Никита́

Тао думал о том, как однажды начертание собственной судьбы, такой предсказуемой и такой неудавшейся, переписал кое-кто другой, так уверенно, будто в его власти всегда находилось значительно больше, чем должно. И Тао добавлял к тому, о чём думал: он ещё не был готов к этому. Он никогда ни к чему не был готов. Тао мечтал и стремился к мечтам, и он получил это. Свой дом, даже несколько, машину и столько машин, сколько ему ещё захочется приобрести. Работу, которую он не умел делать лучше всех, но выполнял достойно, хорошо. Он потерял навсегда связь с семьёй, не нуждавшейся в нём, верно, и Тао видел в этом только преимущества. Он потерял много что и ровно столько приобрёл. Но ничего из этого не было написано им самим. Это было вторжение, это было столкновение того, что никогда не должно было с ним случиться. Сущее недоразумение. Что угодно, только не тот ровный и покойный темп, которым Тао мечтал жить. Всегда мечтал, даже когда делал всё наоборот, как назло, и отдалял от себя это. Ах, мечты… Тао лишь одному человеку признался в том, о чём он мечтал. А на деле он его умолял. О малом, как оказалось. Ведь такую жизнь кто угодно мог приобрести. За деньги. «Это то, чего ты действительно хочешь?» Так его спросил один раз Август. Разумеется. Это оно и есть. Тао хочет этого. «Что же ты тогда хочешь от меня?» Август, как и всегда, видит немного дальше. Догадывается о чём-то. И он тоже хочет понять — это твердит ему не только его упрямое и природное любопытство. И правда, что? Тао моет руки водой, за которую он должен платить, стоя в купленной им же ванной комнате. Он смотрит в зеркало, доставшееся ему за деньги, на самого себя, и единственное, что не имеет там ценник, так это его серое от скудного и холодного освещения лицо. Даже мыло, которым он пользуется, издаёт душный цветочный запах денег: он купил и его. Тао чувствует себя одиноко. Как редко когда чувствовал себя так. Но вряд ли, что надолго. Как только он выйдет из ванной и ответит на вопрос настолько честно, насколько честным он может быть с другим человеком, не с собой, и его голова вновь наполнится деятельным гулом, это чувство — оно пропадёт. В зеркале ничего нет. В зеркале только он. А ответ на вопрос прост, очень прост. Раз Тао требует ещё, значит, деньги и успех — это не его мечта. Это тоже своего рода недоразумение, без которого он жил и мог бы протянуть ещё сколько угодно. Но о другом Тао уже не позволяет размышлять. Для себя он не тот человек, считает, который имеет право на это. Всё равно ни к чему хорошему это не приведёт. Ни к одному выводу, а только к расчётливому и спланированному заранее отчаянию. Вот, что творилось в его голове, пока Тао медлил выходить из комнаты. Но кто-то сделал это за него: открыл дверь и вышел из одного мира, чтобы попасть в другой, чтобы пошатнуть сначала второй, а потом разрушить и первый. Чтобы сказать ему: мы можем сделать это вместе. Мы можем поменять мир. Мы можем ничего и не делать, оставить всё, как есть. Но даже оставаясь на месте мы продолжаем приводить в движение историю, которая не послушается нас и никогда уже не оставит в покое. Выйдя из ванной, Тао уже чувствует приближающуюся грозу. И они оба опять так похожи. Просто гроза Тао давно прошла, небо только начало очищаться, а гроза Августа пока входит во вкус и не перестаёт расти, угрожая хлынуть. Они так похожи. Не всем и не всегда. Этим они и грешны — схожестью. — Ты здесь, — оскалился Август недоброй улыбкой. — Я думал, что не застану тебя. — Не имею привычки гулять по ночам. Как ты, например. Тао останавливается в проёме. Искусство ведения боя тяжело и довольно скудно: если твой противник начал наступать, атакуй