Никита́

Все так уверены были, что это далось мне легко и естественно, как будто я привыкла делать это каждый день. Ну если не каждый день и не каждую неделю, то хотя бы раз в месяц точно. Позарез — вот настолько часто я придумывала всё более и более оригинальные сюрпризы, которые никогда не уставали удивлять. Но нет, это оказалось мало кому посильным трудом, который я сама еле взвалила и донесла почти до конца, так что если бы не довольная Натали, я бы сочла эту работу неблагодарной. И больше никогда бы до такого не додумалась. Пока я разбиралась с инструкцией почти поддавшейся мне палатки и её не таким уж и замысловатым устройством, Натали мило прощалась с гостями приютившегося прямо по соседству кемпинга. Они все вдруг активно засобирались и решили убраться: кто в новое место, кто домой. Удивительно, с чего бы это? Гипс, кстати, совсем не мешал мне. Я даже почти стала забывать нём: в конце концов, это не приговор всей ладони сразу, а только подвижности запястья и большинства пальцев. Можно жить. Я обещала Натали ночёвку под звёздным небом со всеми мыслимыми прелестями. И обязательно подчеркнула: безлюдную. Только ты и я. И, может быть, даже не одну ночёвку, если ей так понравится. И своё обещание я намеревалась выполнить во что бы то ни стало. Без каких-либо «но». Или «прости, но как я могла угадать, что здесь окажется столько народа». Я и правда была идеальной девушкой, ровно такой, какая готова будет свернуть горы для неё. И хоть поджечь весь лагерь. Благо нашлись менее затратные для моего бензина способы договориться. И вот опять: какой-то мужик пристал к Натали и мне пришлось идти к ней на помощь. То он выручал её настойчивым советом, то пытался рассмешить, и, что главное, всё время сворачивал спальный мешок, который у него никак не заканчивался. — Как твои дела тут? — как бы мимоходом бросаю я для Натали, собирающей кое-что по мелочи и для без того профессионально костра. — Справляешься? Хотите узнать, кто здесь действительно специалист по поджогам? — Я могу помочь вам с палаткой. Это на две минуты, не больше. Я смотрю на самоубийцу так, чтобы Натали не заметила и не перехватила мой взгляд. И говорю настолько же миролюбиво, насколько и ядовито: — Мы разберёмся. Правда. Мы можем это сделать. — У нас остался мешок с углём, чтобы вам не… — У нас есть уголь. — Я улыбаюсь. — Нам он не нужен. Его совсем не жалк… — Нам он тоже не нужен. Натали тихо рассмеялась и спрятала лицо от меня в ближайшей траве, рассматривая там что-то. Это ещё что такое? Смешки за моей спиной, пока я защищаю её честь? — Может, это тебе помочь собраться? — невероятно тонко и уклончиво спрашиваю я. — Я хороша в спальных мешках. Особенно в том, как бы в них что завернуть. — Это что? Натали со своим потрясающим и сладким акцентом встревает в наш разговор: — Тело. А мы и не против. Разве ей откажешь? Могу свой зуб мудрости на отсечение отдать — мы обе очарованы ей. Я не понимаю, как хоть что-то неидеальное может в ней найтись. Натали связала утром венок из цветов: тот до сих пор пах и свежел час за часом. Я почти готова была запретить его носить: это же преступление — все смотрели на неё и заставляли меня нервно дёргаться. Поездки и дороги выводили из себя. Истощали даже после убийственной дозы кофе. Я мечтала наконец побыть вдали от опротивевших — а когда они мне были приятны? — людей. И вот опять. Последний выживший никак не проваливал. Я обдумывала план отвлечь Натали чем-то, а в это время оглушить его и пустить тело по течению соседней речки. Хотя та была слишком мелкой и, в общем… Далеко бы он не уплыл. — Вы уверены, что хотите остаться сегодня на ночь? Последний автобус, если передумаете, отходит в… — Не передумаем. — Я вогнала стержень в палатку для устойчивости жёстко, как старинный стилет, выкраденный из музея в марте, четыре