Никита́

Когда я получила свою новенькую руку обратно, блестящую и отполированную, я думала, что Натали придумает для неё действительно достойное применение. Я никак не могла привыкнуть к отсутствию гипса — теперь к этому, после того, как я месяц училась обходиться и мириться с ним. И считала это настоящим издевательством. Нельзя так поступать. И Натали как специально: «Где тебя тренировали раньше? Где ты тренировалась сама? Где тебя обучали и готовили к этому?» Пойдём драться, говорит, словом. На следующий же день после того, как мне сняли гипс. И при этом она продолжала рычать, когда видела, что я как-то неправильно обращаюсь с рукой и слишком её… переутомляю, боже. И портила мне нервы, усиленно пихая выписанные новым врачом новые витамины. Это удобно: иметь два гражданства (самых что ни на есть поддельных и натуральных) и, как следствие, обследоваться сразу у французских и британских врачей, у каждого со своей страховкой. Но это всё мелочи, проза жизни, как принято говорить. Мне о ней не приходилось столько лет задумываться. Да я никогда и не сталкивалась с ней толком, не успев пожить самостоятельно. Что сейчас меня волновало, так это то, что всё и правда выходило не просто с чистого листа, а с нового свеженапечатанного блокнота и его первой страницы. Несмотря на то, что стопка таких перевалила уже всякие разумные цифры и пылилась то тут, то там. Мне невозможно угадать, что происходит у неё в голове большую часть времени. Я невольно всё чаще стала вспоминать слова Августа, даже при том, что те он говорил имея совершенно иное в виду. Мозг — это удивительно сложный механизм. И его не постигнуть до конца. Не окинуть… разом. И поэтому я не знала Натали и знала её в одно и то же время. Подходят ли ей все эти блокноты? Нормально ли это для неё и для мира, из которого она пришла? Уж в этом у неё точно опыта побольше. И я хотела, чтобы всё было так, как хотела она. Пробежки, спортзал, стрельба, борьба, никогда не прекращающиеся тренировки даже на наши выходные и в праздники — этому достаточно много лет. И опять ново. Но не могу вспомнить, сколько уже прошло. Я плоха до тошноты в датах. Время разделилось на до — и после. В после, то есть в настоящем моменте, Натали пыталась заставить меня работать в полную силу и при этом жалела. Перерыв для нас обеих очень даже пошёл на пользу и придал какой-то оттенок вдохновения для всего, что бы мы ни делали. Натали увлечённо расправлялась с боксёрской грушей и не разрешала повторять за собой — с моим боксёрским переломом. Я до сих пор не придумала никакой подходящей истории. Героизм плох, потому что бить людям морды, даже заслуженно, накануне свадьбы — плохо. Правда плоха. Ложь тоже. Притвориться, что я даже не поняла, как это случилось? Нонсенс. Мне не пять лет. И я привела её на наше место. Наше — потому что с самого начала не была одна. Не я одна проходила эту подготовку. Когда я попала в руки, как я тогда думала, целой организации, я не представляла из себя ничего. Имела крепкие зубы, много хмурилась, мало любила общаться — вот и всё моё оружие, которое заставляло других держаться на разумном расстоянии. В тюрьме кое-какие навыки я приобрела. Но это всё ещё не делало хорошего соперника в бою с каким угодно оружием. Так это заняло несколько лет. Чтобы сделать из меня заточенную вручную деталь для лифта, которая встанет туда идеально. Сначала я тренировалась одна. Но меня всё равно нужно было ставить с кем-то в пару и проверять, проверять бесчисленное количество раз, чтобы я никогда не переставала учиться. Так что это тоже было наше место. Где помимо меня готовился постоянно — я до сих пор не знаю, к чему, — много ещё кто. Я не знаю, чем они начинали заниматься, когда уходили. Кем были до этого. В основном — мужчины, конечно. На кого они работали? Неужели даже здесь виноват во всём был Август? Или он выбрал путь легче, отдав меня на попечение… ну, кому-то? Я жалела, что столько лет задавала мало вопросов, как от меня этого и ждали. Натали здесь чувствовала себя как своя, и я этому радовалась. Всё огромное помещение походило на типичный спортивный зал. Тут правда был и ринг для поединков, и маты, и много ещё чего полезного. В подвале — целый подземный этаж, отведённый для огнестрельного