Никита́

Фредди откинулась на подушку первой. Я помедлила и прежде деловито поёрзала, устраиваясь поудобнее. Матрас под нами оказался пружинистый и мягкий. Как я не любила такие: никакой речи не может быть о сексе, потому что ты на них не лежишь, а тонешь и барахтаешься, загребая руками. Но мы с Фредди справились вполне успешно: та сжимала меня своими острыми коленками так напористо и безутешно, что на мне, должно быть, остались следы. — До сих пор поверить не могу… Что? Что она там пробубнила? Я повернула к Фредди голову. Она тоже так провалилась в пуховую подушку, что мне пришлось подставить под щёку руку, чтобы её увидеть. — Ты правда здесь. Что ты выжила… — Я ничего не выживала, — фыркнула я и согнула ногу, покачивая ей на весу. — Как… Что тогда случилось? — Фредди высунула наружу носик. — Я не могу тебе рассказать. Это не твоё дело. — Но… — Это не твоё дело, — мне пришлось добавить немного жёсткости, чтобы Фредди поняла, что я имею в виду. И что я ещё прежняя: распоряжаюсь в наших отношениях с ней, кто главный, кто задаёт вопросы, а кто должен неукоснительно отвечать на них и повиноваться. Она не должна это забывать. — Я тебя не видела даже в суде. Не то что в тюрьме. Ни разу. — Я очень хотела попасть к тебе, но… — Ни разу, — отрезала я. — Не то что в тот год. Даже когда ты стала совершеннолетней. Письма? Звонки? Ты правда не можешь быть настолько тупой, чтобы об этих вариантах не знать. — Прости… — Мне плевать на твои угрызения совести, на твои извинения, искренние или нет. Заботишься ты обо мне или нет. Я никогда этими вопросами даже не задавалась. На самом же деле, как я ожидала, ты не заслужила ни капли моего доверия. Фредди молчала. Отчасти потому, что я словами не разбрасываюсь. Отчасти… Боже, лишь бы она только опять не начала реветь. — Ты всегда была слабой. Сколько угодно можешь мне подражать — это сути твоей не изменит. Ты правда как самая настоящая мышь, которая по углам прячется и умирает от голода, потому что боится встретиться с опасностью куда больше. — Ты меня часто называла так… — Как? — Мышонком. — Ну да. — Я хмыкнула. — Раз тебе это идёт. Милая спальня, кстати. — Да… Я окинула её комнату взглядом. А взгляд всё равно, как бумеранг, вернулся к тому же, откуда он начал — к Фредди. Она лежала без одежды, не прикрытая ничем, с запрокинутыми за голову руками, свободными и отдыхающими. И размеренно, тихо дышала: медленно вздымались её рёбра, натянутые прозрачной молочной кожей, и опускались через один момент. Фредди как была худой, какой я запомнила её в пятнадцать, так и осталась, разве что её бёдра чуть округлились и выглядели уже взрослее. А так — ничего нового. Торчат и выделяются только кости и пара розовых сосков: без них и не скажешь, что она правда женщина. И даже копна волос прежняя — рыжих, жёстких, легко вьющихся, если их скрутить пальцем. И ровно такая же выглядывала у неё кромкой промеж ног. Самая банальная ирландская шевелюра, хотя — я-то знала — и не так уж много было среди них таких. — Ты замужем? — Да, — кивнула Фредди и зашуршала. — А где тогда твой муж шляется по ночам, пока его прелестная жена вот в такой позе валяется голой в постели? Она улыбнулась. — На смене. Он работает в неотложке. — Мрак, — заключила я очевидное. — Тебе стоит хоть раз так встретить его. Он же с ума сойдёт. Или не хочется? Фредди загадочно пожала плечами. — А там? Те дальние фотографии? — Я показала ей и подобралась поближе к её разгорячённому маленькому телу. — Это твой… ребёнок? — Девочка. Да. — Вот уж во что я поверить не могу. Я надеюсь, ты не назвала её в честь меня или что-то в этом… — Нет. — Она рассмеялась. — Её зовут Анья. Я вспомнила бабку