Никита́

Кто бы пустил меня к самолёту: я стояла в здании аэропорта Хитроу и пялилась на табло ежеминутно обновляющихся цифр и букв. В этом есть даже какой-то плюс: можно быть столицей мира с древнейшей историей и языком, который захватил весь мир, чтобы транслировать рейсы только на нём и больше ни о чём не задумываться. Как я оказалась здесь? Лишь бы Натали не задавала мне этот вопрос. Почему-то я смотрю в сторону посадочной полосы, куда люди выстраивались в очереди. Для меня назойливо кашляют за спиной. То ли я всегда была такой рассеянной и просто удобно прятала это всё, то ли часть клеток моего мозга отмерла, как мне обещали это все и наставили: тебе надо меньше пить — не с твоей генетикой. Да что они вообще понимали во мне и в том, как влияла на меня их хвалёная генетика… Идея с кашлем для Натали вышла неудачно: она не сразу дотронулась до плеча, чтобы привлечь моё внимание. И как специально — постаралась, нажала пальцем под ключицу: я точно должна знать, что отныне обращаться со мной она станет только таким образом. Так непринуждённо и грубо, как делали это остальные всю мою жизнь. Можно же оставаться человеком простым — не верить ни в какую науку и ни одному лицу. — Привет. — Это я улыбаюсь ей опытно и потому весьма способно. Натали смотрит всё так же сверху вниз. И её выражение никак не утешает. Она буквально смерила меня с головы до кед. Мне ничего не стоило догадаться, что она готовила этот взгляд весь полёт и заранее, до него. — Выглядишь так себе. Нет, вообще-то я знаю: — Как по мне, я выгляжу вполне неплохо. Я не только спорю с ней сейчас из-за того, как распаляет меня этот её подавляемый азарт. Но я делаю это и для того, чтобы дать ей понять: нет, Натали, ты опять не оригинальна и мы это проходили много раз. Когда ты говоришь так, ты хочешь только позлить меня. Увы, но это не изощрённо. Это приём с какой-то там улицы нищих и воров, на которой ты выросла. — Думаешь, я не знаю, чем ты занималась? Я напрягаю память: нет, наверное, если бы я кого-то затащила в постель, или на стол, или в ванную комнату, я бы запомнила. — Тебе кто-то докладывал о каждом моём шаге? — Нет. Никто. Я кивнула. — Жаль. Это бы помогло мне освежить… кое-какие события. — Никита? Я перевожу взгляд на неё. Мне не только лень останавливать её. Но и просто незачем. — Спасибо, — говорю я и недоверчиво дотрагиваюсь до щеки. Неужели она наконец-то сделала это? — Что? Я убедилась, что столкновение всё же произошло: Натали теперь легче, мне — спокойнее. Мы сможем вынести друг друга пару часов точно после этого. А там кто знает — целый день. Но обычно и пары часов хватало, чтобы понять: нет, это невыносимо, это жжёт, от этого чешутся руки — так хочется это сделать и так невозможно терпеть. — Спасибо. Мне ничего не стоит повторить. Правда, не знаю, чем там думают те, что ищут первые признаки старения и морщины в двадцать лет, но у меня времени было предостаточно, чтобы повторять всё то, что она ни захочет услышать. — За что? — За то, что ты меня ударила. Я думала, ты сделаешь это ещё на свадьбе. Почему нет, кстати? Натали взяла меня за ладонь. Немного влажную, ровно такую, чтобы мне не захотелось ничего подозревать. Она вздыхает. — Тебе не понять. Идём. — И да… — вдогонку пускаюсь я. — Мне жаль, что тебе пришлось брать отгул из-за меня. Я знаю, как много значит для тебя твоя работа и как она важна сама по себе, чтобы… ну, чтобы. — Я сделала это ещё неделю назад, до того, как ты позвонила. — Да? Тогда хорошо… До меня поздно добредает: это значит, что неделя или вроде того… прошла с… Где я была неделю? — Ты можешь заткнуться? — О да, — с густым чувством восхищения говорю я. — Обожаю молчать рядом с тобой. Всё как по закону жанра — начинай буянить больше, если тебе говорят, что надо слиться с интерьером и превратиться в неуловимый сквозняк. Натали правда не оценила, когда я сказала, что взяла машину — из аэропорта ехать долго и нудно. Ну не такси же вызывать, чтобы та