оружия. Как ни посмотреть, так настоящее сборище школьных секций — я шутила об этом раньше. Делать это в совершенстве я тогда ещё не умела. Поменялось ли за годы что-то? Разве что оборудование стало поновее, а стены кое-где перекрасили в другой цвет. Я думала: кровь перестала оттираться с них? И я со сладостным чувством в груди вспоминаю, как тут мне даже преподавали уроки фехтования… Я на них не жалела никого и портила форму с защитой раньше, чем это успевали сделать со мной. Да, и это тоже пригодилось мне. И не пару раз, а чаще. От меня тут больше не могло остаться никакой памяти. Люди сменились. Несколько поколений их. А я эту память хранила, потому что я единственная вернулась сюда. — Помочь? Я очнулась с фиксирующими бинтами на руках. Я заматывала и стягивала их вновь, видимо, в бесчисленный раз, пока Натали занималась: она пообещала отработать удар со мной, когда закончит. И, конечно, из всех я меньше всего здесь нуждаюсь в помощи. Я запрокидываю голову. Солнце жалит в глаза и льётся из окон, так что мне тут же хочется отвернуться. Я не могу разглядеть, кто со мной говорит. Но я его в любом случае уже не знаю. — Ты неправильно бинтуешь их. — Может быть, ты это делать не умеешь? Сколько тебе лет, сопляк? Решил месяц назад набрать мышечную массу и теперь считаешь, что умнее всех здесь? Он не ожидал такого отпора. Парень отступил в сторону. Я прищурилась: неспроста мне его было не увидеть. Волосы у него светлые и почти прозрачные от этого на солнце. Лицо и правда незнакомо. С мышечной массой я немного погорячилась: она у него была и явно не за один месяц. Он занимался давно с тяжёлыми весами, я краем глаза приметила его: и его растянутую чёрную майку с дорожками пота, как и у всех здесь у нас. А вот глаза… Он смотрел на меня так простодушно и ровно, что мне стало не по себе. — Прости, — сказал этот парень и поверг меня в ужас. — Я не хотел обидеть тебя. Или разозлить. Я просто впервые вижу тебя здесь… и твою подругу. — Мы надолго не задержимся, не переживай. — Да я и не против. Я фыркнула. Ещё бы — какая несравненная простота и откровенность. — Не против чего? Хочешь проверить, насколько нам не нужна твоя помощь? — А следует? Я внимательно взглянула на него. И отводить глаза больше не хотела. Как он справится с таким вызовом? Тот будто даже и не заметил. Для него что, незнакомо понятие «не поддерживать зрительный контакт», просто не надо, не будь так наивен и глуп? — Она порвёт твою задницу, — после некоторых раздумий ответила я. — А я дорву оставшиеся на тебе живые места. И помогу избавиться от трупа множеством разных способов. А могу и не избавляться, мне только спасибо за это скажут. — Ты работаешь в похоронном бюро? — Нет. Зачем? Я вполне искренне хмыкнула, когда услышала это. Он мне начинал нравиться: — Лучший способ избавиться от трупа — похоронить его на кладбище. И мы оба в ту минуту знали: его никто и так не найдёт, потому что он никому не нужен. Натали ещё не успокоилась. Она стояла ко мне спиной, и я не могла увидеть, что там происходит с ней. Но, наверное, она выглядит очень горячо и сосредоточенно. — Откуда ты? — спрашиваю я. — У тебя такой акцент, что мои уши почти завяли. — Шоргутово. — Я даже не моргнула. Притворилась, что этого сейчас не слышала. Но на моём лице и так было написано на всех языках мира: «тебе лучше объяснить, что это сейчас ты выдал». Парень помедлил и добавил: — Это Россия. — Дыра? — Ага, та ещё деревня. — Ну конечно. Что, даже школы не нашлось, чтобы английский хорошо подтянуть? На этом этапе мне особенно тяжело было понять, нарочно ли я это. Но моему знакомому всё было нипочём. Деревня сделала из него крайне уравновешенного человека того типа, какой бесит больше всего, потому что сам из себя никогда не выходит, что бы ты с ним не делал. — Нет, школы не было. Я ездил в неё в другую… деревню. А иногда и ходил пешком. Грустная история? Неужели он надеется, что мне это интересно слушать? Страшные леса, волки, которые прячутся в них, хрустящие сугробы и морозы за тридцать градусов — ну и чего здесь такого? Зато я хотя бы догадываюсь, какой спорт у этого типа был раньше: он рубил дрова и носил вёдра с водой, чтобы помыться. Сомнений быть не могло: один Август выкапывал их из земли вместе с картошкой