Никита́

Я уже не помню, когда это случилось, до неё или… до меня совсем. Или это было при ней уже, или было всегда. Слова Сороки, произнесённые им в первый раз для меня, ничего не задели во мне, ни о чём не заставили задуматься. Я тогда, наверное, была не очень в себе, как и до сих пор. Я наблюдала за всем этим со стороны и спрашивала его: ну и зачем ты это делаешь, что и кому ты хочешь доказать? Я думала, Сорока сошёл с ума, не иначе. Пока не вернулась Натали, пока мы не сели за стол, чтобы уже сделать это вместе. И раз что-то после этого изменилось и я даже начала это нащупывать — в Сороке, в интонации его уставшего, но откровенного голоса, — значит, либо Натали восполняла во мне то, чего мне не хватало, либо мы просто тоже отлично работали — именно что вместе. Я досмотрела тогда видео до конца и подумала. Да, может быть, Сорока прав: я это делала крайне редко, а стоило. Трудно представить человека с пустой головой. Но, видимо, он и не совсем полон, если мысли его сосредоточены только на этом самом моменте. Если опыт его, даже самый горький, не находит себя в нужный момент. Я подумала — кое-что о прошлом и тесно связанным со мной. Тогда рядом не было Сороки. Он не мог мне подсказать. Не появилась ещё Натали, и я, выходит, пока что плохо знала себя, так что всё моё общение с собой напоминало хождение в темноте. Я слепо пробовала воздух впереди — никаких препятствий. Щупала по сторонам — всё ещё ничего. Я начинала откровенно рьяно расставлять руки, чтобы уткнуться в стены наконец. Не надо и говорить, что ничего я не находила там. В темноте, то есть в себе. Темнотой можно наслаждаться сколько угодно. И, конечно, я понятия не имела тогда, кто такой Тао. Я вообще не собиралась никого подпускать ближе, чем это могла позволить кожа. И тем более меня не волновало, на кого я работала, кто отдавал приказы, кто стоял за очередным моим заданием — человек, много людей, организация, правительство какой-то страны, у которой в штабе переводчиков между мной и ими постоянно числился Сорока, так что же из этого важно? Сейчас я оглядывалась и не могла удержаться от колкости: что за жалкую жизнь ты вела, дорогая. Всё так, как Сорока говорил: деньги, много денег, чтобы я могла позволить себе всё, чего мне не хватало раньше, и насытиться этим до такой степени и никогда не потребовать больше. С деньгами и предметами роскоши было очень легко — я всегда их видела и вполне понимала. Но ни с чем другим меня никто не познакомил. И я просто нуждаться не могла в том, чего для меня ещё не существовало. И — просить что-то ещё. Но я почему-то нуждалась. Другим я не могу объяснить то, что меня подтолкнуло сделать это — в первый и последний раз. Очередное бремя убийство легло на меня. Я с радостью принимала его каждый раз и в каком-то смысле даже избавляла от него тех, кому сложно было жить с ним потом. Потому что если не я, то всегда найдётся кто-то следующий в очереди. А тот обязательно станет ломаться, страдать, и в какой-то момент он даже причинит себе вред. И придётся для этой роли ставить нового. Я же? Я никогда не скрывала того, что слишком хороша. Я успешно закончила очередную часть своей сделки с дьяволом и уже собиралась возвращаться домой. Но мне, может, не хотелось. Почти всю жизнь я провела запертой в Лондоне и такого вы не увидите никогда. Марсель? Там — тем более. Я имела в виду горнолыжный курорт. Порхающие снежинки и сугробы — всё как по заказу. Я вышла из отеля и с удовольствием подышала воздухом, который никогда не могла вдыхать, но который казался мне очень знакомым. Как будто я видела его на картинках и воображала так