — Вы случайно не знаете, дома ли сейчас жилец из квартиры 204? Его зовут Тао Ванг. Женщина закрыла книгу. — Да, всё точно. Месье Вангу принадлежит эта квартира. Вы пробовали позвонить ему? — В том-то и дело! Я не могу дозвониться до него уже сутки. Это очень важное дело, понимаете? — Я кладу на стол сумку и достаю оттуда свёрток. Вообще-то там лежит упаковка с сыром Пон-л’Эвек, но консьержке об этом лучше не знать. — Мне нужно передать кое-какие документы ему по работе. Сроки уже поджимают, и я начинаю волноваться. — Разве вы не знаете? — Женщина разводит руками в стороны. — Месье уехал. — Как уехал? — В Лондон. Сегодня рано утром. Вот так новости. Трудно было предупредить меня, чтобы мне не пришлось ехать чёрт знает куда, на край города и тратить своё время, донимая бедных старушек своими бессмысленными расспросами? — И вы не знаете, когда.? — Ох, к сожалению, я не знаю. Я спросила месье Ванга, нужна ли ему помощь по дому, пока он будет отсутствовать. Нужно ли поливать цветы, следить за животными… — Было бы хоть что-то из этого у Тао как у нормального человека. — Но он сказал, что это ненадолго. Пару дней, возможно. Это всё, что я могу вам передать. Возможно, я пока сохраню ваши документы, если вы не… — Это очень важная информация. — Я улыбаюсь и прячу свёрток. Ещё бы я кому-то отдала свой драгоценный сыр. Одни лишь глупцы едут во Францию за круассанами, улитками и лягушачьими лапками, упуская при этом самое главное: сотни всевозможных сыров на разный вкус и бутылку белого вина у меня в холодильнике дома. — Этому лучше остаться со мной. Я думаю, месье Ванг обязательно свяжется со мной в ближайшие время. Кроме того, я могу переслать ему документы… по факсу? — Вы правы. Господи, кто ещё работает с факсом в наше время… — Спасибо вам. Вы так помогли мне. Я благодарю самую любезнейшую консьержку во всём мире и выхожу из здания. Такси пока не уехало далеко. Возвращаясь домой, к заслуженному ужину в компании собственного одиночества и близящегося алкоголизма, я перебираю разные варианты в уме и пытаюсь понять мотивы Тао Ванга. Он может уехать куда угодно, в любую страну, хоть на Марс. Но разве он не должен предупреждать меня об этом заранее? Хотя бы раз включить свой чёртов телефон? Вся эта ситуация выглядела бы подозрительно, если бы не слова консьержки, успокоившей меня немного. Тао хотя бы был жив утром и, кажется, по доброй воле как уезжает, так и возвращается в Париж. Если только его где-то не подстрелят на пути с его-то количеством недоброжелателей… И где он их только находит? Я раздражена. В каком-то смысле это я теперь ответственна за него. Возможно, Тао научит… манерам одна из пуль, которую он никогда бы не смог предугадать, а я смогла бы. Что он, чёрт побери, может делать прямо сейчас?