лишь больше смущалась говорить и дулась на меня. — Ты собираешься… вести в таком состоянии? Натали даже не позволила мне её скромный чемодан на колёсиках засунуть в багажник — вырвала ручку тут же. — А какое у меня состояние? Она скептически оглядела меня ещё раз, и я предупредила: — Я только виноградный сок пила с утра. — Ты под этим подразумеваешь что-то или… — Натали взмахнула рукой. — Я поведу. — Ты дорог не знаешь. — Ты тоже. Ехала же как-то. Вообще-то я вполне ориентировалась по трассам. В Хитроу заехать ничего не стоит: все дороги ведут к нему. — Но ты училась ездить не по левой стороне, а по… — Я разберусь. Это её гордость или Натали в самом деле полагает, настолько искренне, насколько возможно, что я стала рисковать её здоровьем и виртуозно нажралась, как свинья, как раз перед её прилётом? Когда мы сели, Натали сама потянулась, чтобы включить ну что-нибудь. — Хочу послушать ваши новости. И вообще, как у вас тут говорят и что делают. Если я не буду что-то понимать, переводи мне. Я с удивлением посмотрела на неё. Но промолчала. И почти всё время протягивала свой сок. Яблочно-виноградный. Прости, что соврала опять, уже не умышленно. А когда мы приехали, Натали оценила только непривычную чистоту и порядок — в доме Сороки, которого тут больше нельзя было найти. Ни в его облюбованном гнёздышке с парой мониторов и модной клавиатурой — с подсветкой, — где он жил больше всего, не надо об этом даже гадать. Ни у холодильника, ни сидящим на крышке унитаза со сосредоточенным лицом, насупившимся. Обычно, когда его таким заставала, он говорил мне уходить. В этот раз этого даже как-то… не хватало. — Но это правда странно. Очень даже… ухоженный дом. И внутри, и снаружи. — И что тебя удивляет? Натали пожала плечами: — Сама посуди. Где бы вы ни жили вдвоём, это место превращается в ад для людей, но для крыс — вполне подходящее место, вроде санатория, где можно отдохнуть и встретить себе подобных. Я вкатила чемодан вслед за Натали. — Ты так щедра на комплименты сегодня. Даже не знаю, чем тебя поблагодарить. Чем-то нормальным, я знаю, даже не говори. — Мой мозг начал усиленную работу. Давно он этим не занимался. — Э-э… кофе? — А что-нибудь поесть найдётся? — Плесень на листьях салата в овощном отделе — раз. Если подождать, она переметнётся на сыр и сделает из него кое-что очень благородное. Я жду этого. Потом… — Хорошо, хорошо, я поняла. Кофе. — Осторожнее ходи, — сказала я. — Тут разбился… стеклянный столик. Я не уверена, что все крошки собрала. — Как ты его разбить умудрилась? Я его помню. Я сама припомнила, что мне говорил Сорока: быть прямолинейным и честным — признак откровенно недалёкого ума или помутнившегося рассудка. — Головой. Я сказала это и ушла. Негласный договор о том, что это шутка, так и остался неозвученным. Но вообще-то нет. Если бы я ещё и шутила — моя цена вскочила бы до небес и стала запредельной для любого кошелька. И никто бы мой юмор тогда не потянул. Натали не в первый раз попадала в Лондон. Но мы и ездили сюда всего ничего. Под мои драматичные «не поеду», «не выйду» и «не хочу», которые выливались в то, что мы бывали там пару дней от силы. И я не знаю, чего она ожидала от меня тогда. Что я расплачусь и брошусь на землю, стану её целовать? Наоборот, приду в бешенство и изменюсь до неузнаваемости? Или мы обратимся в парочку сладких туристов? Хотела бы я быть вечно необыкновенно непредсказуемой, но как бы не так. Я не делала ничего и ненавидела каждый уголок здесь, каждое слово о нём, об этой высокомерной и кричаще размалёванной столице Англии — о Лондоне, о ком же ещё. Потому что если бы у городов был пол, Лондон определённо выбрал себе женский. Я кое-как справилась с кофе. Немного себе порошка, немного Натали. И пускай она не жалуется, что я не готовлю его по великим технологиям и заливаю — по-идиотски — кипятком. Мы с Сорокой простые люди: кофемашины, капсулы и вот это всё уже для других. — Я надеюсь, это не очередной