сильно, что заставила поверить себя в то, что была на них тоже, хотя бы разок. Плитка лежала ровно, ухоженно. Дорожки расчищены, вечерние фонари мерцают без перебоев, так что даже не к чему придраться. Я иду по центру небольшого, искусственно воссозданного городка и спрашиваю себя: это вроде бы… Швейцария? Прямо напротив отеля высится каменная громада с белой шапкой, перехваченной таким же белым шарфом, и я с трудом узнаю в ней горную вершину. На соседнюю тянется подсвеченный подъёмник. Глядя туда, я мечтаю о ресторане с живописным видом и отлично знаю, что до видов мне нет никакого дела. Не мои глаза ведут меня куда-то вглубь городка. Улочки пустынные в самый разгар сезона. Я даже завидую тем, кто имеет право выбирать, где они хотят быть: в душной пустынной Мексике или в Швейцарии, например. Меня обгоняет пара в одинаковых шапках. Я рассеянно провожаю их и сворачиваю — в переулок. И готова уже разворачиваться назад. Но моё любопытство так просто не убить и не заморозить начинающимся снегопадом. Я в тупике. И перед единственным фонарём. В воздухе такая плотная тишина, что мне нужно сильно постараться, чтобы пройти сквозь неё. Снежинки жалят глаза и явно метят в ресницы. И я позволяю им всё, лишь бы они дали мне рассмотреть, кто там плачет в полном одиночестве под столбом. Я очень плоха в человеческих эмоциях. Учиться распознавать их с нуля — это хуже, чем экзамен, потому что хотя бы на нём ты чётко знаешь, что рассказать. Но в жизни всё не так легко сопоставить, если тот, кто ненавидит, улыбается и гладит тебя по руке, а самый счастливый — вопит от ужаса. Так и здесь я сначала слышу, как кто-то шмыгает носом. Один раз, другой. Издаёт странный пронзительный звук. Вздыхает… Мне нужно очень много времени, чтобы внезапная мысль наконец-то догнала меня и сразила, сразу наповал: да она же плачет. Кто-то мучается так от простуды, кто-то — пытается сдержать смех, а эта — плачет. Вот это да. Для меня это становится настоящим открытием. И невольно подмывает навстречу этому существу, сжавшемуся и незнакомому, — потому что мне хочется исследовать. Люди плакали рядом со мной от боли и перед смертью. Иногда я догадывалась, что таким способом они хотят разжалобить меня или сыграть на трубах моего, бесспорно, отзывчивого и мягкотелого сердца. Но что её-то могло заставить пуститься во все тяжкие со слезами, плещущимися через край? Мне она была безразлична. Да и вряд ли такую беспомощную и оборванную кто-то хотел поймать. Так зачем же рыдать? Я бы радовалась на её месте — что смерть с моим лицом не встретит её в этом закутке. — Если ты думаешь, что свет от фонаря тебя согреет, то ты глубоко заблуждаешься, — начала я на весьма заносчивой ноте. Она перепугалась и ещё раз так чувственно шмыгнула носом, что инфаркт от жалости отхватил бы любой. Я решила поддерживать драму на прежнем уровне и тоже немного смягчилась: — Либо ты занимаешься самовнушением. И тогда тебе уже никто не сможет помочь. Из-под воротника высунулся острый кончик почти что лисьего, но всё ещё симпатичного носа. — А кто сказал, что мне нужна помощь? Девушка — но по сути чистой воды ребёнок — потёрла рукавом щёку, причём с большим рвением, чем следовало. После этого движения на коже осталось отличительное пятно; оно медленно из красного — от холода — перешло в белый и вернулось к предыдущему оттенку. Смотрю на неё и повторяю: всё циклично. Над спутанной русой чёлкой блестят два глаза — натурально на мокром месте. Так блестеть могут ещё разве что глаза загнанного тонконогого оленёнка, что его хищника, который кинется наперерез самой нелёгкой добыче. Я плавно стала наступать. Ведь