Фредди. Вот оттуда это всё пошло. Главное, чтобы вместе с именем не передавался скверный характер на века. — Опять эти тупые традиции… — Ага. Ирландские тупые традиции — называть детей именами предков, это я имела в виду. — И сколько же Анье лет? — Четыре. С ума сойти готова уже я. Целых четыре года. Полноценный человек, которому остаётся расти и пытаться стать достойной личностью. И этот человек — эта девочка принадлежит Фредди? Она не шутит? — И где же твоя дочь гуляет в такой поздний… — У родственников ночует. — Ах. — Я усмехнулась. — Как же хорошо ты устроилась. — А ты? Я не поняла её вопроса. Хотя тоже в каком-то смысле удобно устроилась. По жизни, сейчас, лёжа в постели порядочной замужней женщины, которая мне когда-то приходилась сестрой. Не родной — и ладно. Мы-то ладили почти как родные: по крайней мере, мне так казалась. Ибо другого опыта мне испытать ни до, ни после не удалось. — Я имею в виду, есть ли у тебя тоже кто-то… — Явно не дочь. — Я фыркнула. — Нашла у кого спросить. — Скажем, ну хотя бы та женщина. — Какая из них? — по привычке, не размышляя, переспросила я. — С тобой в супермаркете. Она выглядела очень… угрожающей. — А я? Фредди честно ответила, а я ей честно поверила: — Тебя я боюсь больше всех. — Насколько больше? — Я… — Она сглатывает и облизывает быстро кончиком красного языка губы. — Первые пару лет думала, ты как-то сможешь выбраться на свободу и… Когда ты умерла… Только начавшийся рассказ был таким сбивчивым и непостоянным, что я перебила её: — Что ты обрадовалась, потому что почувствовала облегчение. — И это тоже. Я долго поверить не могла в эту новость. И оказалась права. — Ты и сейчас права. Та женщина — моя жена. Ну, почти. Я сорвала ей свадьбу. Нашу с ней же. Я заметила, что Фредди очень хочет рассмеяться, но сдерживается. — И где же она в такой поздний… час? — Она выставила меня на улицу. Злится, думаю. Но скоро начнёт переживать и остынет. Так что ты тоже не переживай за сохранность нашего… брака. — Я думаю, вы хорошо подходите друг к другу, — после небольшой паузы неуверенно сказала Фредди, наморщив лоб. В самом деле — многое ли она успела увидеть тогда в магазине. — Весьма… — Ты даже не представляешь, — говорю я внезапно охрипшим голосом, — насколько. — А ты пригласишь… на… — Нет. Не приглашу. На свадьбу. — Я поправила волосы, перекинув их на грудь. И тут же поймала Фредди на том, как та подглядывает. — Слушай, а моя мать… Кто-нибудь получил мою посылку? — С журналом? Когда она сказала это, я вспомнила не журнал, а Вивиан. Я кивнула. И даже вздохнула — как-то облегчённо. Не то что меня это заботило большую часть времени. Просто было интересно и очень хотелось услышать историю про то, как все отреагировали, и посмеяться, обязательно со злобно оскаленными зубами. — Вообще-то получила я одна. Ты же всё-таки… на мой адрес отправила. Точно. Другого я и знать не могла: адрес дома, где мы все жили, переехав, к папочке Фредди, когда моя мать нашла себе очередного отвратительного мужика. Хуже прежних. Хотя я бы не удивилась, что кто-то из новых мог бы переплюнуть и его. — То есть она не знает? — Нет. — И слава богу. — Мне ничего не..? — Она умерла, — предупредила я. — Об этом можешь всем лишний раз напомнить. — Тебе рассказать, как она живёт? — Не надо. И тебе не советую с ней поддерживать связь. А в день её смерти можешь мне поздравительную открытку отправить. — Почему ты так… плохо отзываешься о ней? Она ведь очень добрая и отзывчивая женщина. Фредди испугалась, когда я расхохоталась. Даже торжествующе. Что ещё можно ожидать от слепого, что ночью, что днём, и глупого, трусливого мышонка! — Она была настолько доброй, что это