Никита́

Какая-то моя последняя ответственная часть смутно пыталась достучаться до моего сознания. И я, кажется, видела, что она хочет мне сказать: как и выбор проклятой подушечки для колец отнял у нас драгоценное время в сборах и приготовлениях, так и сворачиванием всего этого неудавшегося спектакля должен был заняться кто-то — всенепременно и прямо сейчас. Я плохо помнила, сталкивалась ли с Натали потом. Куда она могла уйти, что делала — это уже не было моим делом. Это прозвучит как плохой анекдот, но после всего этого кто-то всё-таки обратил на меня внимание. И решил утешить — видимо, своими молитвами. В уши мне полилась слащавая французская речь, и я не сразу разобрала, что мне пытаются втолковать, пока я сидела возле алтаря и пальцем ковыряла облупленный маникюр. Чище меня могла быть только Дева Мария: ей не нужен белый лак на ногтях, чтобы выглядеть святой. На голое плечо — конечно же, оно было голым, моя спина была голой, моя шея, моя грудь, приличная её часть, и для завершения образа только не хватало глубокого выреза аж до середины бедра, — легла шершавая ладонь. Она что-то всколыхнула во мне, что-то недоброе — это точно. Наверное, было похоже, что я в панике, что я чего-то испугалась: моё тело отреагировало быстрее, я судорожно вздохнула и вытянулась, подскочив. Священник заговорил только с большим напором со мной. Я правда испугалась — когда он протянул свои руки ко мне во второй раз. Я испугалась, что он не отделается тем же. Тогда-то меня наконец скрутили, после того, как я что-то сказала такое, что заставило его побледнеть, хлопать ртом, как умирающая рыба. Кто-то сейчас, может быть, спас жизнь. Кто-то может назвать себя героем. Вообще-то любой, кто успеет вовремя оттащить меня и как следует встряхнуть. И я пообещала: я буду сидеть тихо и дожидаться вас, пока вы вернётесь из больницы, без глупостей, без лишних слов, но только в том случае, если вы принесёте мне шампанское. Мне страшно хотелось пить. Тогда я ещё не понимала, в каком смысле. «Ну или то, что тут принято пить. Вино?» — добавила ко всему прочему я. До самолёта было два часа. Я заметила, что слишком много теперь измеряю в цифрах. От человека, который даже не успел закончить школу, потому что слишком рано угодил в тюрьму, принято ожидать, что он не научился ничему. Но по правде — в цифрах я была очень даже хороша. «Я обожала английский, — остановила я кого-то и требовательно потянула за рукав. — Как предмет. Сам язык, его литературу. Особенно историю…» Сорока тупо смотрит на меня. Мне кажется, все смотрят так теперь: как будто замыленная картинка у каждого из них в глазах. «Никита, — говорит он, — ты подстрекала свой класс на то, чтобы издеваться над учительницей английского языка и литературы. Пока ты училась, они сменялись несколько раз в год». Я честно и с чувством шепчу: «Я любила делать это». Как и Натали, мне тоже не терпелось сбежать. И, наверное, так я и сделала. Я подумала: кольца и все эти дерьмовые украшения они могут оставить себе, не жалко. В эпоху модернизации церковь нуждается в материальной поддержке любыми средствами. И, может быть… За меня помолятся наконец? Если до бога дойдёт это и он узнает о моём существовании, он не придёт в восторг. «У тебя расстёгнута рубашка на животе», — бормочу я вслед. Сорока разворачивается и встаёт. «Да. — говорит, — пуговица отлетела ещё с утра». Как хорошо, я подумала. Кого-то везут в больницу, кому-то стало плохо, кто-то даже вынужден был присутствовать на празднике в рубашке без пуговицы — и как хорошо, что в такой день праздника не будет ни у кого. Я даже правильно сделала. Я сделала удобнее и светлее сегодня для всех. Я принесла им