это то, что мне надо, — когда она отвлекается от своей подростковой трагедии и окидывает меня с ног до головы. Я приехала не кататься на лыжах — работать и светиться свои красивым лицом и телом. Мы с ней даже в чём-то похожи — настолько меня озаряет вдруг. Не мне одной приходится тут работать. Поздно, с темнотой, будто мне есть, что утаивать. — Почему ты так легко одета? — спрашиваю я, прямо-таки требую голосом: оденься ещё. Что вообще редко от меня услышать. Этим же рукавом она бездумно тычет в глаза, прячась. Я смотреть на эту картину уже не могу. У неё те и без того красные. Она что, хочет остаться вообще без глаз? Я цапаю её сквозь перчатки за запястье и рывком отрываю от лица. — Прекрати так делать, — жёстко процедила я. Что-то вспыхивает в зрачках зверька, те мечутся и вдруг выдают такую лавину боли, что я упускаю момент — момент, когда я ещё понимала, что ей не стоит меня раздражать. Но больше этого почему-то не происходит. — Почему на тебе ничего нет? — спрашиваю я снова, — удивлённая, сбитая с толку, — но я всё ещё стою на своём. Девчонка немеет. Рот высовывается из-за воротника, распахнутый, но красивый, не две жалкие ниточки, но вполне что-то приличное. Из таких всегда можно сделать что-то приличное. — Что за дрянное пальто? Мне в таком даже осенью было бы стыдно ходить. — Я другой рукой ещё больше оттягиваю воротник. Ну конечно — за ней голая шея. Девочка тут же вжимает голову в плечи. — Шарф ты не додумалась найти? Какие-нибудь… варежки? — Это слово я достаю с трудом из памяти и наглядно трясу за запястье: вот, смотри, что ты с собой сделала, это твоя вина. Девочка опять хочет спрятаться от меня, но больше нечем. Я всё у неё забрала, всё вывернула наружу, но ещё и запретила забирать обратно. Прижала к стене, от которой уже некуда идти, и только убедилась твёрдо: умирающее от страха тельце дрожит, видимо, питаясь силами для этого прямо из воздуха. Миленький талант, но бесполезный — под стать безмозглой владелице. — Вообще-то, — всхлипывает она наконец и подаёт признаки жизни из состояния, для описания которого вполне подходил термин «трупное окоченение», — рядом с фонарём и правда тепло. — Дура тогда, — миролюбиво заключаю я. — Ну и чем ты тут занимаешься? Зачем стоишь и мёрзнешь? — Это… — Она разлепила потрескавшиеся уже в третий раз за день губы с характерной корочкой. — Долгая история. Я фыркаю и отвожу взгляд. Мне так смешно. Девчонка недоуменно наблюдает за мной и хмурится ещё твёрдо: она наконец-то определилась с тем, что как-то не питает ко мне симпатии. — Что? — Ты надеялась, что я сейчас начну слушать твою слезливую… историю? Брошу все дела, буду стоять, внимать и сочувствовать тебе, пока моя задница уже тоже начинает отмерзать? Нет, спасибо. — Я отпустила её. — Обойдусь. — Зачем вы тогда вообще… подошли ко мне? Хороший вопрос от всё-таки умеющей подвигать извилинами девочки. И я вдруг просто передумываю её отпускать. Без причины, без мотива. — Ну и везёт же мне на детей… — Я подталкиваю её в спину. — Идём. Я могла бы представить её растерянность. Идти? Куда? Зачем? Почём мне знать-то? Девочка поддалась неохотно, и я это тоже понимала. Подтолкнула ещё раз, уже сильнее, и наклонилась к уху: — Это райское место. Правда. Но с минуты на минуту здесь может стать очень шумно. От карет скорой помощи, от полицейских машин, от них самих, а они очень и очень громкие, уж поверь… И я предлагаю свалить отсюда как можно быстрее. И для твоего блага, и моего. Как тебе идея? Давай, передвигай ножками. Я уже пальцем между лопаток направляю её, куда идти. — От-ткуда вы знаете?.. — Меня будут искать, — просто