года назад: убийство было историческим событием и освещалось повсюду. Я — это история. Вся история, на которую он мог рассчитывать. Но если я захочу, он никогда её не заполучит. Даже если Землю выроют и перекопают до ядра. Я развею его пепел по воздуху и пущу по круговороту воды в природе. — Мы едем до Дроксфорда и можем вас подбросить. Куда вам надо? Мы проигнорировали его обе: и я, и Натали. Но отчаяния в ком-то не убавлять: — В лесу в одиночестве может быть очень небезопасно, вы знаете? Это так, просто дружеское предупреждение, потому что мало ли… Я слышал, что… — И правильно слышал. Наверное, это была я. — На меня сразу посмотрели. Я пожала плечами: ну а что? — Это не шутки. — Я тоже не шучу. Конечно же мы можем постоять за себя. Поверь. — Я кивнула головой в воображаемую сторону. — У нас есть пара самозарядных винтовок, коллекция глоков, а ещё на всякий случай пистолет-пулемёт девятого калибра, но мы оставили его в машине. Как он называется, кстати?.. — Heckler&Koch, — без колебаний сказала Натали. — Пятой модели, если не ошибаюсь. — Ну и парочка разделочных ножей, конечно, — прибавила я. — И топорик. Куда без него. Ручной такой. Нержавеющий. — Ого… Вижу, вы неплохо разбираетесь в оружии. — Ты разбираешься в нём вообще? — Я уже начинала жалеть, что ничего из этого не было со мной. — Вы же понимаете, что охота здесь запрещена? — Естественно. Но не на людей же? Я оторвалась от палатки, упёрла руки в бока и заулыбалась. — Это было убедительно, — потом начала усыпать меня комплиментами Натали, в которые я верила безотговорочно, пока они у неё находились. — И очень смешно. И… — И? — Я торопила её. — Бесподобно? Бесподобно, — сама спросила и сама ответила Натали. — Никогда бы не поверила, что ты действительно способна на ревность, тем более на такую, но после сегодняшнего… Я подавилась минералкой из бутылки. — Что за слово ты назвала? — притворилась я. — Какая… ревность? Где ты видела, чтобы я ревновала? Он просто невероятно раздражал меня. И откровенно напрашивался, чтобы я с ним обошлась ещё хуже. Я бы с удовольствием разрядила в его сторону весь магазин, а то и… — Тише, тише. — Я умолкла именно что от неожиданности: рука Натали легла между лопаток и легонько погладила меня так, будто принадлежала этому месту всю жизнь и никуда оттуда не уходила. — Угомонись. — Я спокойна. А ты… — Я ударила Натали по руке. Поздно сообразила, что сделала. Но обрадовалась тому, что хотя бы успела её остановить. — Не трогай это! — Что? Это? Мне пришлось её схватить уже за запястье. Натали нравилось трогать всё подряд — как я могла ей перечить? Все листочки и цветы были ей осмотрены, хотя и большинство она видела в первый раз в жизни и ничего не могла о них сказать. Но тут меня словно упавший ствол молодого дуба треснул по голове. Я понять не могла, в чём дело, Она нашла возле какой-то грязной лужи заросли высокого и довольно внушительного растения, пока мы осматривали окрестности и гуляли с ней. — Ты почему так реагируешь? Это же просто… — Боюсь, он ядовит. — Вот это? Но я же не собираюсь его есть. — Нет, я умею в виду… — Я нащупываю что-то в памяти и выдыхаю: — Я знаю, что он ядовит и вызывает очень неприятные ощущение, если до него даже… дотронуться. — Откуда ты это знаешь? Противные, замыленные белые цветочки, собранные в гроздья. Прикосновение к нему не будет смертельным, но я бы не хотела, чтобы Натали это проверяла. — Кажется… я его использовала на одном из своих… заданий. Натали не злится, но услышать такое она явно не готова. — Цветок? От тебя требовали и познания в ботанике. Вот это да. — Скорее импровизация. Стоит ли нам разжигать костёр? Натали моргнула и посмотрела наверх, на небо. — Да. Пора. Наша палатка стояла у берега буйного ручья — так я переименовала неизвестную мне речку. Да и к чёрту её: она не заслуживала