Никита́

— Поверить не могу, — озвучивает свои мысли первым делом по приезде домой Натали. И я её понимаю. Хотя я ожидала, честно, большего. Научился бы Август посылать людей на Марс из собственного дома — я бы удивилась. Или надёжно кого-то возвращать к жизни после смерти — почему бы и нет? Но это… — Да, — киваю. — Я не особо могу тоже. — То есть Сорока был прав? Я протягиваю Натали коробку с несколькими кусочками морковного торта, который мы перехватили по пути. — Пока что не знаю. — Мы выходим из машины. Натали научилась мне доверять: как в первый раз выдаёт водительские права, мол, рули моей жизнью, теперь я готова. В полторы руки это вполне реально делать. — Не могу понять, насколько это… — Конечно же это опасно! — Все его сумасшедшие открытия можно этим словом охарактеризовать, — заметила я. — И ты не станешь в них принимать участие. Больше никогда. — Никогда, — сказала я и не могла точно определить это ни как правду, ни как ложь. Я не знаю ещё пока? Натали не понравился бы такой ответ. Ей никогда не нравилось, когда я не могла разобраться в себе и выбрать сторону. — Я серьёзно. Натали явно не хотела мириться с мыслью, что любое данное мной обещание потеряет прежнюю значимость в том случае, если в голову мне взбредёт… что-то. Это моя слабость — принятые на ходу решения. И если рядом её не окажется, я могу наплевать на всё. И, кажется, прямо сейчас что-то зарождалось в моей голове. Я вдруг стала строить план — дольше, чем на следующий час, хотя и с тем возникали трудности. — Я тоже. — Тебе понравилось работать в качестве подопытной? Это противозаконно, ты знаешь, ставить эксперименты на людях… — Как ты до сих пор об этом можешь говорить? Ну, о том, что здесь легально, а что нет? Натали умолкла. Мы вошли в дом: чувство, что вот сейчас Сорока, перепуганный и бледный, спустится к нам со второго этажа, не проходило. Мы обе с ней переглянулись и замерли, решили подождать. Но ничего. — Я бы хотела тебя предупредить. — Я положила ключи от машины на изобретённую мной полку — на электрический счётчик в коридоре. — Если ты вдруг проголодаешься и захочешь съесть торт… Чтобы ты не ждала меня. — Ты куда-то собралась? Я сухо кивнула. — Ты же отпускаешь меня? Ещё бы Натали не отпустила. — Я вообще-то знаю по опыту, что тебя невозможно остановить. — Она хмыкнула. Но как-то горько, с недобро замершим сердцем. Ей не хотелось меня терять — оставлять одну без присмотра, потому что тут же, как по сигналу, замелькали десятки и десятки подозрений, очевидно, не самых радужных и распрекрасных, — обо мне. Я могла за пару часов натворить что угодно, начиная от ядовитого зелёного цвета на моей голове и заканчивая серией убийств в Хаксли. — То есть ты даёшь добро? — Даю. — Не скучай. И торт всё-таки… — Я оставлю тебе. Как будто это главная наша проблема. Вот именно: проблем у нас сейчас было непозволительно много, что я и собиралась уладить одним ударом, то есть вырубив того, кто эти проблемы создаёт. Натали, услышав бы это, спросила: вырубить себя, ты это намереваешься сделать? — Я быстро! — бросила я уже вдогонку. И ушла — нетерпеливо ожидать собственного возвращения. Слово «быстро» подразумевало отсутствие от силы на пару часов. Пришла ли я через два или даже три часа? Нет, конечно нет. Натали хорошо знала меня, а я хорошо знала эту свою сторону, потому что она охотно сообщала мне о ней. Или, вероятнее, жаловалась. Сегодня она не будет жаловаться. Я сделаю это нарочно, чтобы заставить её сыграть по моим же правилам. Над Лондоном сгустились сумерки. Сколько ещё протянут эти последние тёплые дни… Я догадывалась