откликнулась я. — А тебя не хватятся? — Нет, не особо. — Перестала реветь? — Ну… — Отлично. А как по канатной дороге кататься — ты это знаешь? Девочка неуверенно посторонилась и чуть не сбила меня с ног своим внезапным задним ходом. Её голая ладонь задела мою, и даже через перчатки мне показалось, что я касаюсь ледышек. — Нет, я никогда не… Это же… стоит денег. — Конечно же это стоит денег. Наивная. А что не стоит? — Я хмыкнула и остановилась перед кассами. Ни единой души. Просто прекрасно. Хотя отсюда я видела, что ближайшие кабинки возвращаются уже заполненными. — Высоты боишься? Я продолжала её расспрашивать, пока доставала бумажник. — Не… знаю. — Живёшь рядом с горами и не знаешь. Уникальный случай. Я подошла к окошку и потрясла красивыми, не виданной мной раньше купюрами — швейцарскими франками. В отель я заходила без них, а возвращалась с ними. Вот это магия. — Английский? La langue française? Italiano? Два билета можно? — На какой уровень? Я только шире раскрыла глаза. А есть ещё и уровни? — Где есть ресторан, который не стыдно показать герцогине Кембриджской. — Угадали. Такой есть. Но вы уверены? Уже достаточно поздно. Через пару часов закрытие. — Пары часов нам хватит. Или, может, вы предложите мне номер в отеле, который тоже не стыдно герцогине показать? Такого, к сожалению, не нашлось, и я тогда буквально сильной потащила девочку к посадке. — Как зовут тебя? — додумалась наконец я спросить. — Руде… Я заглянула ей в лицо: белое, как простыня из волшебных рук горничной. — Я про твоё имя спрашивала. — Оно моё. — Мужское? — Это не мужское имя… — Ладно, Руде. — Инструктор было направился к нам, отойдя от толпы только подъехавших лыжников, но я махнула ему, отзывая назад. — От тебя требуется, когда кабинка подъедет к этому месту и замедлится, запрыгнуть внутрь. Всё очень просто. — На ходу? — осторожно спросила девочка. — Конечно на ходу. Тебя не будут ждать, пока ты решишься. Быстро и просто. Давай. Ты первая. А я за тобой. — А если я… Если у меня не получ… Подходящая кабинка как раз двигается к нам. Я для пущей смелости проталкиваю Руде в открывшийся проход между дверцами и залезаю за ней. Всё выходит вполне успешно. Кабинка дребезжит, отрывается от земли, и тело тут же наполняет приятной, почти невесомой лёгкостью. Я довольно улыбаюсь, разворачиваюсь: Руде двумя руками держится за стенки кабинки и с ужасом смотрит в пол. Но там, в полу, ничего нет, он даже не прозрачный. — И что ты замерла? Садись. Нам ехать ещё долго. Губами она так и перебирает воздух, шепчет. Мне приходится надавить на её плечи — худые, их легко прощупать под пальто, каждый нервный мускул и выступающую косточку, — и посадить напротив себя. — Расслабься. Эти штуки не падают никогда. Пару раз за сезон останавливаются, правда… Надеюсь, ты не собираешься испортить мои сапоги содержимым своего желудка? — Там… мало что есть. — Желчь там есть точно. Выпрямись. И смотри на моё лицо. Эй. Я пощёлкала пальцем, привлекая к себе внимание. Руде наконец немного показалась из-под воротника, так что можно было рассматривать и изучать её, сколько душе угодно — или пока подъёмник не дотащит нас до самой вершины. Насчёт чёлки я погорячилась: на голове у неё происходило что-то такое, что привычными словами затруднительно описать. Видимо, поначалу стрижка предполагала нечто модное и революционное, все вот эти каскады и лесенки, но время дало своё и даже влажные после растаявших снежинок пряди сильно топорщились. Руде замечает, что я разглядываю её, и как-то даже передёргивает плечами, откидывая волосы назад. Тут же показываются за ними две щеки: вроде