ваш… план. И что вы не сговорились. И что Сорока не настолько дурак, чтобы помогать тебе заманить меня туда, куда тебе нужно. Я хмыкнула и добавила последний штрих — молоко. — Ты права. Мне нужно заманить тебя именно туда, где ты сразу подумаешь, что я беспомощна и ничего не смогу тебе сделать. Это удобно. — Серьёзно. Если вы что-то задумали, скажи сейчас. — И ты не будешь злиться? — Явно меньше, чем когда это зайдёт слишком далеко. Я натянуто улыбаюсь и протягиваю ей кружку. — Пойдём наверх. Нужно показать тебе кое-что. Да, нужно было. Вообще-то последнее, что осталось от Сороки. — Без понятия, как работают все эти штуки. — Я взмахнула рукой, имея в виду его рабочее место. — Но я нашла кнопку и нажала её. Запустила комп. И как бы… это всё, что я нашла. Натали села за стул, я притащила другой и тоже пристроилась сбоку. Экран посередине зажёгся. Ничего вроде бы даже и не предвещало беды: мы всего-то воображаем себя великими компьютерными гениями и лезем туда, где Сорока нам головы поотгрызает. Хотя мы всё равно бы ни пароль его отгадать, ни что-то ещё в этом роде не смогли. И мало ли что бы мы там у него в памяти обнаружили — нам с ним не сравняться. Ну никак. Для нас зато осталось… кое-что. Я открыла его на полный экран. Когда Натали увидела Сороку, она почему-то сдавленно охнула. Ну конечно, розыгрыш. И вдруг как влитая вцепилась в мою кружку. У меня теперь была одна рука — мне с ней не тягаться. Я сдалась без боя. Зато Натали принюхалась, наморшила нос знакомым образом: — Что здесь? — Да ты уж поняла. — Несёт чистым спиртом. — Нет. Виски там с кофе. Мне конец. Натали пододвигает мне свою кружку. Я смотрю на неё: она присасывается к моей, втягивает почти половину, но не жалуется. Она забрала мой виски с кофе! — Включай. Будто кто-то сомневался, что Сорока здесь изменится. Никто из нас явно догадаться не смог бы, когда это видео было записано. Может, на днях. Может, год назад ещё. Главное — за этим самым столом и с неизменным Сорокой. Губы его в полумраке еле рассмотреть: он как оброс своими чёрными волосами с самой макушки, так и продолжал оставаться таким, верным одному образу. Образу террориста, конечно, или какими их по крайней мере любят изображать в массовой культуре. Все мы — его рабы. Не Сороки, конечно; стереотипов. Он так внимательно глядит на экран. Молчит пока ещё. Проверяет — всё ли так. Потом выпрямляется, руки появляются в кадре. Вот и всё. Сейчас он начнёт говорить. — Никита, я знаю, что ты сунешь нос не в своё дело. Ну, кто бы говорил. — Я думал сделать это иным способом. Но потом подумал… Ты тоже заслуживаешь этого. Узнать всё, принять свои решения. Ты ведь тоже в каком-то роде его жертва. Не хочу обсуждать сейчас то, что от твоих поступков страдают не меньше людей… Я поставила на паузу: — Он сейчас много обо мне трепаться будет. Хочешь — промотаю? — Нет. — Натали покачала головой. — Я хочу всё послушать. Ну вот. Мы продолжаем. — … потому что это и так все знают. Я вообще не об этом. Ты вряд ли сможешь сейчас представить, но всё равно: какой бы жизнь была без всего этого? Другой ведь. Согласись? Ты ещё как могла бы выйти из тюрьмы. Не сразу, конечно. И вряд ли после этого ты обрела бы тут же счастье. Нет, не обрела. У тебя его и не было все эти годы, что мы на него работали. — Он же об Августе? — спросила Натали у меня. — Да. О ком же ещё. Не о Тао явно: рядом с ним он даже в максимальной своей ярости — мирный щенок. — Это было неправильно — делать из тебя машину. И нет, ты не была такой с самого начала. Мы все знали, что у тебя проблемы. Такие, которые не позволили бы тебе избавиться от них до конца и стать… Господи. — Сорока вдруг усмехнулся и почесал в виске. — Да кто из нас тут нормальный? Мы все психи. Мы больные на голову до единого. — Тут я не могу с ним не согласиться, — прокомментировала я и пожалела, что ничего съестного не осталось. — Но больше всего — всё-таки вы с Августом. Признай уже. Натали почему-то прыснула. Я