по смутно шевельнувшемуся в памяти опыту: пока не грянут первые ливни, тогда погода стремительно станет портиться. И когда покажется рано утром первый туман… Всё, считай, пропало. Вдруг Натали бросится искать меня по окрестным злосчастным местечкам? Внутри аж потеплело от такой мысли. Вытянутая и заносчивая от потрёпанных мной нервов Натали — в таком виде она бродит из паба в паб, с надеждой и отвращением заглядывая сначала в окна, потом — через дверь. А когда отчаяние совсем охватит её, она даже начнёт спрашивать, выдавая место, где она родилась: «Вы не видели здесь… ну…» — Ладно, — говорю я, — дай рюмку самого вонючего и мерзкого джина, который у вас тут есть. — Я дробью постучала по барной стойке. — Чтобы на несколько футов от меня разило так… выразительно, понимаешь? И все сразу чувствовали, кто я и куда держу свой путь. Англичанин понимает англичанина: после той дряни, что мне выдали, я в этом никогда уже не усомнюсь. Весьма интеллигентный очкастый мужчина, мой сосед по выпивке, смотрит на меня как на пустое место, но на такое, какое пугает просто потому, что оно есть. Я подмигиваю ему и расплачиваюсь. — Хорошо посидели? — спрашивает меня бармен. — С удовольствием. Все ваши чаи изумительны. Как на подбор. Если у кого-то когда-то возникнут сомнения — отправляйте его прямо ко мне, договорились? Надо будет угостить Натали вот этим удивительным и экзотическим — с облепихой и мёдом. Ведь время пришло. Оно самое. Дверь я открываю тихо. Захлопываю — истошно. И бубню, и ругаюсь под нос. Мне надо было идти в актрисы, с моими-то данными, с моими способностями. Столько лет прошло с тех времён, когда я упивалась ими, когда каждый день приходилось изобретать что-то новое, пока я не исчерпала все роли, все лица, все имена. И пока не стала в этом неповторима. Сотни фильмов не дадут того опыта, сколько я получила — за год или два работы. В одиночку. Туфли я стаскиваю долго. Меня пока никто не видит, но я уже веду себя так, словно тут кто-то есть. Задеваю стеллаж, но хватаю его вовремя, чтобы тот не перевернулся: грандиозная уборка не обрадует никого. Шума достаточно уже, чтобы пробудить демона, но я иду дальше — до того, чтобы мертвецы застучали в крышку гроба с просьбой о тишине и покое. Несколько мертвецов в своей жизни я бы с удовольствием встретила сейчас. Но не о них мне следует думать. А о Натали и о том, чтобы случайно от плана не отойти и не прозевать детали. Прошлую ночь я провела на диване на первом этаже. А Натали заняла спальню, разумеется. Я готова была потерпеть это раз. Но во второй… Во второй я хочу, чтобы всё было по-моему. Натали зовёт меня из темноты. Я ойкаю и прижимаю ладони ко рту. Спиной пячусь. Дверца холодильника утыкается в меня: планировку комнат я помню так же хорошо, как апартаменты в Марселе, которые снились мне до сих пор иногда. — Это я. Только не зажи… От света больно. Но явно не настолько, насколько я это показываю ей. Старательно делаю вид, что меня мутит и вот сейчас… — Я буду тихо, — шепчу я и покачиваюсь. — В в-ванну зайду… И всё. И утоплюсь — прибавляю я про себя. Ну давай же, Натали. Меня нельзя пускать одну в ванну. Я же бедовый человек. Тебе придётся вызывать скорую утром, если ты вообще успеешь. Натали подходит ближе. И её совершенно не смущает, что я никогда не веду себя так, когда пьяна. Даже если бы в меня влили весь типичный английский бар — я только больше от этого стану джентльменом, чем леди. Вещи не терпят от меня порчу. Я вполне могу оставаться бесшумной и незаметной. И на ногах стою ещё твёрже, чем обычно. А если я веду себя посреди