мне приходилось вынимать у тебя каждый раз из рук нож, — напомнила я. — И это я постоянно тебе перед уроками в туалете твои опухшие глаза замазывала тональником. Скажи спасибо, что тебя по лицу не хлестали, как меня. Такие пятна хрен спрячешь. — Прости… — Я заплачу сейчас скорее от твоих «прости», Фред. Угомонись уже. Расскажи что-нибудь реально хорошее. Ты не меня расстраиваешь, а себя. Фредди перекатилась ко мне под бок. И ту же сменила немилость на мину, полную довольства и смутно угадываемого озорного лукавства. Ещё раньше, чем она начала говорить, я обо всём догадалась. Она выглядела — выглядела в точности как в детстве. — Помнишь, как ты в первый раз без разрешения постриглась? И покрасила волосы? Они были такие короткие и совершенно ослепительные. Почти белые. Я помнила — только то, какой скандал потом был. Я вообще-то и не собиралась особенно на радикальные перемены, просто перед этим мне испортили мою обычную причёску, срезав ножницами пару очень важных прядей. Как будто хотели срубить всё, но я вовремя успела вырваться. Кажется, это папочка Фредди опять буянил. Расхваливал меня на все лады, называя шлюхой и позорящей всю семью испорченной девочкой, и говорил, что для полного образа мне не хватает только такие… волосы. Я знала, какая девочка ему нужна была. Податливая, надломленная, как Фредди. Молчаливая. Такие девочки носят две толстые косы или хотя бы два хвостика — обязательно с бантом. Как будто эти банты и глупые детские украшения что-то меняют. Я знаю. Я видела. У папочки Фредди целая коллекция была таких, как на подбор. Совсем детей и постарше, подростков, ещё не сформировавшихся и растерянных: они стояли, сидели и лежали, потупив глаза, обычно вообще без одежды, с таким взглядом, как будто стояли на перекрёстке собственного выбора — прохода во взрослый и порочный мир, который их изменит до неузнаваемости. Так и было. Мне только исполнилось семнадцать и мир меня изменил лишь тогда, когда за мной захлопнулись двери в камеру. Из-за него. Честно, после неудачной домашней стрижки я пыталась потом вогнать в него ножницы — попала, к сожалению, в обивку дивана. — А насколько они у меня были короткие? — Под мальчика. — О боже… — Ты с затылка правда походила на светленького мальчишку. — Ладно, ладно. — Я остановила её — как бы ещё какие сумасбродные детали не всплыли. — А помнишь… Почти перед этим. Ты всё-таки уговорила меня провести тебя на концерт? Сохла по тем сопливым парням ещё больше, чем по мне… — Да-да! Я помню! Конечно. — Фредди вздохнула и чуть не захлебнулась от накативших радостных воспоминаний. Я положила руку ей на грудь, как раз на ровную выемку, тянущуюся от ямочки на шее и прямо вниз. И попробовала этот путь, повела пальцем. — Мы вылезли с тобой через окно. Были всю ночь на концерте, потом с твоими друзьями… — Не такими уж они были и друзьями. — Правда утром нас всё равно поймали. Об этом Фредди лучше не вспоминать. Я погладила её по щеке, привлекая внимание к своей персоне. — Мне всегда было так обидно. Что тебе разрешено всё. Что тебе куда угодно можно ходить, с кем угодно. — Вообще это не так. Я просто никогда никого не слышала и не слушала. И нарушала всё что могла. Чем больше, тем лучше. — И всё равно… — Провела со мной одну ночь — и ладно. Этого тебе хватило. И взбучки после этого. Правда. Неужели ты мне даже спустя столько нет не скажешь хоть одного несчастного заплёванного «спасибо»? За отца? За то, что ты переехала к родственникам и начала новую жизнь, свободнее, спокойнее, счастливее? — Давай только не об этом, пожалуйста… — Глупая. — Нет. — Фредди не смотрела на меня. — Это у тебя нет сердца. — У меня ничего нет внутри. По