Никита́

Это катастрофа. Такого масштаба, что я даже без усилий прихожу к единственному верному выводу: в этот раз мне никто её не простит. В такси меня пришлось заталкивать. Не по той причине, что от хорошей жизни я переела круассанов и сладких сдобных булочек. Но в салон я всё равно не помещалась. Тянущийся за мной шлейф пышного платья заполнил буквально всё на заднем сидении, и я ещё подозревала, что какую-то часть всё-таки прищемило дверью. К чёрту испорченное платье. К чёрту тысячу извинений, которые я уже должна была придумывать на пути. Я всё равно не справлюсь ни с одним из них и скажу что-то идиотское. Что всех выведет из себя. И первой разозлится… Я ловлю в зеркале своё бледное и перепуганное лицо. — Je vais te tuer juste devant votre famille, — говорю я и тщетно пытаюсь сделать это спокойно: я всё ещё задыхаюсь после пробежки с пятого этажа и на парковку. Или дело уже не в ней. Водитель начинает неразборчиво блеять мне что-то про пробки. — Je pourrais t'étrangler de mes mains. — И правда: если отодрать очередную ленточку от моего подола, никому несдобровать. — Ici et maintenant. Allez, plus vite! Я теряю терпение. Ноги помимо воли станут сейчас отбивать секунды до моей казни. Я с ужасом понимаю: я не могу вытерпеть этого. Я не могу ждать больше. Я правда в шаге от того, чтобы выйти из машины и пойти самой пешком. Разве что я только не знаю, в каком направлении — единственное, что меня останавливает сейчас. И даже чёртов телефон — если бы у меня был с собой, конечно, всё вышло бы проще. И я могла бы предупредить… Предупредить, что я опаздываю. Точнее, пропускаю всё к дьяволу. Этот ублюдок нагнулся над моим лицом, пока я усиленно махала руками на заднем сидении, чтобы вызвать хоть какое-то движение воздуха, и дышал туда злачно и невыносимо. Французский шансон надрывался на пару с истеричной парижской рекламой, но я не переставала вести счёт времени. В одиннадцать часов утра я уже должна быть там. В двенадцать — стоять красивая и радовать всех под громкую счастливую музыку. Но сейчас — радио усиленно напоминало мне об этом — пошёл уже третий час дня. Я готова была позволить себя возненавидеть всему миру. Наверное, теперь точно было, за что. — Connard, — бросаю я со всей своей безмерной, черпающей вдохновение из воздуха силой любви к человеку. И больше он от меня не дождётся ничего. Были бы у меня десять заветных минут, он бы точно не отделался вот так вот легко. Мне нужно успокоиться, а этому хреновому водителю — узнать, что такое «быстрее, я опаздываю на то событие в своей жизни, которое тебе не сулит после того, как я сломаю тебе нос». Вот только проблема была: я уже опоздала. Эти слова так и горели на моих щеках, будто выжженные. Нет, я не про то, что пришла уже к своим похоронам, не иначе. А эти: Мне пришёл полный… Я плечом толкаю тяжёлые, выдубленные временем двери, хотя что-то мне подсказывает — лучше не соваться туда. Ну его к чёрту. Я готова пожертвовать ещё парочкой своих костей, броситься под машину, чтобы уж точно нашлась весомая причина. И чтобы меня кто-нибудь пожалел. Обнял на больничной койке, страшно боясь причинить мне боль и задеть особенно важный измученный орган на моём теле, состоящем и без того из синяков. Чтобы кто-нибудь сказал: «Это не страшно, мы всегда можем перенести, главное — это ты…» Я и есть главное. К сожалению. В этот раз я могу только жалеть о том, что меня угораздило всех подвести. Мне плевать на всех — и вместо этого волнует только одно. Мне нестерпимо сильно хочется посмотреть ей в глаза. Угрызения совести — это про других, не про