ночи вот так, недвусмысленно распространяя аромат спирта вокруг, что аж обивку прошибает до слёз… Меня придерживают за плечо. — Я справлюсь сама, правда. В ванну и на диван… — Давай я тебе помогу. Пошли… Натали подталкивает меня к лестнице. — А умыться? — Утром умоешься. — Пожалуйста? Натали не слушает меня. Только вздыхает иногда. Я оступаюсь пару раз и млею в её поддерживающих, сильных объятиях. Вот бы почаще она меня обнимала. Я же могу забыть, каково это. И что конкретно я теряю… — Я больше не буду, честно, — обещаю я ей. Почему-то все считают, что когда человек пьян, он говорит только самые откровенные вещи. И не способен на ложь. Вот и зря. Пользуясь этим распространённым мнением, я позволяю Натали меня даже раздеть — до приличного, чтобы можно было взять себя в постель. Будто я не понимаю, что она собирается делать. Только размышляю — пустить слезу или лишнее? — Я тебе верю. — Нет, — мотаю я головой, — нет. — Это моя вина… — Моя. Натали поднимает голову и быстро смотрит на меня. Я невинно хлюпаю носом и моргаю. — Давай спать. — Ты ждала меня? Как же морковный… — Давай, давай. — Но я не могу… Мне правда отлично внизу. Хоть на полу, только не… здесь, если ты не хочешь этого. — Никуда ты не пойдёшь. — Вот и пойду… Натали предусмотрительно меня берёт за запястье. Я стою. Я посмею голову на подушку положить рядом с ней только тогда, когда она… Я теряю равновесие и падаю на матрас, лицом куда-то в место мягкое и пахнущее стиральным порошком. Мы ведь только вчера всё перестирали и даже кое-что отдраили: любила Натали чистоту, что поделаешь, и этот самый запах. Но меня, как шавку уличную, налакавшуюся ядом, продолжала тащить — к себе в постель. — Что? Что ты там бормочешь? Я поворачиваюсь на бок к ней. — Я теряю контроль. — Я вижу, — понятливо отвечает Натали мне. — И я хочу его вернуть. — У тебя получится. Я верю. — Ты слишком много веришь в меня. И посмотри, что вышло. Меня укрывают одеялом. Как мило с её стороны. Мы немного молчим и обдумываем свои слова. Я шуршу и говорю заветное, к чему я всё это время и стремилась: — Послушай… Не спишь? — Что такое? — Ты же хотела, чтобы я была вроде твоего гида? — В каком смысле? — Красивые места. Красивая Англия. Показывала тебе всё самое любимое. Водила не только по всяким дырам, но и то, где не стыдно… Чтобы предавалась ностальгии, рассказывала тебе о детстве, о первой любви, всё в этом роде. — Было бы неплохо, конечно. — Этого нет, — признаюсь я. — Ничего из этого. Но хочешь… я придумаю всё это для тебя? Точнее, попытаюсь найти… — Это как? — Поехали со мной. К чёрту все эти глобальные заговоры и больных на голову гениев. Завтра… с самого утра. — Ты… достаточно выпила, Никита, чтобы… Тебе лучше подумать ещё. — Я думаю об этом всё время, что я с тобой. Глаза её видны даже в самой темноте. Точнее, не зрачки, но всё, что рядом с ними. Она умеет не моргать, чтобы я могла смотреть туда и забывать, какой час прошёл только что. Утром я даже повторять своего предложения не стала: мы собирались в дорогу уже. * * * Кто бы угодно назвал мой маршрут «что насчёт проехаться по всему южному побережью от одного его конца до другого за, скажем, шесть часов?» сумасбродным и невыполнимым. Но тот не знал бы нас с Натали совсем. Мы сказали, что проедемся, значит, мы проедемся и почти успеем в срок. Я даже купила в киоске повидавший виды дорожный атлас, чтобы стало ещё более атмосферно и по-сумасшедшему безнадёжно. Говорят, потеряться в английских лесах и наткнуться вместе на парочку фейри, которые только пошлют вас куда подальше, даже… романтично? Проехали мы в