взрослая, а вроде нет. — Откуда ты? Вполне неплохо говоришь по-английски. Хотя над произношением, конечно, нужно работать. — Я… — Руде паникует, пытаясь подобрать верные слова. — Местная. — Это как? Местная. — Родилась здесь. Недалеко. И всю жизнь живу. — Ну, а какой твой первый язык? — Я… не уверена, что вы такой знаете. Я вопросительно изогнула брови. Теперь ей точно не отвертеться. Есть в мире то, чего я не знаю? Тогда это немедленно должно стать моим. — Мы ениши… И язык у нас свой. — Мне послышалось? Что это ты сказала в начале? — переспросила я. Девчонка и мой новый компаньон по ночным внезапным прогулкам закусила губу. — Нас ещё называют цыганами. Обычно… грязными. Вот так вот я и попала. Мне хочется рассмеяться. Куда ни беги, на какой угодно конец шара, в какую угодно страну — это всё равно догонит тебя и найдёт. Так что проще не бежать — встречать это во всеоружии и готовой. Да и не то что бы я… Нет, я подчеркнула. Нет. — А-а-а, — протянула я. — Знакомо. Руде тут же вылупилась на меня. Правда, изумление быстро сошло на нет, когда мы приблизились к очередной торчащей вышке, на которой кабинку всегда перетряхивало особенно сильно: та аж вибрировала от напряжения. Видимо, какие-то там устройства и колёсики перемалывали канат и придавали больше скорости. Руде в такой момент молила бога о спасении, зажмурившись. — Мы путешественники, — немного отойдя, с жаром начала девочка защищать свой народ. Понятное дело, никому не нравилось название «цыгане». — Точнее, были когда-то. Мы уже давно… живём на одном месте. А имя осталось. — Да, — сказала я. — Понимаю. Нас тоже как только не называли… Дай угадаю: какое происшествие ни случится — всё сваливают на вас? А в другое время просто делают вид, что вас и вовсе не существует? Руде захлопала ресницами. — Ну да. Наверное. — Нам придумывали самые разные унизительные словечки. «Пайки», например. Но это ещё ничего… Всегда бесили меня именно что «тинкеры». «Ирландские тинкеры». Это вообще порода лошадей, ты знаешь? Тебе бы понравилось, если бы тебя всё время путали с лошадьми? — Руде помотала головой. — Вот и я о том же. — То есть вы… тоже? — Тоже? — Я быстро выглянула в окно на проносящиеся мимо заснеженные холмы, которые кое-где были расчерчены трассами. — Не знаю. Я уже давно не «тоже». Говорю всем, что нет, а всё равно попадаю в итоге на одну и ту же утоптанную тропинку. — Вы не выглядите как… — Руде осеклась и перевела тему: — А можете мне рассказать? — Значит, я твою трагедию отказалась слушать, а ты мою хочешь? Она выйдет ещё более длинная. Так что нет. Пускай это останется тайной для тебя. Я рада, что не обмазана в этом дерьме уже давно, и только. — Вам помог кто-то? Я смерила Руде весьма уничижительно и броско, чтобы она намотала себе на ус: ни слова больше об этом. Играть в детектива она будет когда дорастёт до этого и арестует меня для начала. — Ну так что, какие языки ты ещё знаешь? Кажется, я слышала, у вас тут очень интересная обстановка в стране. — Говорю по-немецки. Немного по-французски. Итальянский я… не очень, но могу что-то понимать. — И английский, — помогла я. — Просто замечательно. — Да, и его. И на енишском. — Ты настоящая лингвистическая находка, слушай. У вас тут так все или ты просто решила выделиться? Руде пожала плечами. — Не знаю. Мне это бывает нужно для работы. Чтобы общаться с другими людьми, в том числе с туристами. Вроде вас. — Это точно не ко мне. — А кто вы тогда? — Обычные деловые поездки, ты знаешь, — говорю я и довольно жмурюсь. Последняя как раз нежно щекочет и будоражит мой ум: я почти поджарила человека, как ещё недавно это делали на