секрету. Ты всегда знала. Ты знала это лучше всех, потому что я тебя допустила. — И ошиблась… Я себе даже меньше доверяю. — Значит, не доверяй. То время и правда в каком-то смысле было… хорошим. Но только благодаря тебе. Больше у меня никого не было. И ничего, никаких радостей. — Я же совершенно… — Да. Ты заглядывала мне в рот постоянно и слова поперёк сказать не могла. Мне это нравилось. Моя рука уже почти полностью лежала у неё на шее. Я забавлялась, а Фредди только послушнее подставляла себя, задирая подбородок. Я даже нащупала её пульс. — И всё-таки тебе страшно. Глаза Фредди были стеклянными и прозрачными. — Страшно? — Да… — Это правильная вещь. Это хорошо и тоже правильно, что она не знает ничего. Ни о том, что происходит в моей голове, ни о том, как тяжело в ней было сидеть запертой и задыхаться от ненависти и жажды мщения. Попалась бы мне она тогда — я как угодно добилась бы её смерти. Предала бы меня Фредди сейчас — я убила её без колебаний. Я многого от Фредди не ждала обычно: пару милых разговоров, девчачий румянец на щеках и очередной дерьмовый выбор, который подставит меня. Я закрываю глаза: перед ними проносятся живописные картинки её, подростком, развороченной, кровавой, с пеной на губах, в бреду, неузнаваемо страстной до пощады — так бы она меня молила. И плакала. Что-то такое я представляла себе, лёжа на койке часами. Не она особо виновата была в этом: улики я бы всё равно толком не уничтожила, не умела, да и тело — с ним тоже туго посреди ясного дня. И Фредди там — всего-то самое скромное звено в пищевой цепочке. — Журнал с тобой у меня лежит здесь, в комнате, — зачем-то призналась Фредди внезапно. — И как часто ты его достаёшь, чтобы мастурбировать? Ох, такая старомодная… — Ч-что… — Я разрешаю, не волнуйся. Фредди, конечно, ужасно смутилась и больше об этом разговор не заводила. — Я всё-таки так хочу узнать о твоей жизни… О том, как ты выбралась, всё это подстроила. Как ты жила… Как ты теперь, чем занимаешься. — Тем же, — говорю я. Ни Фредди, ни я не знаем, что было из «того». Телефон подаёт о себе знать. Потом во второй раз, и тут я уже быстро нахожу его, свесившись с кровати. — Мне пора спешить, пока она не передумала, — сказала я и решительно потянулась за одеждой. — Мне тоже… Майкл скоро придёт. Так и оказалось: двери распахнулись, когда мы, две чинные и благоразумные дамы, пили в гостиной на первом этаже чай. Разве что Фредди сильно выдавала себя и сияла. — Майкл… — Та привстала. — Всё хорошо на работе? — Лучше всех. — Он нахмурился, а я мило помахала ему в приветственном жесте парой пальчиков. В очках, небритый, широкий и нелюбезный — бр-р-р. — Не хочешь чего-нибудь? Разогреть тебе ужин? — Я не голоден и очень устал, ты же отлично знаешь. Кто это? — Добрый вечер, мистер медик. — Я улыбнулась ему засахаренной улыбкой. — Это моя старая подруга… детства. Мы просто общались. — Вивиан. Очень приятно познакомиться, — представилась я. — Уже поздно для знакомств, — нахмурился он только больше. — Я пойду наверх. — Хорошо. Я тоже скоро… Проводить тебя, Вивиан? Я охотно согласилась. Мы вышли на крыльцо. Так приятно после этого тяжёлого необщительного и грубого господина дышать чем-то полегче и попрохладнее. Фредди завернулась в первую попавшуюся кофту и замерла в ожидании. — Слушай. — Да? Я развернулась к ней. — Скажи, за всё это время ты спала с каким-то женщинами? — Ты… нет конечно. Зачем ты… — То есть я у тебя одна? Она кивнула и прибавила: — Ты же была моей первой. Вообще… во всём. Я хмыкнула и поравнялась с ней с новым шагом. — Во всём? — Ты мне нравилась, очень… — Только давай без этой ерунды. Фредди свела не переносице тонкие светлые