облегчение. Мы взлетаем. Я так до сих пор и не смогла трезво оценить размеры трагедии: я на полном серьёзе думала, что завтра всё можно повторить. Потому что… Ну что нас останавливало? Я смотрела на гипс и не верила своим глазам: неужели это её так расстроило? Пока я представляла нашу завтрашнюю свадьбу, заново, уже не испорченную целым вихрем мелочей, складывающимся потом в сущее недоразумение, без налёта недопонимания, без подспудного чувства, что что-то не так, чего-то не хватает, и без такого горького привкуса у корня языка — в том месте, где ему быть не положено. Поэтому я даже стала бережно относиться к платью и, как в бреду, повторяла, что мне нужна химчистка. Кто-то знакомый противно защёлкал у меня перед лицом. Я отвернулась, прищурилась: куда я только что положила бутылку? «Эй. Эй! Посмотри сюда». Ты собираешься дать мне что-то покрепче? Шампанское на исходе, ну прости… «Никакой свадьбы не будет. Успокойся уже». «Будет», — упрямо повторила я для всех. «Будет». Потом меня чуть не вывернуло себе на колени — я никогда не замечала, чтобы меня тошнило во время полёта, даже когда я попадала в зону турбулентности и нас хорошенько так перетряхивало, как в массажном кресле, — и на меня наконец-то снизошло озарение: для платья нет жизни. Свадьба переносится на несколько дней — нужно отыскать ему замену. — И почему это сегодня, к кому я ни пойду, всех тошнит? Неужели здесь правда так укачивает? — приговаривали мне и одновременно услужливо и благородно придерживали волосы, пока я нагибалась над толчком и вспоминала почти что с благоговением — по сравнению с этим, — то, как меня раз угораздило так же, где-то высоко в небе, пролетая над океаном, позволить какому-то говнюку присунуть мне. Я всегда блистала умом, но та идея была правда одной из лучших. Так по-деловому заниматься сексом и при этом сохранять лицо, когда со страшной силой качало и уносило в стенку соседней кабинки, мне не доводилось никогда. Единственное, о чём я жалела тогда, это о том, что не его мне надо было убить. — Всех тошнит… — помогла я, — от тебя, Август. Я думала, что это подкинет ему какую-то пищу для размышлений. Но тот только встретил меня миленькой улыбочкой, когда я поднялась с пола, и толкнул меня под кран. Всё ещё с моими волосами в кулаке. — Умывайся. Прости, но на сегодня у нас только холодная вода. Вынырнув на минутку, — в зеркале меня ждало основательное нечто вместо с лица, я сама собрала волосы и убрала за спину. — Давно хотела у тебя спросить. — Я вытерла по привычке нос левой и чуть не осталась без него. — Мы встречались с тобой до… такси? Встречались же, да? Август загадочно усмехнулся. — Всё может быть. — Я просто вспомнила… — В дверь кто-то стал истошно ломиться. — Кое-что. Скажи, какова вероятность того, что мы… ну… могли.? — У меня есть пунктик. Не трахаться с теми, с кем я работаю. Это помимо того, что я бы сам блевал, если бы такое случилось. — Ну да. Я покачала головой. Провела по разводам на щеках — тушь поплыла ещё дальше. — Боже мой! — ворвались к нам в нашу интимную обстановку. — Ты что, пытался утопить её?! Никита?! Я лениво спряталась под волной восклицаний, накрывшись полотенцем. — Ради бога. Можешь нянчиться с ней сколько угодно. Я умываю руки. В прямом смысле. Подвинься. Я вцепляюсь в раковину, чтобы удержаться. — И ещё кое-что. Твой минибар. — Я кивнула Августу. — Мне нужен он весь. Иногда некоторые люди оказываются на удивление очень понимающими. Когда ты не ожидаешь от них этого, но ждёшь. Когда ты протягиваешь пустую обнищавшую руку и получаешь даже больше, чем нужно. В самый неожиданный момент. Минибар у Августа в самолёте оказался достойным. Без приевшегося