быть названной. И тут же мы устроили и костёр, и наш ужин. Я протянула Натали заранее приготовленную флягу и была с ней предельно честна: можешь выдуть хоть всю, если не доверяешь; это не для меня, а для атмосферы. Моя изобретательность не претендовала на престижную кулинарную премию. И продукты, которые я выбрала для того, чтобы приготовить их на костре. Мы сами до некоторой поры являлись творцами и повелителями кухонь, пока оставались на них. Но стоило только попасть не в слишком знакомые условия, как мастерство, накопленное годами, так что можно было на время не смотреть, пока что-то там готовится, испарились. Натали нервничала, держа сосиску над огнём и всё никак не могла определиться, поднять ли её повыше или опустить в самые угли. Ужин не мог обойтись без промахов, потому что я как минимум забыла шампуры или то, на что еду можно было наколоть. Ну и все столовые приборы, кроме ножей: те уже были ближе ко мне и я никак не могла их далеко отпустить. Я настругала палочки, чтобы мы вдвоём могли жарить первую партию сосисок и гадать: готовы ли они? Что там в них происходит? — Может… всё? — Ну попробуй. Это я решила довериться её чутью. Натали медленно стала переворачивать сосиску — та зашипела. Лопнула, наверное. Натали дёрнулась в ужасе, как будто боялась, что её сейчас обожгут. Я прыснула. — Хорошо, что ты не забыла соль, — заметила она потом, пробуя наши первые неудачные, но непозволительно вкусные после голодного дня и утомительных гуляний сосиски. И я согласилась: хорошо. Когда я сказала, что на второе у меня есть картошка, которую нужно прямо так бросить и запечь — я впервые о таком рецепте слышала, клянусь, — Натали загадочно завела историю про то, как один их учитель, когда она ещё была в школе… Я мало что поняла, но поняла, что во Франции в какое-то особенно тяжёлое время так ели все бедняки. А бедняками были почти все. Но раз они хоть что-то ели, наверное, им уже страшно повезло. Я обожгла себе все пальцы, обожгла язык и чуть не осталась без него, но мне тоже пришлось вполне по вкусу. Натали уже перешла на французский и я счастлива была её поддержать. У неё не хватало слов, чтобы передать свои эмоции на чужом языке, а я искала возможности сделать всё наоборот и сбежать в мир, который не был мне близок достаточно для того. Почему-то даже сейчас в таких мелочах мы получались разными — абсолютно и противоречиво. Словно договаривались о том. — Закрой глаза. — Я сделала загадочный пасс руками и дождалась Натали. Следом зашуршала в пакетом. — Только не смейся теперь. Можешь открывать. Это на десерт. И… ты уже смеёшься. — Я счастлива! Это не злой смех. — Злой. Потому что я не знаю, в чём прелесть этих штук. Но в каждом фильме они появляются. Ладно, почти в каждом. — Ты хочешь сказать, ты никогда не… Натали, по-видимому, ещё радостнее узнать, что я «никогда не». А это обязательно оказывались самые банальные, самые избитые вещи. В которых ей очень хотелось стать напарником для первопроходца-меня. Стоило только заикнуться — всё, даже поспорить нельзя с тем, что будет дальше. — Да, — хмуро заключила я в итоге, — я никогда не жарила зефир на костре. И было ещё гораздо больше, необъятнее, чем несчастный зефир в кричащей детской упаковке. Столько всего, что перебивало собственным криком и настаивало: тебе это никогда не пережить. Я смотрела на небо и хотела сказать что-то умное. Натали хотела это тоже. Но у нас ничего не выходило. Мы пытались найти какие-то созвездия, но стоило только отвести взгляд, как то, что раньше представляло смысл, пропадало безвозвратно. И никто уже не мог объяснить ни лебедя, ни дракона, не снежинку: не было их и всё. Иногда доносились до нас совы из ближайшего леска. Остальные птицы почти умолкли, зато прибавились десятки других звуков. Я вздрагивала побольше Натали, а та только