меня. Они не помешают сделать это. Я хочу посмотреть ей в глаза и увидеть там что угодно. Только не то, что заслужила теперь знать. Я с трудом могу подсчитать в ту затянувшуюся минуту, сколько десятков пар белков и зрачков вылупились на меня. И не могу оценить длительность возникшей тишины и, как следствие, паузы. Она мне кажется почти что комической. Ну правда, такое бывает только в фильмах. В фильмах — выдумки. В фильмах у всех по девять жизней. Если что, одну можно спустить и на такой повод. Если не касаться того, что выдумка, я истратила все девять и ещё девять дополнительных. Слова, способные разжалобить любого, вон те «Мы можем начать заново, с чистого листа?» не вызовут ни у кого больше ни улыбки, ни слёз. Священник — господи, это была такая несравненно тупая идея, но я готова была на всё ради неё, хоть поверить в бога, хоть в трёх, — так и стоит на своём месте и качается, как зажжённая свеча. Свечи тут тоже есть, в роскошных подсвечниках. Всё роскошно — у кого-то правда отменный вкус. Алтарь утопает в белых цветах. Колонны и арки — я должна была идти мимо них, ловить восторженные взгляды, окунаться в комплименты незнакомых людей, потому что знакомые скорее подшутят, чем скажут что-то приятное. Это было ужасно, но я смогла пригласить только нескольких… человек. И Иисус Христос, как венец всего этого цирка, смотрит на меня и правда не знает, к чему страдал, зачем расстался с жизнью. Это сущее недоразумение. «Прости», — решаю сказать я и кусаю губы. Не те слова мне хочется произнести. Все ждут их, но я не могу. Что мне правда хочется сказать — оно глубже. «Ты такая красивая, Натали». Тот, кто придумал не видеть невесту до свадьбы, правда был гением. Мне нравился сюрприз, помноженный на два. Ничто не могло испортить её: даже то, что я заставила её плакать. Это чудовищный момент: стоять и смотреть, желать быть там, рядом с ней, но знать, что этот момент я уже упустила. Я помнила, когда я говорила Натали: «Ты моя», — теперь я даже шаг навстречу тому, что было нашим, сделать не могла. Но сделала, и тут же натёртые во всей этой беготне ремешком пальцы откликнулись мне эхом. Я всё ещё не знала никого, кто был бы лучше её. И всё ещё уверена оставалась в одном: не было никого лучше, чем я, и для неё. Из этого правда не стоит делать большое дело: церемония не началась, так и заново проводить ничего не придётся. Я попыталась приободрить Натали и улыбнуться ей. Но от этого, кажется, только стало хуже. Никто из гостей так же не горел особенным энтузиазмом: если меня встречали, то холодно и молча. Никто не нёс мою фату, как следовало бы, никто не подал букета цветов на пути к алтарю. Дойдя до конца, я каблуком чуть не съехала с закончившейся ковровой дорожки, но всё-таки успела удержаться. Никто не ринулся подхватить меня и помочь. Никто до сих пор не спросил: «Ты в порядке?» — Мне ужасно жаль, — охрипшим и дурным голосом выдавила я из себя — ради неё только, — что я опоздала. Если бы кто-то засмеялся сейчас, мне бы и то стало спокойнее. Если бы Натали зарядила мне в лицо и наконец-то сама сломала нос, я бы поняла, что всё по-прежнему. Что всё хорошо. Когда получаешь кулаком — всё гораздо проще, чем это. Догадавшись, что и такие слова никуда не годятся, я добавила единственное верное: — Прости за то, что облажалась. Моя бы Натали спросила: в который раз? Можешь помочь мне вспомнить цифру? Но моя Натали немного изменилась за время, что я её не видела и честно пыталась всё исправить. Или сделали это все эти страшные люди? — Да уж, — стал издеваться кто-то за моей спиной, но я и не подала