по всей России, Украине и ещё чёрт знает где, чтобы привезти сюда и… не знаю. — Ладно. — На смену гнева пришла милость. И подумать не могла, что нечто подобное случится со мной когда-то. — Покажи, на что ты способен. И я вытянула руки перед ним, чтобы тому удобнее было их заматывать бинтом. Парень оказался понятлив и занялся делом без промедления. Он меня не удивил, впрочем. Его фиксация не слишком отличалась от моей и оставалась такой тугой, какого эффекта я и хотела добиться: неужели, он не стал меня жалеть, иначе это было бы самым большим его упущением — недооценивать собственного противника. — Я делала так же, — отозвалась я и разжала, затем сжала пальцы заново, когда он закончил. — Почему ты тогда мотала их так долго? — Чем вы тут занимаетесь? Натали такая: три секунды назад я ещё видела, как она мстит за какой-то проступок боксёрской груше. А теперь она стремительно образуется за спиной, бесшумно и почти застав меня врасплох. Парню я говорю нахмурившись: — Думала. А потом поворачиваюсь к Натали: — Ты уже закончила? Тут кое-кто жаждет с тобой познакомиться. — Да, правда? Натали повторила мой путь и так же с долей недоверия откинула русского деревенского парня с макушки до пары запылившихся кроссовок. Но она по крайней мере выглядела дружелюбнее, чем я. И парень это почувствовал и совершенно, как мне кажется, не к месту сказал, — я же не додумалась спросить раньше, зачем: — Меня зовут Пётр. — О… Я догадалась: для Натали будет испытанием произнести его имя. Мы думали об одном и том же. Пётр протянул руку, Натали приняла её и пожала. Выглядело всё до судорог комично. Она тоже представилась и представила меня. Я только не поняла, к чему все эти церемонии, если можно обойтись без них. Мы ведь только собираемся вступить в небольшой… поединок. Где никто не умрёт. К сожалению. — Серьёзно, — не могла угомониться я, — хочешь с ним подраться? Он тебе как равный. По его словам. Всё хвалился, что может лучше, пока ты была занята. Я проверила Петра, посмотрев на него. Но ничего. Он не возникал. — Ты не хочешь сама? Я хмыкнула и пожала плечами. — Выбирай, — обратилась я к Петру. — Она тебя ещё может пожалеть. Деликатно уложит на лопатки и ещё что помягче под них подложит, чтобы ты не ушибся. Но если это буду я… Боюсь, могу перестараться. Парень чему-то весело улыбался. Он вышел со света и не выглядел больше нечеловечным и сияющим — за исключением появившегося откуда-то блеска в глазах. — Я выбираю тебя. Меня, конечно же. — Натали, вызывай неотложку. — Но твоя рука… Вдруг я вспомнила что-то. В тот самый момент, как Натали напомнила мне о руке — не специально, конечно, об этом знаке она никак не могла знать. Я в упор взглянула на Петра. И подняла левую, чтобы коснуться мочки уха — двумя пальцами, виска — одним, и подбородка тоже одной изящной линией. Это последовательность движений не заняла ровным счётом ничего. Будто бы я всегда делала так. И не первое и последнее подозрение возникло у меня, когда Пётр ответил мне. Приложил три пальца ко лбу. И, опустив, сжал ладонь в кулак. Ничего не изменилось. — Буду бить только правой, — пообещала я, уверенная в том, что об этом забуду мгновенно, как приготовлюсь к бою. Так и случилось. Мы нашли себе местечко, к счастью, никем не занятое — в это время людей было немного и никто не горел желанием устраивать страстные зрительные спарринги. Ну а то, что я это делала без причины и без… Мне можно простить. Учебные бои сложнее, чем настоящие. Потому что слишком много времени размышлять и слишком высок соблазн поддаться. Цифры и логику следует оставить науке. Ну а ещё в них всегда есть правила. — Что ты хочешь? Что ты умеешь, точнее, лучше всего, потому что тебе лучше уметь это? Только никакого бокса, — предупредила я. — У меня нет планов записываться к дантисту. И у тебя тоже, я думаю. — Хорошо. Я услышала это. Я услышала одно единственное «хорошо»? Он согласен на всё или совсем меня не понимает? — Только руками или я могу использовать ноги тоже? — Пётр как бы передёрнул плечами, будто это моё дело, а не его в том числе. — Что это значит? Ты оставляешь мне право выбирать свой стиль? — Почему бы и нет? Не хочу тебя стеснять. Я услышала позади смешок болеющей всеми силами за меня Натали. — Ты даже не