хотела бы поддержать её веселье, но не могла. — Вы друг друга стоите. Но даже если поставить вас рядом и сравнить — ты сущий ребёнок, Никита. Ты наивная и не пытайся это отрицать. Что бы тебе ни сказали, ты готова была сделать это без раздумий. Ты никогда не думала. Тебе сказали быть послушной — ты стала ей. Без вопросов? Ты их почти не задавала. Даже если что-то разрушительное и было заложено в тебе с самого начала и ты с этим родилась… это не значит, что другой человек имеет право этим пользоваться. Это эгоистично — подстраивать тебя под себя и делать то, что ему нужно было видеть, ненужное отрубать, а что нужно — добавлять. Чтобы ты охотнее поддавалась и не видела то, что у тебя находилось прямо перед носом, он усыпал тебя деньгами, подарками и многими твоими прихотями. Он сам попросил меня узнать, где бы ты хотела жить так, чтобы никогда оттуда не выходить. Так и получилась идея с Марселем. Он заигрался в бога, Никита, пойми. И ты не представляешь, на какой скользкой дорожке он стоит сейчас. Он только дальше зашёл в этом. Натали поднесла кружку к губам, но так ничего и не отпила. — Если у тебя промелькнёт такая мысль, что нужно ему противостоять, раз я считаю, что ситуация критическая, то вспомни Раймундо и не прикидывайся. В одиночку мы можем только красиво говорить, но никак не действовать. Он задавит и тебя, если потребуется, даже не рассчитывай на ту толику понимания, которая между вами когда-то пронеслась. Я сомневаюсь, что у него есть хоть что-то ценное. Что он не готов продать, уничтожить, выбросить. Испортить этому жизнь и превратить во что-то хуже смерти. Можешь хоть заглядывать ему в рот и обожать его… В таком случае мне очень жаль. Хотя… — Ты пей, — помогаю я Натали и говорю это почти что успокаивающе. Она даже ни разу на меня не взглянула. Отличная причина для ревности. — Всё-таки вру. Ты привыкла делать по-своему и только по-своему. Весьма своеобразно. Какой бы совет я тебе ни дал, ты его извратишь, прожуёшь и выплюнешь, а потом переступишь через него. В нижнем ящике стола у меня флешка. Там больше ничего нет. Она для Августа. Там я ему разъяснил детали своего плана и то, что собираюсь с ним делать, а также подтверждение того, что мои слова — это не пустой звук. Вас это может немного задеть. Мне жаль. Мы никогда не в состоянии оценивать все риски. А в остальном, как ты поняла, меня дома уже не будет и тебе нет смысла меня искать. Если понадобится, я свяжусь с тобой. Если нет… Моё предсмертное письмо тогда точно должно до тебя дойти. Не подумай, что я только что всё это в спешке придумал. Я планировал это много лет. Мы… мы планировали. Если ты понимаешь, о ком я. Мы хотели это задолго до того… Сорока судорожно вздыхает. Почти конец. — А так — живи в моем доме, спи на моей кровати, пожалуйста. Всё равно он куплен не на мои деньги. Скорее всего на те, за которые тебе заплатили очередной пролитой кровью. До встречи, Никита. Передавай привет Натали. Я надеюсь, у вас всё получится в конце концов. Я на неё многозначительно посмотрела. — И если я сейчас скажу, чтобы ты берегла себя… Это не ново. Но когда я это говорю, я правда имею это в виду. На этом его послание кончалось. В паузе и тишине я тщетно металась от мысли к мысли, к тому, чтобы сейчас сказать. — Слышала? Он тоже хочет, чтобы мы были вместе. Я довела Натали до этого, наконец-то: она возненавидела меня — через долгожданный взгляд. — Я ни слова не хочу об этом слышать. Я не хочу быть с тобой. Совсем. Мне ещё как нужно отдохнуть от тебя и всего, что… Как ты вообще можешь такое обсуждать, после того, как… Он же твой друг! Я округлила глаза. Слова Натали до этого меня вообще не тронули. А что это за новости про Сороку? — Друг? — Разве не так? — Друзьям можно найти замену. Я не знаю, к чему сказала это. Натали подумала и призналась: — Мне страшно за него. Я не знаю, что теперь будет. Я согласилась с ней — всё-таки мы научились думать одинаково. — Что-то плохое. Очевидно.