конце концов все триста полноценных миль. На столько примерно раздавалась в ширину Англия, которую я знала безвыездно по одному Лондону. А уже то, что не входило в Англию, никогда не принадлежало ей и жило по другим правилам. Так что можно было смело прикрыть глаза и представить, что это просто очередной le voyage, который взбрёл в голову Натали — не мне. И что ничего удивительно, что английский сыпется из каждого угла: здесь просто… умеют говорить на нём. Отвечать приходилось мне, покупая бензин, кофе, выпечку, и переводить, чаще всего, тоже мне. Натали имела счастье никогда не познать такой английский, а я была до этого момента весьма осторожна, чтобы её этим не шокировать. Но вот — сама напросилась. — Твой голос… так изменился, — выдала она мне, когда мы выезжали с Дорчестера. Из открытых окон морской воздух так и шпарил по лицу. — Да что ты говоришь, — добродушно отозвалась я. — Куда мне съезжать лучше покажи. Ага… Сейчас ты увидишь побережье! Дождалась. — Ты звучишь совсем по-другому, — повторила Натали так аккуратно, будто я была глухой и страшно реагировала каждый раз, когда кто-то мне об этом напоминал. — Хочешь, прямо сейчас съедем? — Нет, не надо, я смогу подождать. А то мы потеряемся. Тут такие пустыри вокруг… — Ешь свой абердинский рулет и не задумывайся ни о чём, дорогая. — Я выезжаю на трассу с города. — О том, чтобы потеряться, я позабочусь сама. — Что… что ты только что сказала? Я подтолкнула Натали её пакетик. — Изобрела новое слово, чтобы тебе легче было произносить национальные блюда. И это получше любого вашего круассана, между прочим, а состоит почти из того же. — Это не звучит легче, чем… — Да. — Как ты вообще делаешь эти жуткие рычащие звуки? Для Натали любая вариация буквы «р» звучала таким же диким представлением, как дрессированный лев в цирке. — Тебе всё равно никогда им не научиться. — Хочу, чтобы ты сказала это ещё раз. — Кр-ранах-хан*… — О господи. — Ты так часто стала вспоминать его в последнее время, да? Мы ехали всё дальше и дальше, а Натали только больше потрясена была видами бесконечных зелёных полей, холмов и проезжих деревень, где домики «как в кино», то есть такие, как если бы мы попали в Средневековье. — Смотри, ещё пекарня. — Я даже чуть замедлилась ради такого ещё через полчаса езды. — Хочешь заехать? — Я уже объелась… Может, пока не будем останавливаться до этого… Эксетера? — Натали выговаривала названия незнакомых городов по слогам и всё равно порой ошибалась. — Это ещё далеко, — заметила я, хотя вообще-то — нет. Большую часть пути мы благополучно преодолели. И мы продолжили, уже чуть ли не начав играть в города: Натали была то ли в священном ужасе, то ли в восторге от названий всяких мест, на которые мы постоянно натыкались. Ну правда, какой город мог называться так — Хук? Чичакотт? С Шипвоша Натали умирала от смеха: мол, причём тут овцы и их мытьё. В некоторые имена она не верила и сама заглядывала в атлас, чтобы убедиться: Чудли, Чулмли, как два брата близнеца, взаправду существовали. — Главное не меняйся до той степени, когда я перестану понимать тебя, — неожиданно попросила Натали. Конечно, о чём разговор и что она вообще имела в виду? На мыс Лизард** мы приехали как раз вовремя. Не слишком поздно, не слишком рано — вечером. Не темно, но и не солнцепёк. — И что ты думаешь? — спросила я у Натали. — Номера для нас уже зарезервированы. — Когда ты только успела? Я загадочно улыбнулась. Как раз перед тем, как завалиться к тебе якобы пьяной вчера. — И это только начало. Я же говорила, что это будет лучше любого медового месяца, потому что он