запретишь мне ничего применять? — Мне явно было не по себе от такой… вседозволенности. — А должен? Я оставила его без ответа. Не мне пускаться в уговоры. Может, до следующего раза он поумнеет. Но раз в этот мне разрешают развлечься… Если бы только всё было так легко: я вспоминаю о Натали и стараюсь держать себя в руках. И сегодня не они моё главное оружие. Пётр не вышел выше меня ростом или какой-то особо выдающейся комплекцией, с которой трудно обычно просочиться через дверь. Так что всё вполне было честно, когда мы начали: на тот момент. Он не переставал меня удивлять, но как-то мягко. Скорее… я чувствовала, что не привыкла к такому, как он обращался со мной, как говорил и уступал во всём. Что-то действительно неподдающееся и простое было в нём. После того, как приходилось осваиваться и привыкать только ко всему сложному… У меня не выходило разгадать секрет и это не нравилось мне. Раздражало и то, что Пётр даже в бою продолжал оставлять за мной выбор: больше отбивался, отступал и уклонялся. Так что и его возможности я не в состоянии оказалась оценить. Он либо в самом деле и есть такой — неподдельно честный и беспринципный. Либо создаёт это впечатление нарочно, играя в дурака. Меня выводило вдвойне после мысли о том, что он действительно хочет добиться этого — чтобы я чувствовала себя так. Обманутой и обставленной со всех сторон. Проклятый розыгрыш. Но в итоге именно он почему-то сбил меня и повалил на пол первым. Пётр намеревался придавить меня, наверное, заставить сдаться и умолять. И я даже ясно увидела, как это будет: темно и душно. Как путешествие в неизвестность. Это заставило меня сменить тактику наконец. Потому что больше так нельзя. И покончить с боем: его не могло быть после того, как я успела ногами заключить его в удушающий захват и поддать разок в челюсть, чтобы тот знал наперёд — с женщинами так не поступают. — У тебя хорошо получается… — пробормотал сдавленно Пётр. Я его перебила: — А у тебя — хреново, как я и ожидала. Это было откровенно подло — просто стоять и ждать, пока тебе подвернётся удача. В настоящем бою это бы не сработала. Тем более он никогда бы не стал столько длиться. Хочешь ещё? Он помотал головой. Я отпустила его и стала подниматься. — Мне понравилось. И вдруг, что-то вспомнив, я протянула ему руку. Пётр взглянул на неё и взял — почти как примирительный жест. — Отныне у тебя есть мотивация — взять реванш в один прекрасный день и победить. Но не надейся на это, если у нас выйдет настоящий бой и мы с тобой столкнёмся… Я не закончила. Ну, мало ли где мы столкнёмся. Я давно готова ожидать от жизни всё что угодно. Она такая. Мой совет таким и был — совершенствуйся. — И акцент, — заметила я и поморщилась. — С этим надо что-то делать. Лучше говори всем, если не справляешься, что ты наследный турецкий принц или что-то такое, чем… правду. — А есть другой вариант? Я недолго думала: — Подражай. Тому, как говорят люди вокруг, об этом даже упоминать надо. Их манерам, их жестам, их мимике. Интонация, голос, вкусы — что угодно, что у них есть от себя… Чем больше ты станешь подражать, тем скорее заметишь, что ты уже давно не прежний человек. Только не бери пример с меня и не пытайся копировать моё поведение. — Почему? — Потому что я уже копия. Удачи. Мы попрощались. Почти расстались друзьями, как это принято говорить. Пётр не расстроился. Выглядел довольным, скорее. Что за странный человек… — Хорошо здесь, — заметила Натали, когда мы уже переодевались. — Я бы сюда… — Ну уж нет. Думаешь, это единственное место, где с меня три шкуры снимали? — А где ещё? — Тогда мы идём с тобой в «Харродс». Натали, видимо, в жизни не слышал о таком. И уставилась на меня непонятливо, уже закатав майку. — Звучит… — Дорого, — помогла я. — И что там? — Семь этажей, набитых самыми пафосными бутиками и умопомрачительными ресторанами. Там не всё так, но большинство… — И какое это отношение имеет к..? — О, ты думала, что я только ругаться училась и горло перегрызать? — Я помогла Натали с майкой. — Если бы, если бы. Пара походов в «Харродс» — и ты уже другой. Это были мои самые изощрённые тренировки с морем импровизации. Хочешь попробовать? Только надень что-нибудь… менее спортивное. У них есть дресс-код. Вообрази, что за адское место.

