Никита́

История повторялась: из громадины-исполина торчала только пара ног. Наблюдать было скучнейшим зрелищем. Никто не дёргался, не бился в агонии, не истекал кровью и не намеревался напасть. Ничего не задерживало мой взгляд, и тот одиноко отскакивал от стены к стене, как мячик, и заново, с самого начала. Мне не было это свойственно, но я всё равно выуживала где-то навязчивые мысли, чтобы те заполнили пустоту в моей голове в эти десять минут. Мысли приказывали думать о следующем: о том, что Натали уже взяла билеты назад, потому что у неё были свои обязательства и долг — перед целой страной, и о том, что Сорока никак не объявлялся. Почему-то по его решению все мы должны были вот так вот разделиться на два простых лагеря. Одни на его стороне, другие, конечно, против — на стороне Августа. Он сидел прямо рядом со мной и ни о чём не подозревал. Для него вообще никаких сторон не существовало, кроме самого себя. Так что мне надо было напрягаться тогда: кто я, если собираюсь его предать. А я даже не знала, какого рода предательство от меня требуется. Какое предложит Август, ибо он это сделает, рано или поздно, или какое — Сорока. Тот должен был бы как-то направить меня, но… Я с надеждой подала голос: — Он связывался с тобой? — Кто? Я тряхнула головой. — Сорока, конечно. Прозвище так надёжно прилепилось, что ему уже давно пора начать благодарить меня. — Нет. Я качнулась на стуле. — А что он тебе передал в послании? — Множество вещей, которые он посчитал неприятными для меня. — Это не так? Август оторвался от монитора: — Что ты хочешь узнать у меня? — Собираешься ли ты его убить. Переманить его внимание к себе было труднейшей задачей. Графики и скачущие цифры на экране привлекали Августа больше: он следил за ними всеми одновременно, что-то в них понимал и успевал отвечать на мои вопросы. Да ещё и время проверял, взвешивая, вероятно: передержать ли своего очередного цыплёнка? — Я хотел узнать, кстати. Если бы я попросил тебя об этом, ты бы это сделала? — Нет. — Я этот вопрос не ожидала, но ответила твёрдо и достаточно ясно, чтобы он уж меня понял. Теперь условия ставятся мной. — И я о том же… — Я больше не подчиняюсь чьим-либо приказам. Я сама решаю, что хочу делать, а что нет. — О, — усмехнулся Август, — решения. Трудно их принимать, наверное? Особенно для тебя. Я неплохо училась — вынесла и эту издёвку. — Ну так что? — Уверен, существуют другие, более цивилизованные способы договориться. — То есть это означает, что нет, ты ничего с ним не будешь делать? Почему тогда Сорока пустился в бега? У него должны быть на это свои причины. Не цивилизованно договариваться с тобой, а… — Да, — согласился Август без особых деталей, — должны быть. И тут до меня дошло. Следовательно, Сорока выбрал не такой цивилизованный и открытый путь. Он там что, его шантажирует? Угрожает и требует чего-то взамен? Хотя из того видео, что Сорока мне оставил, видно было, как важно ему лишь одно. Но одно — заморозить определённый проект. Не может же Август повернуть время вспять и всё исправить, оживить тех, кто мёртв, и спасти тех, кто пострадал. Не может же и Сорока… просить невозможного. Он бы и не простил, подумала я. Если бы я не забрала у него самого… — Я знаю, что время кончилось. Добавьте ещё две минуты. Показания в порядке, — сказал Август в динамик. — Да, вот так хорошо. Мы же не проводили больше пятнадцати? Стоит попробовать в другой раз. Я уловила лёгкое шевеление ступни. Скорее всего не труп. — Вот зачем ты это делаешь? — Август недоумевает. — Это. Я столько раз тебя спрашивала. Ты либо игнорировал меня, либо уходил от ответа, либо… Неужели в тебе ни капли