брови. — Ты сомневаешься, что у меня до тебя кто-то мог тогда быть? — Нет, я это точно знаю. В твои пятнадцать лет только один человек мог сделать… так. Фредди прикусила губу и невольно попятилась. Я её не остановила: прижимать к стене ведь ещё удобнее. Под её сорочкой ведь не было ничего. Всего-то нужно откинуть подол и запустить руку. Я наклонилась к ней, а Фредди, избегая меня, нервно замотала головой. — Я знаю, что это уже… п-поздно… — Знаешь, что я мечтаю сделать с тобой? Фредди неразборчиво промычала свой отнюдь не уверенный в чём-то ответ. Я пока просунула палец между её бёдер, туда, где точно не было ни одного острого угла или очень неудобной сбивающей с толку косточки. Я с любопытством наблюдала за изменениями на её резко мечтательном и далёком лице. Она даже не заметила, что другой рукой я далеко задрала сорочку, показав свету то, на что он, впрочем, насмотрелся уже и устал: на гладкую красивую кожу и россыпь то тут, то там, бледных веснушек. Фредди выгнулась, помогая мне. — Выдрать тебя на виду у всех соседей. Так, чтобы они слышали, какой ты умеешь быть, когда не тихая и не прячешься по углам… — Я приставила губы у её уху. — Но я этого не сделаю. Потому что все соседи спят уже. Неинтересно. — Подожди… Я отстранилась, и сорочка сама по себе мягко опустилась и обратно скрыла бёдра и ноги Фредди. Она так же стояла, растрёпанная и пылающая, на крыльце. — Мы можем хотя бы… как следует попрощаться? — Муж у тебя наверху. Если что, он может пригодиться. — Я перепрыгнула через ступеньку. — Позаботься о себе. Без новых глупостей, ладно? Я подумала: старшей сестры давно нет, как и того, кто может приглядеть за ней.

* * *

Про метро можно было уже забыть. Да и я бы с удовольствием — на всю жизнь, именно лондонское, после всех тех событий, что я умудрилась испытать на своей шкуре там, под землёй. Я поймала такси и плюхнулась на заднее сидение. Осознано и вполне намеренно я заставила Натали ждать. Пока мило болтала с Фредди за чашкой чая, пока Фредди отважно провожала меня на крыльце и потом провожала — взглядом, испепеляющим в хорошем смысле спину и затылок. Я под ним виляла, как могла, но всё равно после встречи с ней остался какого-то рода остаток. Я предупреждала её вообще-то — нам не стоит попадаться друг другу на глаза. Второй раз правда может случиться совершенно другим. И Фредди — наивная Фредди — даже не могла предположить, сколько я её обманывала и как наглела. Никто меня не выгонял — ещё бы. Я сама ушла. Я поднялась к нам, еле снять обувь. Она уже была здесь. Натали, конечно, поджидала меня всё это время. Может, дело в звуке моих шагов? Или в более зрелом предчувствии? — Никита, ты… Натали втянула ртом воздух и умолкла. И через мгновение я уже с непривычки клала ладони ей на лопатки, пока она обнимала меня. По запаху я уже понять могла: кто-то успел помыть голову и высушить их. Так что особым удовольствием будет сейчас испортить эту укладку, чтобы заставить Натали мучиться потом на утро. — Я волновалась. Либо это изрядная слезливость Фредди передалась ко мне, как зараза, либо мне неспроста показалось, что Натали зазвучала сейчас очень… подозрительно. Я отстранилась и посмотрела на неё: нет, вроде всё в порядке. — Ты чего? — Господи, ну почему ты не можешь быть менее… бездушной и более… понимающей и тактичной? Я усмехнулась. Натали этого смешка не поняла. О чём там говорила мне Фредди? Тоже о моей бездушности? Или о бессердечности? Один и тот же пьяный бред сказочника. — Я настолько понимающая сейчас и сосредоточенная, что ты просто представить не можешь. И всё же: что со мной случиться-то могло? Со мной? Серьёзно? — Обещай мне больше так не делать. Я