* * *

Рокот нарезающего чеки аппарата так и манил меня к себе. И пускай он выдавал их, а не плотоядно поглощал обратно, я почти готова была смириться. И простить эту оплошность ему. И сказать: ну ладно, ладно… Звук всё равно был просто восхитительным. Фантастическая машина. — Мы ничего не забыли? Вроде бы я взяла салфетки… Честно: я смотрела за кассу и впадала в буйство восторга от него. — Ты уверена, что нам стоит покупать сливки? Я знаю, что ты не в восторге от него, я знаю, просто… Если хочешь, я могу приготовить другой соус, скажем… Ты слушаешь меня? В этот момент я представляла крошечные окровавленные обрубки ног, торчащие прямо из этой чёрной гнетущей щели. Её явно использовали впустую: для пыток нужны чековые аппараты, не для тупых бумажек, бледных, как моль. Что вы понимаете вообще в этом… — Да, дорогая, — ничуть не смутившись сказала я, не отрывая головы. — Ох, ну прекрати… Это смешно звучит. — Смешно? — Несерьёзно. — Самое серьёзное слово, которое я слышала. — Тебе точно ничего больше не нужно? — Нет. Насчёт сливок. — Я повернулась к Натали вполоборота. — Я переживу, обещаю. Хоть свежие в меня влей. Из твоих рук я готова есть что угодно… Натали хлопнула меня по руке длинным послужным списком продуктов. — Это значит, что я ужасно готовлю, а ты терпишь? — Ты готовишь лучше всех. Но бешамель правда похож на блевотину после бесчисленного количества стопок анисовой водки… — Только не эта песня. — И по виду, и по… — Может, всё-таки возьмём тот сыр? С пряностями? Я успею сбегать? — Успеешь, дорогая. Для тебя я готова задержать хоть войско с кавалер… — Выброси это слово из лексикона. — Натали пригрозила мне листком, а я вырвала его из её рук. Хочу скормить её прожорливой щёлке. — Войско? — Нет. Ты знаешь, что я… — Давай уже, иди. Мы ждём тебя всем магазином. — Я мигом! Я с усмешкой смотрела Натали вслед, пробивающейся сквозь редкую очередь. Все французы так щепетильны на предмет еды и ближайшего ужина? Если так, то я ей очень сочувствую: я знакома была только с культурой обильного завтрака. И невольно поглядывала по сторонам: все эти кислые лица, насколько хватало обзора, не просто знакомы — они втянуты в него. Может быть, с годами завтрак только стал здоровее. Я не знаю. С трудом миновав потрошащий себя чековый аппарат — какое самопожертвование, — я уставилась на подползающую к концу кассовой ленты гору продуктов и мелких хозяйственных нужностей, которые принадлежали нам. Нам. Мне всё ещё интересно было: чью фамилию возьмёт Натали? Или это мне придётся перелопачивать свои документы? Кажется, такой белибердой занимаются только детки ещё до школы, но я пробую: чета Маршаль? Насколько это смехотворно звучит? — Его опять заело, — жалуется женщина за кассой и извиняется перед покупателем. — Рита? Можешь подойти сюда? Моё сердце готово разорваться от сочувствия к машине с чеками. Я преувеличиваю, конечно: лучше решение сейчас — приложить его пару раз об стену. Заработает. И начнёт обгладывать твои пальцы. Моё сердце пока ещё не полнится ничем. И ничего его не трогает, не разрывает. До той минуты, когда явственно, над ухом, раздаётся моё имя. Самым жалостливым женским голоском. Я никогда не подумала, что это обращаются ко мне. И что это — моё имя. Если бы чьи-то пальчики так же настырно не дотронулись до моего плеча. Можно было бы остановиться на этом, потому что есть вещи, о которых не стоит мне напоминать. Она — она могла бы не делать этого совсем. Я оборачиваюсь. Я всё ещё уверена, что меня с кем-то спутали. Что это просто