Никита́

За стеной, за толстой непробиваемой стеной слышится глухой грохот. Будто тысячи поварёшек, ложек и кастрюль слились в едином дребезжании, но не здесь, а далеко отсюда. Но тот, кто в комнате в этот самый момент, определяет этот грохот безошибочно. Грохот говорит ему о присутствии того человека, которого он всё это время дожидался. Складка на его лбу не разглаживается. Наоборот, мужчина только больше хмурится и подходит к дверному проёму. В нём закипает на медленном огне злость, которая варилась эти томительные, изувеченные ожиданием часы. И он уже знает, что скажет. Что выскажет всё, что ему не дали, что ему нужно сказать. Сейчас он твёрдо уверен, что не найдётся в мире ни единственного предлога не сделать этого. И он идёт, чтобы доказать самому себе, что он всё ещё способен на это. Чтобы общаться с Августом не только по-особенному, но и так, как ему самому захочется. В этой комнате нет ни поварёшек, ни кастрюль. Ничего того, что могло бы дребезжать. Только железный стеллаж, который стоит ровно, как раньше. И Август, хватающийся за него руками. И неясно, кто из них опрокинется и задребезжит первым. Тао сразу определяет, что не так. И бледность его щёк, и почти что закатившиеся глаза — это ещё ничего по сравнению с тем, что Август не может стоять на ногах. Это всё легко можно было объяснить, но сейчас у них на это не найдётся времени: Август уже давно научился справляться с нагрузками в собственной машине, но иногда что-то шло не по плану, и это что-то подкашивало его, всегда по-разному. Тао как-то раз нашёл его таким. На полу, не двигающимся. От страха ему показалось, что Август не дышит, но он и вряд ли дышал: у его тела не было сил даже на это. Пару раз он падал в обморок без причины и так и засыпал: Тао приходилось нести Августа до ближайшего дивана или кровати, и тот этого совсем не замечал. Август отсыпался за все свои недели и годы без сна. И очень часто у него шла из носа кровь — иногда по ночам. А Тао всё равно не мог к этому привыкнуть, как Август холодно и спокойно относился ко всему этому. Он подозревал, что на самом деле это всё происходило чаще, чем ему казалось. Но Август упорно повторял и даже огрызался, когда ему совсем это надоедало: «Я работаю над этим». Наверное, именно поэтому, когда Тао оказался рядом, насколько это возможно, чтобы помочь ему и опереться на себя, Август только отталкивает его и продолжает прижиматься щекой к холодной железке. На его лице отвращение. К самому себе, не к Тао. — Что произошло? Ему стоило начать иначе. Тао ведь уверен был в том, что справится. Но невозможное опять случается с ним, и более уместное «Где ты, чёрт побери, был так долго?» может подождать. Тао берёт опять Августа за руку. — Господи, меня сейчас стошнит на тебя, не трогай… дай дойти спокойно хоть раз до сортира… Тао опускает руки. И такое с ним бывало. Хоть бы кто мог объяснить ему, но не то, почему так происходит, а то, как это можно наконец-то предотвратить. Август кажется сильным только за пределами собственного дома. Он редко когда покидает его прямым путём — через обычную входную дверь. Скорее, через другую: Тао видел её, и она сильно отличалась от лифта в Марселе. И если сильным Август зачастую только притворяется, в другое время он слишком слаб, чтобы столкнуться со всем этим в одиночку. И где бы он ни выигрывал, обманув природу, та обманывает его в чём-то другом. Постоянно. И Тао больно смотреть на это. Когда Август доползает до ванной, он спрашивает: — Тебе что-нибудь нужно? — Сраное уединение, может быть? Боже… Наверное, ему очень больно. Выкашливать ошмётки самого себя или чего бы там ни было. Но Август говорил, что он давно нашёл решение и этой проблемы, чтобы такое никогда не повторялось. Что же… Повторилось. В очередной раз. И Тао хорошо знал, что в таком случае нужно делать. Он возвращается к нему через какое-то время. Пять, может быть, десять минут. Сколько ещё нужно времени этому человеку, требующему внимания и настаивающего на том, что он вечно одинок и заброшен. Дверь приоткрыта, и