электрическом стуле. — Везёт… Руде вздыхает. А я соглашаюсь с ней: — Ужасно везёт. У меня самая лучшая профессия на свете. — И какая же? — Проведение смертных казней. И иногда похоронных услуг. Не знаю, поняла ли та что-либо. Но остаток пути мы провели молча. Может, и говорить было не о чем. Ей со мной — точно. Что из такой только выйти могло дальше — кто его знает. Мы быстро нашли ресторан. Весьма неплохой, с панорамными окнами и захватывающими видами, всё как доктор прописал. Занятыми оказались всего пара столиков. Выбор был богатым, и я выбрала самый лучший из них, на мой отсутствующий, но безупречно любительский вкус. Руде заметно жалась и переглядывалась то со мной, то устремляла взгляд на других гостей. Ей по-человечески предложили помочь с пальто — она поторопилась и сняла его первой сама. Под верхней одеждой ничего интересного не обнаружилось: футболка да джинсы с ремнём. Последняя деталь мне подсказывала, что поясок спасал её от того развития событий, где ей пришлось бы щеголять по сугробам вообще с голыми ногами. Ну и официант — услужливый, обыкновенный, без единого намерения вмешиваться в чью-то личную жизнь, — тот напугал её до полусмерти. — Когда вам тут уже можно алкоголь давать? С 21 года, с 18 лет? — Смотря какой. Руде обидчиво блеснула из-под бровей: — Мне уже есть 19 лет. — Да не ври. Нам нужно что-то крепкое и горячее. Пунш, например? — Пунш — отличный выбор, — закивал официант. — Только не вздумайте мне изгадить его. Ром и цитрусы. Можно мёда, — предупредила я. — Это в первую очередь приносите. Как можно скорее, ребёнок мёрзнет. — Мне уже есть де-вят-над-цать… — упрямо продолжала Руде. — Что будешь есть? Вся спесь испарилась в её лица. Она замямлила, как и до этого: — Салат… «Цезарь»? — Дорогая, — терпеливо стала объяснять я ей премудрости жизни, — «Цезарь» не едят, по нему судят, насколько большим выйдет ценник. Не позорь меня. Возьми что-то ещё. — Только… пунш? — Чтобы мы тебя выносили на руках? Руде насупилась дальше некуда. Когда мы закончили с утомительным выбором того, чтобы выпить, а что съесть — честно, я мучилась и заставляла себя есть потом только ради неё, — я сделала вид, что, так уж быть, уступлю. Уступлю Руде. — Вот теперь, — сказала я, — можешь пытаться довести меня до слёз своей историей. И что я ещё могу добавить? Я не была удивлена ни единому её слову. После ресторана и графина пунша, поделенного пополам с небольшими погрешностями, Руде вполне твёрдо и уверенно стояла на ногах. Румянец на щеках уже был здоровым. Пальцы сгибались как у любого другого человека. Я как раз обратила внимание на них: стоило только выйти, как она тут же вцепилась в пальто у самого горла. — Почему ты не можешь их хотя бы сунуть в карманы? Руде нервно и шумно сглотнула. — У меня не хватает пуговицы. Я всё поняла. И закатила глаза. Руде молча наблюдала за тем, как я методично и старательно снимаю перчатки, освобождая по пальцу. — На. Будешь выглядеть ужасно смешно, но хоть что-то. — Это вы… — Я. Телефон вибрирует в кармане. Я зло одёргиваю его: Сорока, уймись, я не нарушила пока ни одного закона. Кроме тех, что мне разрешили нарушать, конечно. Руде весьма неловко стала перчатки натягивать на руки. И ей вполне подошли по размеру — ещё бы нет. — Можешь идти теперь. К папе, к маме. С кем ты там живёшь. С десятком их отпрысков, родных и не родных… Не забудь, как я тебя учила обращаться с подъёмником. Не прозевай. Девочка запрокидывает голову и волнительно смотрит на неё. А я — на неё. Ну что ещё она от меня хочет? Забрать всю мою одежду совсем? Ладно уж… — Вы… просто так отпускаете меня? И даже не