уговаривала меня: — Успокойся… Не будет здесь никого. Тебе не нужно ни на кого нападать. — Но винтовки-то мы всё равно забыли в машине. Она улыбалась. А я, может, добивалась того, чтобы её рука опять легла на меня. Я это делала постоянно — добивалась. — Тот выскочка напоминал серийного убийцу, — говорю я. — Какой? — Ну, который лез к тебе и никак не уходил, хотя его даже друзья стали за уши оттаскивать. Настоящий серийный убийца. Не слишком приглядный. Очень подозрительный тип… — Ох, прекрати. — Натали смеялась. Мне нравилось, когда она смеялась над такими вещами. Она бы добавила «даже над такими» от себя. — Лучше расскажи что-нибудь… приятное. Не про других людей. — Нет, расскажи ты мне. — Я вытянулась, оперлась об руку и протянула свою палочку с последним рядком плавленых зефирок Натали. Та не стала возникать. — Тебе правда нравится проводить со мной время? — Нравится, — с набитым ртом произнесла она. Я переспросила. — Да… — Только сейчас стало нравиться? — Боже, конечно нет. Время с тобой всегда было таким… Словами не описать, но оно мне определённо нравится. — Тогда хорошо. — Я считай отпускаю её с миром. Это всегда удобно: спросить что-то и закрыть назревший разговор с «хорошо». Как будто последнее слово всегда оставалось за мной. — Мы не всю Англию объездили, да? Я хмыкнула и разворошила угольки, повернув их на раскалённую сторону. Звуки, которые они издавали, мне нравились. Они перебивали порой то, что доносилось со спины, из леса. — Нет. Вообще не всю. — Вроде такая маленькая страна… — Ну уж не меньше твоей! — А мы съездим в Шотландию? Там вроде бы очень красивые горы. И… и вересковые пустоши. Это как лавандовые поля, только с вереском? Мне интересно на это посмотреть. — Ага. — Я качнула головой, как в такт какой-то вспомнившейся мелодии. — Как лавандовые поля, только в суровой шотландской версии. — Ты там была? — Ни разу. — А поедем? — Обязательно. Обязательно — раз она того хочет. — А в Ирландии? — А что там? — Была где-то? — Знаю, что была, но не скажу, где и каково там. — Я опять уклонилась. Мастерски. — Потому что не помню ничего. Возможно, именно в Ирландии меня уронили на камни головой, когда я родилась… — Никита! Звучит чудовищно. — То есть тебя не интересует, откуда этот старый крохотный шрам у меня на виске? — Не начинай. Ты придумывала для меня сотню историй. Я не попадусь на это в сто первый. И вообще… Не знаю, сколько там часов и поздно ли, но надо вымыть тарелки и ножи. А то утром не отдерём их. — Я моментально закатила глаза, стоило только заговорить о том, что делать «надо»: вылезть из-под её согревающего плеча, брести куда-то в неизвестность, спотыкаясь, и падать туда же, если запнуться чересчур. — И пожалуйста… Тарелки лучше покупай одноразовые. — Мы можем их все перебить, — предложила я поистине лучшую идею. Не для Натали. — Ох, да ладно тебе. Не рушь нашу романтику. Натали, которая уже поднялась, вскинула брови на меня. — Романтику? А что это за слово ты… Что это за язык? Я махнула на неё, забрала оставшиеся тарелки и флягу — надо же и её прополоскать. Но слова вырвались у меня сами по себе: — Я твой единственный проводник в мир языков, моя дорогая… — Только не дорогая. — Милая? Натали почти удалось столкнуть меня в ручей. Но если бы она знала, во что бы в итоге это вылилось… Не была бы так аккуратна и сделала это раньше. Мы старательно полоскали тарелки и мои ножи. Натали собирала их и складывала на траву, на относительно чистое место. Я набрала воды во флягу, грустно перевернула её, опустошила, провернула это ещё раз. — Помочь тебе? — Как даме? С удовольствием. Я приняла руку помощи от Натали. А потом даже не поняла, что произошло, чья это была вина, так стремительно всё случилось. Но скользкие камни определённо что-то затеяли ещё задолго до того, как мы спустились к ручью. Я