его или жди. Жди. Почему только они должны быть противниками — он не понимал. — Ты не занят? Дел больше никаких нет? Тао качает головой. Август куда-то торопится. Он при полном параде, хорошо одет, как будто только что сбежал с какого-то больно важного и тривиального банкета, раскрасневшись от лишнего бокала шампанского и усердия, с каким Август подавал к столу комплименты и остроумные замечания. — Отлично! — выпаливает он. — Пошли. Я сниму наконец этот сраный… Август вцепляется в узел галстука и нервно тянет его от себя. Тот так легко не поддаётся. — Сядь, — командует Август и показывает на кровать. Он занят галстуком. Тао молча садится и кладёт руки на колени. — Где ты был? Два дня? — Работа. — Это слово у него выходит сквозь тесно сжатые зубы. — Всегда… работа… шлюхи в офисе… сраный… кулер… Твою мать, Тао! Развяжи это дерьмо. Не видишь, у меня трудности? Тао усмехается. Он не понимает, в чём дело, пока не смотрит на узел. Он кажется необычным. — Кто завязал его тебе? — Это элдридж, неважно. Тоже одна сука. После того, как она испортила мою причёску, я уволил её. — И накричал, наверное. — Сейчас ты будешь кричать, — зловеще пробормотал Август. И Тао даже не понял, стоит ли ему воспринимать угрозой или, наоборот, обещанием чего-то иного. — Где ты был? — повторил он спокойно свой вопрос. Узел развязался, и оба конца голубого, шелковисто отливающего галстука грустно обвисли на груди Августа. — Вот это да, ты и правда умеешь пользоваться этими руками по назначению! Август сердито сдёрнул галстук и повесил его на шею Тао, а потом занялся пуговицами на рубашке. С ними было меньше проблем. — Где ты был? — Я уже сказал тебе. Не зли и ты меня. — Где ты был? Ты ничего не сказал мне. — На работе, — членораздельно и жёстко сказал Август. — В Лондоне. Большую часть времени. — Почему ты не предупредил меня? Не позвонил? Я ждал тебя. — А почему ты не позвонил мне? М? Гордость не позволила? — Твоя гордость мешает тебе со мной даже разговаривать. Всё время. — Я не разговаривать пришёл. И не слушать, как ты красиво умничаешь, Тао. Раздевайся. Что ты уставился на меня? Правда есть только одна в его словах: то, что Тао смотрит на него, но не говорит ещё ничего пока, думает. — Что? — Почему я должен делать это? — Трахнуть тебя в одежде? Отлично, ты мог бы сказать мне этим легче и значительно облегчить… Тао перебивает: — Что случилось? — Что, чёрт побери, с тобой не так, Тао? Тебя чуть не прикончили на днях, и поэтому я должен уламывать как в первый раз? Мой бог, да и тогда с тобой было гораздо проще и приятнее договориться… — Так ли это? — чуть щурится в недоверчивом любопытстве Тао. — Конечно. Ты не ныл и не надоедал так много. Что это? Тебе смешно? Уже не стыдно за произошедшее? Август смотрел на него, и этот взгляд так легко можно было перепутать с естественным для него проявления недовольства — с помощью ненависти. Но не это двигало им теперь. Столько всего было намешано в нём, столько противоречий заявляли о себе в одну и ту же минуту. И Тао, кажется, чувствовал. Он понимал его. Но и его терпение не бесконечный источник, из которого можно черпать, не отдавая ничего взамен. Тао тоже злится, загорается медленнее, чем Август, но тлеет и вспыхивает столько же, сколько и он сам. Они равны в эту минуту, они так схожи, и это не то, что следует допускать и благословлять между ними. Слова Августа, которые предназначены для того, чтобы задеть его, звучат уже как первый куплет хорjшо выученной песни. — Прекрати разговаривать со мной так, — этим отвечает ему Тао. Он не ожидает ничего нового, но и ничего другого он сам не может сказать. — Разговаривать — как? Я задеваю струны твоей нежной и