искренности не осталось? — Правда будет уродливой и разочаровывающей. Она того не стоит. — Эти испытания, — парировала я, — ничего не стоят, пока у них нет цели. Ради которой они и совершаются. Средства должны себя оправдать. Не так ли? В самые странные минуты моей жизни открывался неисчерпаемый колодец философской мысли. Хотя вероятнее всего — колодец манипуляций. — В том-то и дело, что целей нет, — вздохнул Август и наклонился. — Выключайте. Пока что всё очень хорошо идёт. Я думаю, если ничего не изменится, не потребуется дополнительная терапия… — В смысле нет цели? Зачем? Ты не можешь ответить на этот вопрос? — Я его оторвала от своей безутешно важной работы. Платформа медленно стала отъезжать. Август не посмотрел на неё. — Если бы в тебе хоть немного было… этого, — он многозначительно изогнул бровь, словно я обязана улавливать всё без пояснений, — если бы ты умела создавать что-то, а не только рушить либо пользоваться чужими успехами, ты бы меня поняла. Иногда чувство, что нужно что-то сделать, затмевает всё так… Я правда начинаю думать в последний момент. И приходить в ужас, не сомневайся. — Тогда научись разрушать. Или хотя бы не использовать… это. Я недоговорила фразу в его манере. А Август не стал спрашивать. На платформе сел и выпрямился человек. На меня он как не произвёл впечатление в прошлый раз, так и сейчас — одинаковый побочный эффект. Я не знала, видно ли им было с той стороны разделительного экрана нас, но испытуемый вдруг отчётливо повернул голову и направил свой взгляд, безошибочно, в нашу сторону. И губы его тонко и неподдельно улыбнулись. В превосходстве. Каком-то неестественном ему. — Какой же ты предсказуемый. — Я сделала вид, что меня это смешит. Но мне почему-то быстро сделалось не до веселья. — И что же у тебя делает здесь Пётр? Август удивился — непонятно ещё, чему именно. — Так вы знакомы? Сама видишь. Он мой новый доброволец.

* * *

— Ладно, — говорю, — теперь я, может быть, разрешу тебе отдохнуть. Пётр только рад. Он плюхается рядом со мной прямо на голую землю задницей и проводит рукой по лбу, чтобы собрать пот. День сегодня в самом деле жарковатый, но это его не оправдывало. Я как бы брезгливо отодвинулась от него. — Чувствуешь себя лучше? Пётр вытер и волосы — те благополучно намокли и слиплись тоже. — Завтра почувствую себя… очень плохо, мне кажется. Я ухмыльнулась. — Это потому что ты тренироваться не умеешь. И не понимаешь, как это работает. Тебя вообще-то кто-то учил? Или все твои навыки из драк с соседскими детьми? — Пётр задумчиво передёрнул плечами. Нет, всё ещё не оскорбление для него, но то, что он тем не менее воспринял всерьёз. Наверняка начал перебирать свои бедные на события детские года. — Тебе нужен тот, кто тобой займётся. По-настоящему. Подобрал режим, упражнения. Следил за тобой и подгонял. — Тренер? — Он самый. — Хочешь им быть? Как тяжело иногда бывало. С этими людьми, для которых всё всегда просто. Захотел — сделал. Не понравилось — бросил. — Не смеши меня. Не до этого сейчас, вот правда. — Почему нет? — Я не собираюсь с тобой возиться. Моё время равняется драгоценности, ты не сможешь его себе позволить. Тем более Август уже положил на тебя глаз, — заметила я. — Он сейчас наверняка начнёт за тобой ухаживать и приводить тебя в порядок. В зависимости от того, какие тебя эксперименты ждут. Откормить, чтобы потом ты после одного такого совсем до костей не истлел и выжил. Чтобы повторить это снова. И снова. Пока… Я не собиралась этого говорить, но в какой-то момент меня унесло. Я действительно много с ним болтала. У этого парня просто дар развязывать языки и при этом ничего не