ни к чему не обзывает. Перед твоими глазами буквально Ла-Манш, почти твоя родина, на вечер у нас запланированы такие же культурные пляски в соседнем ведьминском пабе… А пока, — я пристроила машину на парковке, — совершим преступление. — Опять? — Вылезай. Мы никогда и не прекращали делать это. Цветочки, собранные по дороге, и съеденные булочки-деликатесы, конечно, это очень хорошо… Но мы-то знаем, что нравится тебе больше всего. Натали посмотрела на меня так, будто не понимала, о чём я. Пришлось удержаться от того, чтобы произнести это вслух, а то мне вполне могла бы прилететь оплеуха: преступления — вот, что её возбуждает, вот оно. Нам, как и ожидалось, разъяснили, что сегодня музей закрыт, маяк — тоже. И на него совсем никак не попасть: ни сегодня, ни завтра, ни в какое угодно время суток и с какими угодно оттопыривающими карманы кошельками. Стала ли я спорить и уговаривать кого-то? Это была бы уже не я. — Ты уверена, что там никого не будет? Я критически изучила взглядом замок: ерунда, тут даже специальные отмычки не потребуются. — Закрывай меня спиной и делай вид, что ты невинно любопытствующий турист. — Я и есть. Но, Никита… — Хочешь арестовать меня за это? — Очень. — Ты знала, на что подписываешься, с самого начала. Тут ей не с чем было поспорить. С того самого дня, как для неё нарочито небрежно забросили удочку: эй, раз ты такая умная, мы тут ловим одну наёмноую убийцу… с потрясающей задницей и слишком уж обнаглевшую, не хочешь попробовать себя? И только в последний момент додумались предупредить, когда стало слишком поздно: она прикончит тебя, незаконное проникновение в маяк — меньшая из зол. Ты уверена, что хочешь этого? — Заходи, — говорю я и выпрямляюсь. — Добро пожаловать ко мне домой. — Но ты тут не жила, я надеюсь… Натали осторожничает и просачивается за дверь чуть ли не на цыпочках. — Конечно нет. А ты, надеюсь, когда-нибудь мои шутки будешь понимать. Маяк не был самым великим их тех, что я видела. Да и немного я их видела. Но выкрашенный белый — так он смотрелся совершенно скучно. И не слишком высокий, хотя луч света давал ещё какой и играл страшно важную роль для кораблей, которые метили в порт Плимута. Но мы в этом многого не понимали, так и зачем нам? — Осторожнее с крутой лестницей, — предупредила я. С крутой и винтовой. — Поднимайся наверх. У нас есть пара часов до того, как эта штука заработает и ослепит нас нахрен. — Она настолько опасная? И опять, опять она про то, что опасно, а что нет. Будто это нас когда-то останавливало. Её — от меня, а меня — от неё. Я устроила это всё не для себя. Какое мне дела побережья, какое — до маяков. Мне мало что было интересно, а вот любопытство Натали рядом с моим казалось не в пример жадным и приставучим. Так что ответ тут предельно ясен: весь путь, все глупые и очаровательные мелочи, чеки, которые мы оставляли после себя, как след, — всё это лишь для одного человека здесь. — Отсюда ещё красивее… — сказал этот человек мне. Захватывающе. Натали была захватывающей, когда смотрела на что-то такое же бесконечное и не поддающееся анализу, и только в такие моменты я действительно могла её понять — увидеть всё то, что она видела, через отражение в глазах. — Мы же… можем остаться тут хотя бы на день? — Хоть на пять, — ответила я смешным для неё покровительствующим тоном. — Но я приглядела ещё много мест, так что я не думаю, что именно здесь тебе захочется оставаться дольше всего. — И откуда мне такое счастье на голову свалилось? Я хмыкнула и заграбастала Натали поближе к себе в руки. Вчерашнего мне определённо не хватило. — А откуда ты?