ранимой души? — Август усмехается и продолжает: — Тао, ты сам себя унижаешь больше. А Тао не верит собственным ушам. То, что он слышит от него, предстаёт сущим абсурдом. Почему Август не смеётся? Разве он не слышит того же, как это смешно и нелепо? Как это ему не к лицу? — А что не так с тобой? — скорее не спрашивает, а размышляет сам с собой Тао. — Ты всегда был таким. С самого начала. Что мешает тебе хотя бы раз не вести себя, как самый последний на земле высокомерный подонок? — Я ослышался? — У тебя всё отлично со слухом. Не начинай опять демонстрировать лучшие качества своего характера. Или ты думаешь, ты чем-то заслужил такую привилегию? — Тао, — предупредил Август, — тебе лучше остановиться прямо сейчас. — Что? Тебе же нравится, когда тебя хвалят, когда тебя уважают. Когда тебя любят. Давай поговорим о том, какой ты выдающийся… — О-о-о, да? — вкрадчиво протянул Август, как будто он заинтересовался таким оборотом дел. Он опустился на корточки перед ним и кончиками пальцев ухватил свешивающийся с груди шёлковый галстук. Тао продолжал с жёсткой и безотказной иронией: — Какой ты потрясающий… Умный. — Про ум я слышу каждый день. Не интересно, — тянет Август и скрещивает концы галстука. — Ты гений, Август. Мы оба это знаем. — Скучно. Очень плохо. — Хочешь ещё? — Пожалуйста, Тао. Тебя почти приятно слушать. — Когда я общаюсь с тобой иногда, у меня возникает такое сильное, ясное впечатление… Будто я общаюсь с маленьким ребёнком. Обиженным в детстве. Лишённым должного внимания. Который топчет землю и очень много капризничает… Жалкое зрелище, — заворожённо выдыхает Тао ему в лицо. — Ты так мне надоел. Господи, ты был знал. — Скажи это снова, — попросил Август и улыбнулся. И он повторяет, растягивая и получая удовольствие от каждого слова: — Ты мне… так… надоел. — Ты знаешь, — начал Август и вдруг стал наматывать галстук на кулак, притягивая Тао ближе, — как трудно, когда тебя только что почти убили, бежать куда-то сломя голову, чтобы замести следы… Избавляться от трупов, вымывать весь дом и подвал. Избавляться от машин. Раздавать поручения, какие именно записи с камер и видеорегистраторов можно оставить, а какие необходимо стереть. А если есть свидетели? Куда, чёрт побери, подевалась эта шлюха Вивиан? — Август отвлёкся на мгновение и дотронулся до подбородка Тао пальцем. — И это только начало большой, долгой работы. А я работаю всегда. На себя, на тебя. На каждого в моей компании. Я вынужден пахать за весь мир разом. Чтобы вот это слышать от тебя. Постоянно. Может быть, ты отблагодаришь меня? За то, что я спас твою задницу и задницы твоих друзей лично? — Лично? — переспросил Тао. — Я упустил из-за этого несколько важных сделок, — продолжал, будто не слыша ничего вокруг, Август. — Презентация была настоящей катастрофой, потому что на ней не было меня, а никто, кроме меня, не может лучше заинтересовать потенциальных партнёров собственными разработками. И теперь, чтобы не проваливаться, угадай, кто должен подлизываться к каждому? — Лично ты мог бы позволить мне умереть там и никогда не делать ничего из этого. — Ты уже не дорожишь собой? О смерти мечтаешь? — Просто не хочу утруждать тебя, — непринуждённо отвечает Тао. — Стоит ли мне убить тебя тогда? — Стоит ли мне? Август беспомощно уставился на Тао. — Я сделал тебя. Я подарил тебе жизнь. Я спас тебя. Уже несколько раз. Всё, что ты имеешь теперь, ты получил благодаря мне. — И ты гордишься этим? — интересуется в излюбленной издевательской манере Тао. — Я жалею о том, что когда-то помог тебе. И обрёк себя на всю жизнь. — И к тому же, — заключает Тао, выслушав его, — ты такое брехло. Что ты тогда делаешь здесь? Не