выпендрёжа, но при том такой, какой стоило распробовать каждому. Если бы я знала, что всё так и выйдет, я бы сказала Натали: подожди… не нервничай так сильно, не разрывайся. Я больше разрывалась, когда видела, как она измучила себя свадебной беготнёй и при этом должна была ещё работать и заканчивать какие-то очередные курсы… переподготовки? Или получения новой специальности? Словом, на них у неё никогда не находилось свободного времени и не было до сих пор, но она всё равно собрала всю свою волю и пошла. Решительности в ней столько, что мне хотелось занимать: по утрам, чтобы вставать с постели, вечером — наворачивать круги, как хомячок, на пробежке. Натали исполнила свою мечту. А входила ли я в неё? Если спросить, чья это была идея, мы бы хором сказали: не наша. Я никогда не отличалась оригинальностью. Моя фантазия вымерла в тот самый момент, как я родилась и особо любопытный врач посветил в глаза: а живо ли оно вообще? Так что на меня даже не стоит смотреть. Я не крайняя и не злодей. А она такая изумительная, боже мой… Такими словами принято сервировать к столу. Изумительное безе. Ароматный и мягкий бисквит. Изысканный вкус и утончённый аромат… Меня замутило. Опрокинув в себя бутылочку, я выронила крышку от неё и та покатилась под сидение далеко от меня. — Некоторые люди, — начала я, — изощрённы до того, что я не могу не восхищаться ими. Их предприимчивости… их уму… Меня повело куда-то — я встретилась, как следствие, лицом к плечу. И поблагодарила за то, что меня тут же аккуратно отстранили от себя, а то бы сама я не справилась. Да мы же отлично сработались! Мы вместе отлично знаем, что нам нужно друг от друга. — Ты о чём? — Ты знал… — Я задрала подол, когда я ощутила неистовую потребность запустить под ногу руку и почесать в коленке. Зачем женщинам так усложнять жизнь? Такая длина отлично пришлась бы кстати. — На какие гениальные вещи они способны? — Мне правда трудно уловить смысл того, что ты… — Не слушай её, а. Ты не видишь, до какого состояния она докатилась уже? — донеслось рядом. Я не теряла самообладания. Тот урок на толчке меня научил многому. Ни при каких обстоятельствах нельзя ударять в грязь… — Представь. — Я драматично провела рукой по воздуху, рисуя миражи. — Некоторые… поступают так. Пока кто-то спит… Или находится без сознания. Ну, ты отлично знаешь, как это бывает. Например, когда кто-то слишком много выпил и отключается… Нет нужды даже что-то ему подсыпать. Этого и так достаточно. И когда он лежит и не двигается… Я замолчала. — Кого ты имеешь в виду? — Скажи. Ты уверен, что мы никогда… Точнее, я хорошо помню, что никогда. Но если я была без сознания и вдруг… Этого я не могу знать. Так вот, ты можешь сказать мне, было ли такое, чтобы… — О боже мой. Она имеет в виду, что я… — Я же говорил. Я застонала, с шумом поставила локоть и уткнулась в ладонь. Жутко хотелось спать. — Она в порядке? — Она и не должна быть. Жутко хотелось спать, но ещё больше — выпить и задавить эту горечь чем-нибудь ещё. И в какой-то момент я правда перестала соображать. Может, это случилось ещё задолго до того, как я к этому пришла путём проб и ошибок. И самое страшное — я перестала понимать, где я. И это не страшно. Это было не страшно, пока меня всегда могли вытащить из любой передряги, стянуть в кресло или на диван. Я не успею ещё ни разу не протрезветь, а родное одеяло уже грело меня. Или ванна — я тоже любила поваляться в ванне после особого тяжёлого дня, когда забывалась. Когда проживаешь выдуманную жизнь и пока ты пуст, ничего не стоит забыть себя. Но игра затянулась. И я зашла слишком далеко. До того, что нечего стало выдумывать: я столкнулась с тем, что это была уже никакая