Тао заглядывает в ванную. — Я не могу, — только и слышит он тихое. Никакого шквала ругани и оскорблённого нечеловеческого достоинства. — Всё ещё плохо? Август кивает, и Тао рассчитывает это в качестве приглашения. Он уже знает, что делать. Август на полу, его голова прислонена к стене, и Тао молча, без возражений, подсаживается к нему. — Ты… — Август разлепляет губы: — Ты мне нравишься в этом халате. Хочешь, я подарю его тебе? Будешь носить почаще. — Зачем? Но тот продолжает, усмехаясь. Его взгляд бродит по противоположной стене, будто усталая, сытая по горло жизнью муха, которая не боится уже, что её могут прихлопнуть. — Ты в ней похож на… принцессу. Восточную принцессу в исподнем. Тебе идёт. И он даже пытается сложить губы в подобие чего-то приятного и искреннего. Но у него не выходит. Август мучительно зажмуривается и делает вдох ртом, будто нечто больное опять заполняет и пытает его изнутри. Он только и успевает выругаться раз, чтобы потом уже не в состоянии быть говорить. Тао тоже не слишком много может сделать. Либо смотреть, либо отвернуться. И то, и то ему делать больно. Так же больно, как и Августу. — Что случилось? — Ты хочешь, чтобы я много говорил? — Август сжал на миг челюсти и продолжил: — Если я много говорю, мне кажется, что меня так скорее вывернет наружу. — Ты всегда любил много говорить. — По делу, — тут же замечает Август. — Это важно. Рассказывать только нечего. Это моя вина. — Вина? Август жалостливо поджал губы и с трудом выдавил: — Мне не надо было есть… тот… мармелад… Тао опять предоставилась причина, чтобы злиться. Здесь его путь раздваивался: он либо мог пойти по одному, чтобы уличить Августа в подлой лжи и разоблачить, либо скрепя сердце поверить ему, зная всё равно, что что-то здесь не так. Но доля правда лежала и где-то посередине: Августа педантично и трепетно придерживался какого-то своего особенного режима питания, потому что в ином случае он не протянул бы и недели постоянных путешествий через лифт. И любые сбои в таком режиме приводят к сбоям и в его теле. Мармелад — это единственное, что Август ел за день? В этом проблема? Можно было злиться на него теперь сколько угодно. Он ведь и правда провинился и разгребает последствия, сколько угодно. Но Тао не хотел. И, честно, он устал. Должно быть, именно злость — побочная эмоция, нивелирующая эффект гораздо более важных чувств. А Тао и без того растратил добрую часть своей жизни на то, чтобы ненавидеть и не выносить. О чём это говорило? Только о том, что это собственные чувства обманули его, будто хотели добиться чего-то. Но не смогли: он их больше к себе не допустит. — Когда это тебе начал нравиться мармелад? — Он мне никогда не нравился, просто… — Тао обратил внимание на то, что у Августа на шее и лбу выступил пот. Но его лицо всё ещё болезненно бескровно. — Я думал попробовать, но потом стал есть больше и больше… И мне стало как-то безразлично, что вообще-то я потом буду пытаться блевать, хотя блевать нечем. И я съел… Ты знаешь такой мармелад? Кислый? В форме змеек? — Как ты вообще нашёл их? Ты же был на брифинге! Ты сказал, что это займёт не больше часа. — Я… я не дождался конца, — признался Август. — Я сказал Дику, что он может идти нахрен и вышел. А на другой стороне улицы был этот магазин… и витрины… мармелад, леденцы… — Леденцы, — скептически отозвался Тао. — Да, они самые. Я уже не помню, когда хоть раз в жизни сосал что-либо более прият… Август взвыл и скорчился на полу. Он поджал ноги и ткнулся лбом в ногу Тао, пробормотав: — Мне так это надоело… Каждый… сраный… день… — Ты не только мармелад ел, да? — Мармелад — это начало… Значит, не в мармеладе было дело и Август скрывал от него что-то другое. И даже после такого Тао уже не в состоянии злиться. Все обстоятельства опять обернулись против него, но вряд ли это сейчас имеет значение. Это никогда и не было толком важно. — Знаешь о чём я больше всего сожалею? — подал голос Август сдавленно. Тао опустил голову и внимательно посмотрел ему в затылок. А Август продолжил, переведя дух: — Так жалко, что я сделал столько всего, а ещё не научился останавливать время. Тао усмехнулся и положил ладонь ему на волосы, чтобы немного пригладить их. — Ну что же, это ещё одна идея для твоего очередного изобретения. — Не смейся надо мной. Это правда было бы хорошо. Представь, как если бы можно было лежать так на полу… и ни о чём не беспокоиться. Не думать, что у тебя скоро самолёт… Когда он, кстати? — Утром. В шесть часов. — Боже, какое счастье… Я думал, раньше. Можно полежать ещё немного… никуда не спешить. Не отвечать на тупые звонки и сделать вид, что ты умер. Что думаешь? — Тебе определённо стоит почаще лежать на полу, — согласился с ним Тао. — Мне нравится. — Опять ты всё обращаешь в шутку. Серьёзно, тебе не хочется иногда просто исчезнуть? Притвориться, что остального мира нет? Раньше у меня такое желание никогда не возникало. Это что, старость? Тао, пока слушал Августа, немного увлёкся процессом. От первичной цели не осталось и следа: он почти машинально, не думая, перебирал волосы и только сильнее взъерошивал их. — У меня нет такого желания, потому что я уже притворился на несколько дней, что остального мира нет. И теперь нужно возвращаться к привычному распорядку дня и разгребать скопившиеся дела… Тебе тоже нужно хоть иногда отдыхать. Ты знаешь, что это слово значит? — Мне не нужен отдых, — фыркнул Август. — Я отлично справляюсь без него. — Как знаешь. — Ты не можешь знать это наверняка лучше меня. Даже не думай об этом, — заметил через минуту Август. — Да-да, конечно. — Может… ты всё-таки останешься? — Тао тяжело вздохнул, будто это был уже давно известный, пройденный много раз разговор. Но Августа это не остановило: — Кто-то до меня уже успел придумать интернет, так что ты чисто теоретически спокойно можешь поработать некоторое время через него, если есть что-то срочное. В Париже сейчас… небезопасно. — Ты беспокоишься обо мне. — Тао трактовал это по-своему. — Хоть бы кто-нибудь наделил тебя интеллектом. Конечно же я беспокоюсь! Сколько можно уже сомневаться в этом? Я этим не занимаюсь. — Правда? Пришло время Августу вздыхать. Он поудобнее устроил голову у него на коленях и бессмысленно, не моргая, уставился в стену. — Тебе стоит позволить Никите самой уладить всё. И начать ей доверять. У неё наверняка уже готов план. В конце концов, она была буквально… рождена для этого. А ты ввязываешься туда, куда лезть не стоит. — Что-то случилось? — уже не так спокойно спрашивает Тао. — Пока что ничего. Но скоро может случиться. Особенно если ты будешь в Париже. Всё вертелось вокруг Парижа. Но в Париже зато нет ничего важного. У Тао было больше причин оставаться здесь, с Августом. Он всегда может позволить себе это. Сколько угодно. Но сейчас дело не только в одном его желании. Тао чувствовал необходимость поехать туда и разобраться во всём самостоятельно. — Как ты себя чувствуешь? Объяснишь мне, что произошло в истории с мармеладом и леденцами? — Просто немного повздорили. Такое странное слово… Ты заметил? Повздорить. У него какой-то очень мерзкий вкус. Давай по-другому. Небольшая ссора. Я её начал, если быть точнее… Будто бы кто-то сомневался. Тао терпеливо спросил: — Мне нужно об этом беспокоиться? — Нет. Я немного… полежу, и мы поедем за мармеладками. Кажется, я знаю, какие именно я хочу. И пускай это звучало в меру шутливо, Тао в эту минуту было совсем не до сладкого. — Знаешь, когда я уезжаю из Лондона куда-то… — начал он задумчиво, — я испытываю такое облегчение. Когда я один, когда ничего не зависит от меня. Мне нет нужды переживать о чём-либо. О ком-либо, если ты понимаешь. Это… это облегчение. Август не шелохнулся. Если бы Тао мог видеть его лицо сейчас, он бы даже удивился изменениям, которые произошли с ним. Их не было заметно зрительно, но они были. И только Тао, кажется, единственный, кто умеет находить их. Ибо никто другой не наблюдал за Августом так же долго, как он сам. Иногда Тао казалось: он посвятил этому человеку всю свою жизнь, будто они знали друг друга вечность. И всю эту вечность он учился