врёшь, случайно, глядя мне прямо в лицо? Нет? Не изволишь ли ты доказать… И в глазах Тао вспыхивает тупая темнота. Галстук впивается под горло, и он успевает понять, что произошло, когда оказывается уже на спине с давящей тяжестью на груди, которая размазывает его грудную клетку и вдавливает в матрас. Тао не может дышать. В голове его проносится не так уж и много мыслей. Он не говорит себе: вот и всё, так всё и должно было кончиться. Он не думает и о том, что Август может душить его и так, в шутку. Он не размышляет слишком много. Когда темнота немного рассеивается, Тао сам видит, что его руки на шее Августа и он тоже пытается сдавить их. Его глаза в ответ же злые, сосредоточенные. Что-то подобное Тао видел ещё недавно. Когда Август, вывернув в том гараже запястье парня с бритым черепом, через силу просто нажал на курок. Он убил человека прямо на его глазах. И не раскаялся, нет. В этом не оказалось необходимости. Скоро Тао понимает, что он начинает терять сознание. Гул в голове перебивал звуки извне: и то, как прерывисто хрипит Август, и то, как он сам тщетно пытается ухватить ртом хоть что-то. Тао перестал видеть и слышать. И только тогда всё наконец ушло от него и успокоилось. Август отпустил галстук и сдёрнул его с шеи. Тао ничего не оставалось делать, кроме как уронить руки — уже некого было больше держать. На горле осталось неприятное саднящее чувство. Такое, как если бы кто-то всё ещё продолжал его душить. Тао молча потёр шею и сел. И скользкое подозрение возникло у него и тут же пропало: это всё не обойдётся ему просто так. Тао поднимает голову. Август сидит напротив него, отвернувшись. Его локти упёрты в колени, и рубашка натянулась на напряжённой и сгорбленной спине. И ничего больше ему не может сказать эта поза, выбранная словно случайно. Совсем не к месту. — Да не трогай ты меня! — уже не зло, но как-то тревожно воскликнул Август и сбросил руку Тао, когда тот попытался положить её ему на плечо. — Пожалуйста… — задыхаясь, заговорил он потом снова, без единой надежды на то, что нужные слова когда-то могут быть подобраны для него. — Я… Август боялся, и Тао тут же чутко понял это. Когда-то давно он не обладал той интуицией, что он пользовался теперь часто и успешно, и когда-то, взглянув на этого сумасшедшего и противоречивого человека, всё ещё мальчишку после всего того, что между ними было, он бы не почувствовал ничего. Он бы оттолкнул его, он не стал бы протягивать ему руку, чтобы помочь. И так и происходило, много раз. Их ссоры. И ещё похуже, чем эти, когда никто не мог услышать то, что говорил ему другой, и оба кричали, и оба злились, изнемогая от острой нужды сделать что-то, и делали это. Они расходились. И с таким же успехом каким-то образом опять сходились. И никто не мог потом понять, как. Тао вспоминал, например, не без смешанных чувств, как навзрыд заплетающимся языком лепетал Августу по телефону то ли про то, как он хотел его убить, то ли то, как он его полюбил, никто уже и не мог это сказать точно. Или как Тао в отчаянии пытался выгнать его, но не мог: Август всё равно оказывался в его комнате, потому что не хотел никуда уходить, и он уже тогда знал, где было его место. Хоть на коврике в коридоре. Хоть в морозильной камере. Но где-то рядом, на расстоянии протянутой руки, чтобы можно было взяться, если вдруг потребуется. И Тао бежал бы сам прочь от него, да только Августу ничего не стоило ловить его, у самой дороги или на другой её стороне и жестоко, но действенно встряхивать. Или как Тао действительно пытался забыть его, находя в других, но никогда не обретая его там полностью. Или когда уходил в работу. Или когда ничего и никого не желал. Это не выходило ни