приподняла брови: — Что? — Merde*… *Блядь… (франц.) — Обожаю, когда ты позволяешь себе ругаться только по-французски. — Да, я слушаю то, как тебе нравится, а потом сама не замечаю, как начинаю делать это специально. Не уходи из дома без предупреждения больше, ладно? — Я подумала, что ты хочешь побыть одна. — Если я злюсь и если я тебя послала… куда-то… Натали не надо было объяснять. — Я поняла. — И где ты была? — На спор пьянствовала в пабах. — Врёшь. — Тогда просто чай пила и смотрела, как англичане пьянствуют в пабах. — Чай? — Натали развернулась ко мне. Я мигом представила живописную картину: Фредди мило зажимает чашечку из своего фарфорового сервиза, лёгкая дымка реет над ней. Чай горячий и крепкий. Это нужно, чтобы Натали поверила мне: как будто я что-то скрывала от неё. Кроме слюны Фредди и чая у меня ничего уже не побывало во рту сегодня. Если учесть, что время перевалило далеко за полночь, это можно было назвать отличным началом дня. Вдохновляющим на самые разные поступки. — Ты не особо жалуешь чай, — заметила Натали. — Обычно… — Ненавижу, ага. — Я активно закивала. — Ненавижу овсяную кашу. Ненавижу выращивать цветы или что-то ещё грандиознее их. И футбол английский просто вынести не могу… Кейли** не танцую, «Гиннес» не пью… Когда Натали снова поймала меня, уже на полпути к отступлению, я вздохнула и умолкла. Хотя у меня всегда имелась наготове целая гневная тирада на этот счёт — на счёт моего происхождения, конечно, избитых до малокровия стереотипов и традиций, которые я сама с корнем вырвала из себя и предала забвению. До той пор. До той поры, когда ты всё равно возвращаешься оттуда, откуда пришёл. Всё всегда почему-то тянется именно к своему началу… — Главное, что ты на меня больше не злишься. Не злишься? — Нет. — Натали покачала головой. — А я на тебя вот никогда не злилась. Ты знаешь это? — Очень смешно… — глухо пробормотала она мне в ответ. Может, её спать уложить, пока Натали не выдала что-то новое? — Ладно, не считая одного раза. Когда ты меня ножом пырнула. — Когда это… А… — Пошли укладывать тебя в постель. — Я стала ворковать с ней прямо как с неугомонным, но наконец-то уставшим ребёнком. Но кто-то в эту самую секунду ошибся — в Натали, раз решил, что на этом всё и кончится. Перед моим носом так и маячили планы на ночь. Очень хотелось искромсать последний кусочек сыра с теми приправами, а на утро сделать вид, что он канул в лету ещё давно и я тут ни при чём. Но стоило только Натали стечь в постель, как она словно что-то вспомнила и оживилась. Я даже решила в кои-то веки позаботиться о ней, укрыть одеялом. Но меня схватили на запястье и остановили на ходу. Так хватают за руки ну разве что провинившихся воров, правда. Что за повадки: Натали натренировалась так на своих жертвах — ну, то есть на преступниках, которые умудрились попасться ей на глаза. — Иди ко мне. — А? Я хотела выпрямиться. Натали не хотела. — Пожалуйста… — Я могу хотя бы в душ сходить? — Нет. — Мне почти пришлось ночевать на лавке на пару с блохастой бродячей собакой. Ну можно?.. — Нет, — повторила твёрдо Натали. — Я в урне копалась. Ела с проезжей части раздавленных голубей. Голыми руками… — Ты опять уйдёшь и только под утро вернёшься. — Уже утро. Никуда я не уйду. — Только джинсы сними… Это было: тебе не отвертеться, залезай уже, никто тебя не спрашивает. — Для тебя хоть всё. А про себя я вздыхаю и думаю: ну почему с этими женщинами порой бывает так сложно, когда казалось — всё шло легко. Я привычно скрещиваю свои ступни с холодными ступнями Натали. Запах шампуня, ударивший мне в голову посильнее любого виски, напоминает кое о чём: ещё не всё, мне нужно испортить ей укладку.