недоразумение. Совпадение, если так вам угодно. Услышать в толпе случайно имя, которое преследовало меня первую четверть века, это не дело. Но услышать лично обращённое к тебе… С таким невинным взглядом. Девочка-пастушка. С далёкой ирландской деревни, не больше. Только они могли так смотреть. Даже предав тебя. — Это правда ты… — Она, кажется, радуется и опускает руку с плеча. Я чувствую себя так, словно хожу во сне. Смотря промеж веснушек, я задаюсь вопросом, что там я должна узнать. Безразлично скольжу по никогда не гладким жёстким рыжим волосам — всё пусто. Лицо стало поярче и поточнее с появлением определившихся наконец подведённых бровей. А в остальном — всё то же. Однако если бы она не позвала, я бы никогда не узнала её такой. И я даже поморщилась, ещё не придя в себя, — это поражение: выговор у неё всё такой же убогий. Он резал мне уши. Не потому, что он мне не нравился. А потому, что это был первый язык, который я услышала, когда родилась. Но которому, к счастью, никогда не научилась. А то бы я сошла с ума. Даже в это она не изменилась. — Ты… ты ведь узнаёшь меня? И тут я отчётливо вижу, что собираются произнести эти округлившиеся бесстыдные губы. И раньше, чем это случается, я от души прикладываюсь рукой. Пощёчина выходит гладкая, звонкая. Она мгновенно возвращает себя себе. Это было именно то, о чём я мечтала лет пятнадцать точно. И что вы думаете? Она всхлипывает и хватается за щёку. До чего ещё могли додуматься её скромные куриные мозги. — Сучка, — говорю я медленно, будто только осознала это. Ну и сучка… — Маленькая… рыжая… сучка. Я удивлена сама, к чему прихожу по итогу. Но это длится недолго. Ведь ярости — ей всего-то нужен предлог, чтобы вспыхнуть. Даже самый старый. Застоявшийся. Заждавшийся этого. Второй мой удар — ладно, первый, пощёчины не в счёт уже, — ожидаемо сбивает её с ног. Что раньше, что сейчас — пальца много, чтобы обхватить каждую её косточку. Но мне не страшно их сломать. Уж я-то знаю, какой крепкой она бывает, особенно в каких местах. И проще отрубить её ногой и изуродовать раньше, чем кто-либо опомнится, но это не то. Это не то удовольствие, какое я получу от вида её разбитой губы и заплаканных бледных рыбьих глаз. Я довольно сажусь ей на грудь и фантазирую об её треснутых рёбрах и их осколках — в лёгких, вместо кислорода. А её шея? Это тонкое мелочно-белое недоразумение просто создано, чтобы его зажимать пальцами. — Ты действительно думала, что я брошусь тебе на шею? Да?! Маленькая дрянь — дай бог ей преодолеть отметку в пять футов своим ростом — прохрипела «нет». А я хотела от неё услышать «да». — Мисс, вы… Я беспощадно метнула в сторону взгляд: — Только попробуй прикоснуться ко мне, жалкий кусок дерьма, и я сравняю тебя с остальной кучей, ты понял меня? — Я в порядке, — послышалось у меня из-под руки. — Да. — Я добавила: — И поэтому она это заслужила. — Я заслужила. Я виновна, я знаю. Прости меня… Я замахнулась. И кто-то всё-таки решил мне помешать. Но этот захват был уже знаком, и мне только оставалось теперь взвыть от отчаяния: — Пусти… — C'est quoi cette merde?! — Я зажмурилась и постаралась расслабиться, не дёргаться. — Qu'est ce qui te prend? Tout le temps? Рыжая бестия так и шарила глазами по мне, совершенно обезоруженной. Она даже не представляла, какие силы мне требовались, чтобы сдержаться. Как и не могла знать, какая главная сила была из них и держала меня за спиной. — J'ai tellement besoin de la tuer*. Пожалуйста… — Нет! Ты же знаешь, что ты не можешь это делать больше! — Натали хороша