делать. Может, в этом дело: в том, что кто-то умеет слушать. — Он сожрёт тебя, Пётр. И не подавится. Бежал бы ты от него, пока можешь, на своих двоих. Потом тебя только медсёстры станут переворачивать на бок раз в сутки, чтобы задницу подтереть. Этого ты хочешь? — Он делал это с тобой? — Кто-то ещё и слушал слишком внимательно. И задавал неподходящие вопросы, на которые я сама нарвалась. — Ты не выглядишь так, будто умираешь. — Я просто самая удачливая из всех. — И чем ты занимаешься? Занималась? Я покачала головой. — Тебе лучше не знать. Пётр сощурился, глядя на солнце, и неожиданно бросил: — Меньше знаешь — крепче спишь. Я удивилась. — Ну да. Вроде того. Хорошая мысль. В точности меня описывает. И жизнь, которую я вела из-за него. И как дура соглашалась на всё. Меня устраивало. Каждая… вещь. И я ни разу не возмутилась, представляешь себе? — Наверное, потому что он даёт вместе с тем то, что нам и нужно. — Если даёт, то тебе только кажется, что оно нужно. Я вытянула ноги до соседней скамейки. Какой бы час ни пошёл, солнце всё припекало и припекало. Я никак не могла смириться с тем, что выкидывала порой дряхлая старуха Англия. Солнцезащитный крем сейчас бы не помешал. В том, что я говорила, было столько правды, и меня от этого начинало ощутимо мутить. Сорока со своей наблюдательностью и орлиным взглядом далеко в будущее — только метафорично, ибо в жизни он не видел дальше вытянутой руки, — не помешал бы сейчас. Чтобы разъяснить толково, что происходит и что Август снова задумал. Что за люди, как песок, проходят через его пальцы и осыпаются вниз, только если их не уносит дальше ветер. И в какую-то особую категорию попадает Пётр — будто я не видела, как он вокруг него носился. Идеальный испытуемый. Весьма миленький и сговорчивый. Такой послушный, что начинает раздражать. Что угодно предложи ему — выполнит. Как Пётр научился заглядывать всем между зубов? Или он только создаёт видимость этого для своего чего-то большего? Все мы такие. Если Пётр и туда тоже… Вот такие у Августа планы. Поэтапно увеличивать время — каждый раз смотреть, как он, что происходит с его организмом, как его голова. И когда эффект будет оптимальным, остановиться, но свои процедуры не бросать. Постоянное излучение. Хоть по десять минут. Какой это могло дать эффект? Эффект трупа, конечно. Первые эксперименты всегда несовершенны. И один Август имел власть пускать людей на убой на них. Но не люди заботили меня. А тот, кто мог ими так разбрасываться. Сколько человек именно что погибло до того, как меня в колесо, вроде хомячка, запустил он — в лифт? — У меня нет склонности давать советы, но тебе я говорю забирать всё, что попадётся под руку, то есть сдёрнуть у него как можно больше денег, сколько получится унести на собственной шкуре, и валить. Я бы на твоём месте прислушалась. Пётр кивнул. Ему, как остальным, что-то надо было. Скорее всего деньги. Но, может, затесалось и ещё. Кто их разберёт. Тех, кто живёт не получением удовольствия максимально коротким и комфортным путём. Так могут только настоящие психов. И это ко мне не относится, конечно. Нормальным людям нравится смотреть, как страдают другие. Желательно перед смертью. Это и правда заставляет чувствовать тебя немного — заполняет пустоту внутри. Но ненадолго. Пару раз и приходится искать другие пути. Для отступления. — С тобой проводить время даже приятно, — сказала я как бы между прочим. — Мне будет этого не хватать. — О чём ты? Я посмотрела Петру в глаза. В эти весьма прозрачные — в прямом и переносном смысле — глаза. — Когда ты умрёшь, конечно. Когда моё предсказание сбудется. Я же вижу, что никуда ты не