виду. — Куда крупнее. Натали смотрит на меня в ужасе. — Ты можешь сказать что-нибудь? Она сама мнёт фату в руках, очень нервно. От той почти остались клочья. Как хорошо — я свою уже давно посеяла где-то. Её брови заламываются, дрожат. Что угодно происходит с ней — я вижу, каких сил ей стоит, чтобы по-настоящему не разрыдаться. Что угодно, только говорить она не собирается. — Я могу всё объяснить. — Я опять бесполезно разрываю тишину. Где-то это я уже слышала. Хочется добавить: это не моя вина… Но кого это волнует. Мы же не обмениваемся остроумными репликами и недомолвками в суде, где всё по правилам и в тщательном порядке. Здесь каждый что хочет, то и думает обо мне. Матери Натали я не видела, кстати; неужели не вынесла первой этого позора и ушла? — Мы можем… продолжить? Я потянула было к ней руки. И забыла кое-что очень важное. Натали посмотрела вниз, посмотрела на меня. Она сильно раскраснелась — полная противоположность моя, как и всегда. — Что… что с твоей рукой? Я выть готова была от досады. — Перелом какой-то… кости. В ладони. — Я припомнила странное слово, которое мне сказали в больнице: не уверена, что его я знала и на английском. Я вообще тогда мало что соображала — соображало только убегающее от меня время. Наверное, вот это зрелище — опоздавшая на собственное венчание невеста в гипсе и с подолом пышного, болезненного белого платья, запачканным лужей — жалко, что не в крови своих жертв. Я надеялась, всем доставит удовольствие наслаждаться драмой. Я думала, Натали покричит на меня и успокоится. Время ещё есть, оно всегда есть, если не торопиться… И тут так яростно промелькнуло: Натали готовилась к этому два полных месяца. Два! — Это пустяк, — вырвалось у меня. — Через пару недель снимут. Мне сказали, у меня такой же перелом, как у боксёров… Это я намеревалась так пошутить. И довела её. — Ты ещё и дралась?! Перед нашей свадьбой? Я слышу её всхлип. Натали бросает в меня фату, а я ловлю её. Это какая-то традиция? К удаче? К продолжению торжества наконец? Я готова. Речь не выучена, порядок всяких формальностей я знала только по страничке из интернета. Я могу импровизировать, разве нет? На свадьбе принято веселиться. И плакать только от счастья. Натали бросается вниз с алтаря. Я не смотрю ей вслед, потому что знаю, что она уходит от меня. Сразу после того, как захлопываются двери во второй раз, далеко, под самую крышу, поднимается гул. Я подношу ладонь к щеке — фата болтается на ней. — Ты зашла в этот раз немного дальше, чем следовало. Но ничего. Спасибо за торт и приглашение. — Меня ощутимо похлопали по спине. Я молчала. Всем так нравилось смеяться надо мной. — Можешь остановиться на этом и уйти уже? — А что, продолжения не будет? Я покачнулась — может быть, это наконец-то случается — и плюхнулась на ступеньку, тупо уставившись перед собой. Что теперь мне делать? — Что теперь? — прошептала я сдавленно. Пальцы правой перебирали отверстия на фате. Левая уже была занята гипсом. Было ли мне больно ломать кости в тот момент? Нет. Пока накладывали фиксирующую повязку? Нет. Меня хватают за плечо, но я отползаю к другому краю ступеньки. — Ты можешь идти? Никита? — Что теперь? — Я запрокинула голову в поисках ответа. — А что ты думаешь? — Стоит ли мне… пойти за ней? Сорока покачал головой. — Лучше не надо. Она хочет побыть одной. — А когда она… перехочет? Мы же ещё… успеем пожениться? Верно? Когда она успокоится или… Никто ведь ещё пока не ушёл. Сорока оставляет свои попытки. Я слышу, как он садится рядом. Это я чувствую то же, что он, или он чувствует сам? — Нет. Я не думаю так.