так, ни так. И даже когда всё, как сейчас, казалось, кончено, оно только началось. Оно не потеряло ничего, но только приобрело… новое. То, что не помогало, Тао бросал. Никуда его не выставлял, никуда не бежал сам. Не плакал в трубку. Он смелел так, что сам себя пугался. Тао не думал, что он способен на то, чтобы это всё было… именно так. Никто никогда не говорил ему, что человеческие отношения настолько тяжелы. Их ещё тяжелее строить, чем собственный бизнес. Даже зная риск, на который он идёт, Тао бы ни от чего не отказался. Прямо сейчас, испытывая боль, подтачивающую его изнутри, он видит, что то же самое происходит с Августом. Это только строже с ним. Оно набирает какой-то иной оборот. — Я попросил же, Тао… — говорит он опять, когда Тао хочется приблизиться. — Я… я не чувствую себя хорошо. И дело не только в том, что только что из всего этого вышло. Тао вспоминает и то, как что-то надламывалось порой в Августе. Это происходило совсем не так редко, как могло было показаться со стороны. Это был порыв, нечто сродни лихорадочного возбуждения, охватывавшего его в странные минуты его жизни. Это был его надлом, пока все эмоции и даже их недостатки он берёг для Тао. И вся их жизнь всё ещё не напоминает механизм. Август беспокоится. Что-то сдавливает ему грудь, и он вдруг обнимает себя руками и сползает вниз, на пол. Он будто пытается забиться в угол и спрятаться подальше от чего-то, но не ясно, чего. Никого в комнате, кроме них, нет и не будет больше. И Август и вправду начинает выглядеть нехорошо. — Что такое? — спрашивает Тао и подсаживается к нему. Не трогает его пока, но хотя бы так. Повторить в третий раз просьбу Август уже не может. Колющее куда-то в ребро остриё, которое было раньше ничем иным, как пустышкой, и на её место приходит более сильная боль. Во всей груди. Это не болит, но это вызывает только одну тревогу. Август тоже не механизм. Но он хотел бы работать, как таковой. Но в любом случае, будучи хоть машиной, хоть человеком, он не может обещать, что никогда не сломается. Вот, что происходит с ним. — Ты в порядке? — Я не могу дышать, — выдавливает Август. Конечно, что за ерунда. Он ещё может дышать. Но он понимает, как кто-то вытягивает из него эту возможность. Горло начинает душить его изнутри и становится очень тесным. — Конечно ты можешь, Август… Он качает головой и утыкается в колени от ужаса, от бездействия. — Просто сделай что-нибудь, — говорит Август. Его вдох выходит поверхностным, очень шумным. — Сделай что-нибудь. Есть немного из того, что Тао может сделать. Но он хочет больше. Это искренне. Кажется, он хочет всё это для Августа. Они сидят так вместе на полу, прислонившись к кровати, неизвестно, сколько. Тао обнимает Августа и просто слушает, как тот дышит. Или не дышит вообще. Может быть, это не то, что следовало делать ему, но это всё равно не уходит сразу. Нужно опять какое-то время. Чтобы осознать. Чтобы взять Тао за руку и опереться лбом о него, как об надёжную опору. Он эта опора и есть на деле. И тысячи других и других обличий. И это всё он сам. — Мне всё ещё страшно, — шепчет Август. — И я не знаю до сих пор, чего я боюсь. И это будет правдой. Когда Тао заглядывает в глаза Августа, они уже совершенно мокрые. И потом, уже рано утром, когда Август заметит полосу на шее Тао, он вспомнит всё. Он уже не будет знать, какая сила заставила его сделать это. Даже повод ему покажется нелепым. Совсем не похожим на него. И Август скажет виновато, с ночной тяжестью в груди: — Прости… Тао заметит, не менее виновато и сконфузившись: — Ты знаешь, на тебе, гм… тоже это есть. В некотором роде отметки. Они не могут. Они просто не могут причинять друг другу боль.