проводите? — Зачем мне тебя провожать? — Я не поняла. — Ты опять боишься, что не справишься. Откровенности, как и мне, ей не очень давались. Но она их хотя бы говорила. — Немного. Но ещё я… боюсь. Просто боюсь. Я вздыхаю. Нет, Сорока, так всё может затянуться ещё на час. — Может, мне ещё и за руку тебя подержать, пока спускаться будем? Я шутила. Не слишком с умом и особенно, но примерно так, как это делали вокруг меня люди — не впечатляя меня ничем. Я шутила, но Руде опустила голову и вполне спокойно заключила: — Можно. Никогда бы не подумала, но спускались мы именно так: уже на одной стороне кабинки, со сцепленными руками. Немного необычно было чувствовать принадлежавшую мне перчатку… снаружи. Руде молчала, молчала и я. И только проклинала её — про себя, когда та от особо резких толчков и скрежета вздрагивала и сжимала мои пальцы сильнее. Моя рука выстрадала многое за ту поездку. И была раздавлена — и морально, и физически. Но здесь, внизу склона, в миниатюрном игрушечном городке, нам правда было пора прощаться. — Для человека, который оказывает похоронные услуги, у вас слишком мало печали, — заявляет мне почти сразу Руде. Я надеюсь, что это в ней такой эффект даёт пунш. — Да нет, — отвечаю, — это ты просто знаешь меня не так хорошо. — Это вы не дали мне. На самом деле… — Знаешь, кого ты мне напоминаешь? — Меня вдруг как осенило. — Девочку со спичками. Теперь я поняла. — Это кто? Тут уж мой черёд удивляться. — Ты не знаешь эту сказку? Или рассказ. Для детей. Боже, раз даже я его знаю… Руде всё мотает и мотает головой. — И что там было? — Девочка замёрзла от холода и умерла. Она продавала спички. Сожгла их все. Не помню, в чём там был смысл… Но картинка очень жалостливая. Такая же жалостливая, как и ты. — Не знаю насчёт девочки, — та суёт руку в карман, — но спички у меня есть. Я моргаю и смотрю на появившийся коробок. Она как будто предлагает его мне. — Хотите зажечь их? Не помню, что я сделала тогда. Смотрела и смотрела на этот коробок. Пыталась вспомнить смысл — но куда там мне до него.

***

Я воображала, что Натали — персона наверняка очень голубых и уважаемых кровей, а я её рыцарь, которого она провожает теперь на войну. Другими словами я не могла объяснить, почему говорила она с такой тяжестью в груди, сковывающей каждое движение, и неохотно. — Может, мне подняться с тобой? Я посмотрела на неё так, будто не понимаю, о чём она таком вопиющем говорит. — И зачем? — Постоять рядом. — Постоять рядом? — Поддержать. — Мне нужна поддержка? Я же знаю, ты недолюбливаешь его. — А кто его вообще любит? — Натали права. Я забылась. Она продолжила: — После того, что я видела тогда в Париже… — Я же объясняла. Он не сверхчеловек, просто всякие вещи умеет изобретать. Развлекается как может. — Это ведь и меня касается, — неожиданно тихо говорит она. Что за интимный шёпот. — Ладно. — Я сдаюсь. — Я всё равно на пять минут. — И я всё равно с тобой. — Ладно. — Я улыбаюсь Натали, хотя той давно уже не до улыбок. — Ладно. Вот это новости: в уголке рта я замечаю нечто, похожее именно на то, чего я давно добивалась. Ей будет сложно, я знаю. Но всё равно: и кто это тут кого поддерживает? — Когда мы войдём, — пояснила я, — позволь мне заняться этим самостоятельно, договорились? И я имела в виду процедуру — всю ту длинную очередь, через которую нам пришлось пройти. Через металлоискатель — точно, меня ещё к тому же почему-то проверили во второй раз, уже ручным. Это был первый и последний раз, когда я шла с пустыми руками — и ногами. У нас с Августом свои договорённости. Ещё давно. Я называлась по-своему, а он тут же узнавал, что это я. И что