в том, чтобы потрясти меня. И в том, чтобы останавливать, когда это нужно было. Но сейчас явно не тот случай: это я решу, когда с неё достаточно. Стоило только ей немного потерять хватку, как я вырвалась и на прощание подарила распластанной дряни то, что потом расплывётся в прехорошенькой синяк. И я могла бы больше. Нос она свой не хочет потом по кусочку собирать? — И только попробуй ещё хоть раз произнести это имя! — выплюнула я вдогонку, уже сама на полу и под Натали, выворачивающей мне руки. — Она мертва! И ты виновата в её смерти! О, я ничуть не преувеличиваю. Людям вроде неё нравится воображать всякое и брать всю ответственность и горе на себя. И я не могу ей отказать в этом удовольствии и говорю то, что она хочет от меня услышать. — La salope**, — добавила я ко всему вышесказанному, хотя она, конечно, ничего не поняла. Ей льстит это — правда. Ей льстит моё внимание, моя злость. Ей всегда нравилось слушать, как я её укоряю за каждый промах и обзываю, если понадобится и то. И дело было не только в том, что этого самого внимания ей недоставало ни от кого. Это всё началось задолго до меня. Я её ненавидела и сжимала зубы. Я и забыла, какого-то — чувствовать нечто настолько же сильное и обжигающее внутри. Ненависть сильнее меня, сильнее любой сложившейся привязанности или даже скромной симпатии. В такие моменты я даже сомневалась и приходила к прежнему мнению, что кроме этого… Внутри меня не теплится ничто более близкое к человеческому. Пока её отдирали от пола и всячески успокаивали, а я пыталась отдышаться — сама, без тех же самых услужливых платочков и милых слов, — кто-то заговорил о том, куда нужно позвонить и кого вызвать, и Натали тут же рявкнула наперерез: — Я полиция! Не знаю, почему после такого никто не бросился ей в ноги: это звучало ну очень горячо, до дрожи, пробравшей меня второй раз подряд. — Может, поднимешь меня? — Были бы у меня наручники, ты бы уже была в них, — мрачно пообещала мне Натали. Я ей очаровательно улыбнулась и полезла было уже знакомо к губам, но та предостерегающе ткнула пальцем между лопаток. Никаких поцелуев, значит. — Я правда буду теперь водить тебя на привязи. — Я пробила уже ваши товары, — послышалось из-за спины от кассирши. Бывают же понимающие люди. — Ты можешь подождать меня на выходе? Я кивнула Натали. Та прищурилась, посмотрела меня, но отпустила. Я же не тратила время на разбрасывание угроз через взгляды. А действовала сразу. Выходя из магазина, я плечом как бы случайно выбила телефон у какого-то особо озабоченного парня и так же не нарочно прошлась по нему ногой, когда тот заскользил, выбивая искры, по кафелю. Она, я знала, смотрела вслед и жадно ловила каждое моё движение. Ей правда лучше, если мы никогда не столкнёмся — так — вновь. И для её сохранности: если бы не Натали и не зрители, стянувшиеся со всего супермаркета… — Что это было? — Натали в знак наказания всунула мне сразу два пакета из двух через минуту, расплатившись. Мы пошли дальше по улице. — Ты сыр взяла? — Никита! — Чёрт. — Я ухмыльнулась. — Я серьёзно когда-нибудь сойду с ума. У тебя даже руки заламывать удаётся несравненно горячо… — Кто это? Ладно. Пришлось признать — у Натали уже выработался иммунитет к моим красивым и льстивым словам. Но я ведь всегда говорила правду. Никогда ещё такой живой я не чувствовала себя, выходя из супермаркета. — Это? — Я небрежно бросила: — Моя сестра, Фредди. Я потом добавила, конечно: — Сводная. Ещё бы она была мне родной. Я бы тогда точно успела её задушить — да хоть одной рукой.