игра. Пару раз я возвращалась к себе. Но я до сих пор ничего не замечала. Меня волновала самая малость, мне нужно было снова всего пара пинт… Я вечность могла бы прожить так. Столько, сколько мне готовы были всё это давать. Сорока грустно сидит поодаль от меня. Хотя эмоционально окрашенная лексика применяется к чему-то, что случается внезапно или в первый раз. Как бы не так: Сорока просто сидел, потому что всё реже я видела его каким-то иным. С Сорокой всё было как обычно. — Ты можешь помочь мне? — задала я вопрос. — Ещё раз? — Подняться? — Да, вроде того… Ты тащишь меня на себе почти всю свою жизнь, ты знал? — Да… Именно так, Никита. — Что-то наподобие улыбки вдруг мелькнуло у него во рту. — Никогда бы не подумал, что что-то подкосит тебя… Что-то такое. Я вообще не мог представить именно это. Я даже не… — А что случилось? Он только вздохнул. — Видимо, природа всё-таки даёт о себе знать. Или как это… Происхождение? Кровь? — Иди ты к чёрту. — Я фыркнула и сказала ему это совсем по-доброму. Мы раньше имели привычку шутить над собой. Почему же раньше? Мы делаем это до сих пор. — Если ты опять намекаешь на то, что я рано или поздно спилась бы… Я спускаю ноги на пол. Сама. Без всякой помощи. Размышляю: иногда я забываю, что Сороки-то и не было всю мою жизнь. — Ты абсолютно неисправим, — говорю я. — Взаимно… Так не хочешь рассказать, как ты получила этот… перелом? Я с удивлением обнаруживаю — точно, ну да, перелом. — Только честно. — Ладно… — Честно? — Честно — я колола орехи рукой. Сорока задыхается. Но нет, это он так просто смеётся. Нам всем тяжело. — Не говори это только Натали. Умоляю… — Это слишком плохо? — Нет, это… это будет точно лишним. — То есть нужно придумать что-то другое. — Другое. — Но я… я колола вечером орехи. Утром смотрю — у меня распухла рука. Я бы в жизни не пошла первым делом в больницу, если бы до меня не дошло, что кольцо на меня нихрена не налезет. И Натали будет психовать. А если… ломала кирпичи? Ставила удар? Чтобы её впечатлить? — Определённо нет. — Отлежала во сне? — в панике предположила я. Сорока удручённо покачал головой. И я села, как он, приняла ту же самую позу. И вместе мы с ним сидели так. И смотрели перед собой. И думали о своём. Как и всегда. В ванной я сползла по стене — буквально и в переносном смысле. Потом очнулась. Потом произошло что-то опять и опять… Я внезапно обнаружила, что на улицах, куда ни пойди, куча пабов. И люди там разговаривают на английском. И они не противные совсем. Они больше не противны мне. Не знаю, сколько времени было тогда, который день и которого месяца, какого года. Я не знаю, где я, с кем и что делаю в этом доме. Я не знаю, но я нахожу телефон — всезнающий телефон Сороки. Такой кнопочный — с ним много что интересного можно сделать, он сам мне говорил и чему-то даже научил. В телефонной книге там — десятки вариаций моего имени с приписками. Один номер, другой. Тот почему-то миланский, тот из Парижа, как и всегда. Есть даже какая-то «Никита для»… И прямо там же, в том же разделе, я нахожу Натали. Пальцы безропотно слушаются меня. Как и голос. Я наконец-то прокашлялась, обнаружила в раковине кровь. Но ничего, это тоже мне знакомо. — Пожалуйста, только не клади трубку. Я не буду оправдываться. Я сказала уже всё… Я не буду просить тебя ни о чём, мне не нужно… Мне ничего не нужно. — Это какой-то новый приём? Или всё старые добрые, проверенные на мне манипуляции? Единственное, чего я хочу, так это повторять её имя. Взахлёб. Чтобы свести её с ума. Чтобы она наконец поняла, как меня свела с ума. Но есть кое-что важное. То, что должна сказать в первую очередь. — Сорока, — произнесла я. — Он пропал. Его нет.