было «срочно» и что заслуживало его несравненного (конечно, он так это говорил о себе) внимания «прямо сейчас». Потому что без этого любой другой получил бы один и тот же ответ: мистер Коваль отсутствует. И сегодня вы его не дождётесь, к сожалению. Ни завтра. Ни через неделю. Ни через год. Запись-то для кого придумали? Не для Августа: у него была своя система. Нас после процедуры долго ещё вели по офисам и помещениям. Я следила за Натали. Та, впрочем, не ребёнок, чтобы её контролировать, и понимала всё прекрасно. Иметь с ней дело всегда — одно удовольствие. Рекомендовала бы каждому, но, увы, эта прерогатива только для меня. — Вам повезло, — сказала нам женщина-провожающая. Мы с Натали перекинулись весьма скептическими на этот счёт планами. — Совещание закончилось полчаса назад. — И что это… значит… для нас? — поинтересовалась я ради поддержания скромной беседы. — Что вы его увидите, конечно. — Ах, — выдала я. Ну сколько пафоса. Я ещё и должна благодарить судьбу по этому поводу. В святая-святых «Альтеры», то есть в её фактической и постоянной штаб-квартире, я была пару раз. В кабинете Августа — ни разу. Просто потому что он обычно бывал где угодно, но только не там: это место, по его мнению, оставалось невыносимо скучным при любых обстоятельствах. Но — чудо! Двери распахиваются. И он тут как тут. За спиной его — окна с видом на Квин-Виктория-стрит и точно такие же роскошные стекляшки высотой в множество этажей и с нерушимой самооценкой. Хорошо он устроился. Как и всегда: как бы обстоятельства ни повернулись, мягко сиделось здесь только ему. — Это правда срочно? Мы оба с ним не блистали вежливостью. — Надо было занести тебе кое-какой подарок. Август отрывает взгляд от стола. Глаза у него такие, как будто вот-вот заснёт. Но рядом с ним ещё человек: видимо, они работают, так что не должен. — Лично? — Тот подавил усмешку. Но я-то всё отмечала. — От нашего общего знакомого. — Какого… Никита, — Август остановился на полуслове. Только сейчас заметил, что я стою не одна, а с Натали. — У тебя такая… вредная привычка таскать с собой всех подряд. — Я знаю. Я знаю, что Натали сейчас неприятно и нечего сказать, хотя очень хочется, но я мысленно уговариваю её: терпи. — Так что? От какого знакомого? — У нас было бы их больше. Я кладу флешку на стол перед ним. — Если бы ты ещё однажды не приказал мне убить одного из них. Мы все знаем, о ком я говорю. Август смотрит на меня. Потом на мои руки — словно за ответом. Ленивее всего его взгляд скользит по идеально отдраенной поверхности стола. Мне становится любопытно: что бывает, когда два человека, поступки которых нельзя предугадать, сталкиваются вместе? — Вы с Сорокой считаете меня за идиота? — Август повернул голову. — Ты, — он говорил уже не со мной, — можешь идти. Заодно зайдёшь на склад. Там определённо должен быть отдел, куда складывают самое допотопное оборудование, которое только на свалку нести, а Лу всё жаль этим заняться. — Но он же… — Будто я не знаю. Если он от чего-то избавляется, то это предлог. Чтобы утащить это домой. Так вот, найди что-нибудь работающее. Ноутбук желательно. И чтобы его потом можно было здорово разнести молотком. Я скажу, чтобы Лу это лично сделал. Замени жёсткий диск и… Надеюсь, ты понимаешь, что он не должен быть подключён к сети? Когда мы остаёмся одни, я сама никуда не собираюсь убираться. — Август, — начинаю я, — это правда, что ты вот-вот готовишься поделиться с миром очередным открытием? Тот не сводит с меня глаз. — Не понимаю, о чём ты говоришь. — Как с лифтом. Ты придумал что-то новое, это так? Теперь-то он просыпается окончательно — я вижу.