плюхнулась в него так обидно, что промокли джинсы до нитки в момент. А вздыбившееся на меня течение добавило пару брызг. Я сердито сдула намокшие волосы с лица. — Чёрт… Я поняла, что она задумала. — Только не… Конечно, Натали сделала всё не по правилам. И бросилась ко мне так, будто я утонуть могла за десять секунд на мелководье. Забрызгала лишь больше. Её блестящие ночью глаза сравнялись с моими. Она плюхнулась туда же, куда и я. — Ну и кто теперь из нас умный? — Кто?.. Мокрое колено Натали втиснулось мне между коленей в поисках устойчивости. Оттянувшаяся рубашка мазнула по груди. Не были бы мы обе в одинаково плачевном состоянии, это вышло бы крайне болезненно. — Если бы я одна промокла, мы могли бы поменяться одеждой. И ты дала бы мне свою. — Я выделила: — Сухую. — Вот же… — И знаешь, что нам теперь придётся делать? — Вся сменка в машине осталась, да? — Нам придётся ходить голыми всю ночь. — Я как будто не слышала её. — И мёрзнуть. А если одежда не высохнет? Тут так влажно. — У нас есть спальные мешки. — Точно. — Я усмехнулась. — Спальники… — И моя куртка? — И твоя куртка. Натали попыталась встать. Я обожала эти камни уже по одной той причине, что им удалось в пару приёмов сделать то, что у мня давно не получалось. Хотя это бывало местами болезненно: опять поскользнувшись, это Натали припечатала меня своим весом к неровному дну ручья, не святой дух, уж точно. — Хочешь понести меня на руках до палатки? — предложила я. Мы уже ни о чём серьёзном не могли думать. Какой тут разговор о том, что разумное стоит сказать… — Хочу, — этим ответила мне Натали: я вполне чётко разглядела её честно заморгавшие ресницы. — И мне помочь? Я вытянула руки и крепко сцепила их на её шее, чтобы быть поближе. И чтобы ей только удобнее было целовать меня, конечно. Всё, что я ни делала, предназначалось для Натали. Даже это. И я припомнила значение слова «боль» по-настоящему только тогда, когда холодная вода из ручья вытолкнула меня наружу вместе с Натали. Ветер взялся из неоткуда, и, прильнув к ней всем телом, я почувствовала её обжигающее и нестерпимое тепло, словно кто-то из нас двоих заболел лихорадкой. Мне не нужна никакая сухая одежда. Ни спальники. Главное спасти от ненасытного ручья фляжку, выкинуть на берег — с остальным можно разобраться в другой час, когда станет светить солнце, а не ночью, потому что даже луны не найти — в новолуние. Я говорила ей и готова повторять до конца света, когда мир схлопнется и не распадётся: такие ночи созданы для преступлений, как жаль, что сегодня ты зовёшь меня совершать не их… Но я теперь что угодно готова назвать преступлением — точно то, что совершается в безлунную и странную для меня ночь. — Знаешь, чем мне реально мешает мой перелом? — Я подобралась вплотную к уху Натали. Она соображала несколько секунд — додумалась до того, чего не стоило, чуть не сбросив меня обратно в воду: — Тебе же нельзя мочить гипс! Я правой рукой нащупала все те узелки на завязках от штанин, которые Натали обычно крутила от скуки. Я могла почувствовать, как напряглись её мышцы: это не делало её менее уязвимой, как бы хотела она того или нет. — Забудь про это. Я не о том. Гипс — он мешает… Натали скрестила лодыжки за моей спиной. — Что? — Когда я думаю о тебе… Я сорвала поцелуй с её губ, и чего-то из этого — губ или поцелуев — давно недоставало. — Я не понимаю, что ты… — Как же ты достала. Трахни меня уже, я не могу это сделать сама, что ты не понимаешь? Я боялась, что Натали начнёт задавать ещё больше наводящих вопросов, мне же не наложили гипс сразу на две руки. Если выражаться получается слишком цветасто — надо менять тактику. Хотя это явно не тот случай: мои намёки уже вовсю не сходили с её раскрасневшихся щёк. Как я могла видеть это в темноте? Я сомневаюсь, что темнота вообще есть где-либо в этом мире.