собираешься идти от него. Ты привязался к нему. Он привязался к тебе… Пётр задорно хмыкнул и почесал голову. — С чего ты это взяла? — Я же вижу. Я вижу гораздо больше, чем тебе кажется. Мне, в отличие от вас, это делать не мешают эмоции. Я не отвлекаюсь от них. И я вижу, что пока ты заглядываешь Августу в рот, он смотрит туда же. Но ты только эксперимент для него. Успешный и ценный, пока он длится. Ты бы знал, что это за человек… — Так расскажи мне. Я хочу услышать вашу историю. Твою историю. — Это поменяет что-либо? К нам вприпрыжку подкатил мяч. Я стала оглядываться — кто это разбрасывается ими. По соседству стояла баскетбольная площадка. Пока я оценивала обстановку, Пётр уже подскочил и перебросил мяч обратно. — Ну, — спросила я опять, когда он вернулся, — что это изменит? Ты себе больше мозгов за один разговор отрастишь? Или нет, прости… — Я поспешно издевательски исправилась: — Создать видимость этого поможет машина Августа? — Ты можешь попробовать, — ответил Пётр, — я послушаю. И потом мы решим. — Нет никакого «мы». Тебе одному брать ответственность. Я свой выбор уже сделала. — Хорошо, — как всегда покладистый и лоснящийся от удовольствия Пётр согласился. — Давай так. — Ты ничего ещё об этом мире не знаешь. Ты в нём толком не сварился. И я тебе всё это передать не смогу. Я сказала это, ещё не зная, последует ли какой-то рассказ за ним или нет. Я знала наверняка: одни мучаются решениями, другие вовсе отказываются их принимать. А Август единственный был, кто справлялся со всем легче остальных.

* * *

Я бесшумно прикрыла дверь. Хотя собралась здесь, если уж проронить свет на тайну, не для того, чтобы тихо себя вести и прятаться. Я опустила крышку унитаза и уселась сверху. На какое-то время мне и правда удалось добиться тишины. Потом в первый раз капнуло в раковине. А дальше дело осталось за малым: и во второй раз, и в третий. Что-то подсказало мне подняться и попробовать закрыть кран поплотнее, но я себя остановила. Всё начинается со странного… чувства в горле. Препятствия. Где-то глубоко в нём, уже в самой трахее. Можно его называть как угодно, комочком ли, комом побольше. Неким дискомфортом. Или даже предвестником инсульта, чего уж тут мелочиться, когда дело заходит о таких громких вещах. Буквально. Но только не в том случае, если ты начинаешь всё сам. Ком в горле застрял надёжно. И тут же меня словно прорвало, не иначе. Слёзы быстро выступили на глазах, но никуда не хотели сбегать. Следующий за тем вдох слился в рыданиях. Я почти сама поверила, что задыхаюсь. Не стеснялась, в общем. Отчаянно ли это звучало? Стоило ли прибавить громкости или этого достаточно? Или вообще перестать? — Эй? Это ты там? Я только голову подняла. И уже сильно разозлилась. Гэри, наглее некуда, вломился в мой собственный туалет и вылупился на меня. — Проваливай, — хотя это должно звучать грозно, я уже разошлась и вместе со всхлипами вышло не так убедительно, не по-моему. — Ты в порядке? — совсем уже взволнованно залепетал Гэри. — Что случилось?.. — Могу ли я иметь хоть чуточку личного пространства? А? Что с тобой не так? Я вытерла запястьем уже сухие глаза. — Нет, нет, что с тобой не так… Я могу тебе помочь? Я услышал, как ты… Я потянулась за рулоном туалетной бумаги, сорвала его и метнула в Гэри. — Не мешай мне репетировать! — Что?! — Гэри как-то умудрился рулон схватить и стал его в спешке заматывать обратно. Пора вставать и готовиться заталкивать ему это всё в пасть. Чтобы он прочувствовал свой ком. Расплакался сам, а я смогла у него научиться новому убедительному приёму. — Репетировать! — ещё громче закричала я. — Всё настроение испортил! — Ты