разгадывать его. Он ещё не совершенен в этом, потому что то, что требует вечность, никогда не приходит к концу. — Мне становится свободно и легко, — продолжает говорить Тао, для Августа, а не для себя: он это уже хорошо понял. — И у меня создаётся впечатление, что я смог вырваться из всего этого. Я ждал этого момента, и он наступил. А что я чувствую дальше? Ты знаешь? Мне начинает не хватать тебя. Я тогда могу видеть тебя лишь урывками. Хотя ты здесь, ты всё ещё далеко. И я так и продолжаю скучать, скучать не по тебе, а по тому времени, когда всё было иначе, проще… Было ли такое время? Тао уронил ладонь с головы Августа и умолк на несколько секунд. — Но я не могу жить и так. Моё сердце разрывается, когда я вижу, каким ты возвращаешься каждый раз. Я боюсь, что что-то действительно страшное может случиться однажды. — Я не могу умереть, — произносит наконец Август. — Я знаю. И я не об этом. Я думал, что к такому можно привыкнуть. Это же несложно. Но потом, спустя несколько лет, всё равно оказывается, что это не то, с чем я могу спокойно жить. Нет иного способа общения, кроме как через слова. Но ни у Тао, ни у Августа их не осталось. Им было не о чем говорить. Прошло действительно уже достаточно лет, чтобы исчерпать друг друга в этом. И начать уже читать мысли — немного обречённо. Слова Тао иссякли. Он не был уверен, что хоть одно из них имело вес и могло передать то, что он чувствует. Тао хотел бы, чтобы это всё звучало проще, чем это есть на самом деле. Слова Августа были иными. Они пахли, они таяли во рту, они жгли и рассыпались искрами на языке, но их никогда нельзя собрать вместе, чтобы они сложились в единую мозаику. Кому-то это удавалось. Но не ему. Август терпел поражение, стоило ли ему только начать говорить, и в этот раз скорее слова Тао были для него самым сильным, самым нестерпимым диссонансом. Даже тошнота и боль куда-то ушли. И остался только привкус на языке. Более реальный, чем следовало бы. И ему захотелось это исправить. Почувствовать то слово, что он любил. Самое правильное, самое понятное и ожидаемое. — Тао… Озон сначала касается нёба, потом опускается в горло и уходит куда-то далеко в него. — Это чем-то напоминает мне признание в любви. Смутно, но… — Так и есть. Август медленно поднялся с пола и сел рядом, как раньше, прислонившись к стене. Он озабоченно потёр лоб, потом глаза. — Хорошо, давай я сделаю это ещё раз. Я хочу, чтобы ты остался. Не только из-за соображений безопасности и так далее… Потому что я хочу этого, и всё. Может, немного больше, чем несколько дней, — это то, чего мне как раз не хватает. Тао нужно было хорошо обдумать это предложение. Но ему не пришлось. Он был согласен на это без бессмысленных размышлений. Ему всё равно скоро возвращаться в Лондон, как только он наладит бизнес там, во Франции. Но для начала ему нужно это устроить и только потом планировать что-либо. — Договорились, — сказал Тао. — Но мне нужно немного времени. Пару дней, и я обещаю, что ноги моей больше не будет в Париже. Такие условия тебя устраивают? — Уже звучит лучше. Три дня. — Август знаком показал ему соответствующее количество пальцев. — После этого я звоню в иммиграционную службу и говорю, что твоя виза просрочена и ты нелегально… — Нет, ты этого не сделаешь. Я тогда задержусь ещё на несколько дней. — Тогда не вынуждай меня делать это. Вот. — Август протянул ему руку. — Предложение поухаживать за мной ещё в силе? Неси меня на себе. Надо переодеться и ехать за лакрицей. — Уже за лакрицей? Тао помог ему вставать. Впрочем, Август и без его помощи уже отлично держался на ногах. Но ему было легче не только с этим. Три дня… Всего лишь три дня. Это успокаивало, хотя и недостаточно для того, чтобы окончательно смириться с этим сроком. Три дня… Август обязательно найдёт, что можно сделать ему самому в три дня. Об этих трёх днях знают только они оба, значит, и никакой опасности не должно быть. У него всё рассчитано, всё готово окажется уже совсем скоро… Три дня вселяют доверие. И Август уже знает: всё будет хорошо.