чудовищна, — высказал мне главное Гэри — мнение, которое никому не интересно услышать. — Зачем? Для чего это? — Не твоё дело. — Я зачерпнула немного воды из-под крана и вытерла глаза. Неприятно же. — Чего припёрся? — К тебе на помощь… — Чего припёрся? — повторила. И тогда Гэри, явно стараясь быть загадочнее, чем он есть, сделал шаг навстречу, растопырил пальцы и произнёс: — Птица приземлилась на лужайку. Я повесила полотенце и расправила складки, пройдясь по нему ладонью. Медленно повернула голову к Гэри. Тот выжидал. — Птица приземлилась на лужайку, — сказала я. — Ага. — Ага… — Птица приземлилась на… — Лужайку. Я уже всё поняла. Что ты принимал? Неизвестные порошочки и таблетки у Сороки в заначнике? Далее я лицезрею смятение, и смущение, и целую непередаваемую обычной мимикой бурю чувств у Гэри. Фазу недоверия. Отрицания. Почти что принятие того факта, что его поймали с поличным. Я всё равно права. — Нет, нет, я о… — Птице. Ты о птице. И сколько птиц ты видишь? Каких? — Гэри раскрыл клюв. Я поспешила: — А пока ты будешь думать об этом, закрой дверь с той стороны, договорились? — В том-то и дело, я не могу… — Когда я отрежу каждый палец на твоих руках и на ногах, то у тебя будут все основания говорить, как ты что-то там не можешь. Меня не остановят даже твои разноцветные носки. Я как раз обратила на них внимание. Несмотря на то, что у нас как бы был с Августом договор, Гэри стабильно на пару часов заходил к нам попить чай или что угодно взять из холодильника и потом это заточить над клавиатурой Сороки. Каждый новый раз удивлял ни меньше прежнего: из одного кроссовка выглядывал носок в фиолетовую и белую полоску, а из второго — чисто салатовый. — Птице… нужно с тобой увидеться. — Гэри всё-таки попробовал ещё, а я откровенно уже мечтала от него избавиться. Так что решила ему подыграть, закинула ногу на ногу и подпёрла себя ладонью. — И как мне это сделать? — со вздохом спросила я, не выказывая ни капли заинтересованности. Может быть, поток сознания Гэри откроется для меня — и тут же схлопнется, потому что нужен ли он мне. Я ещё раньше в таком случае просто утоплю его — до самых носков промокнет. Но вместо этого я услышала немного. И ещё более загадочное: — Следуй за солнцем. — Ну всё. — Я поднялась на ноги, но Гэри никуда не свалил. — Я считаю до трёх. Раз… — Неужели ты не понимаешь? — Раз, два… — Это… это шифр! Трём не суждено было случиться. — И как, чёрт побери, я должна по-твоему это понять? А как расшифровать? Почему ты не можешь говорить прямо, как все нормальные люди? Гэри не обиделся на моё вполне себе обоснованное возмущение. Посмотрел по сторонам — только куда там смотреть, в ванной — и понизил голос: — Ну… Птица. Я не знаю, почему вы все его так называете… И мы умолкли — оба. Ведь птица приземлилась на лужайку. В конце концов. Первые мысли мои были осторожными. Я предусмотрительно не поверила Гэри сразу. И решила убедиться, спросив у этого человека, не умеющего врать: «Он и тебя купил?» Тоже? Можно подозревать ловушку. Что угодно, на самом деле. Но такой идиотской могло выйти только что-то, что организовал Сорока. Потому что когда я приехала и обнаружила, куда забросила меня его фантазия… да-а-а. Сорока выглядел таким же, каким я его и запомнила. Это давало основание полагать, что заполнила я его правильно. Не придумала себе. И то, что он мне не приснился: лица, даже самые яркие, имеют свойство выцветать. И Сорока так давно не напоминал мне о себе. В голове уже брешь образовывалась на том месте, которое привычно он занимал до этого. И ему следовало волноваться об этом. Я же могу вытеснить его совсем. Всё такой же: новая жизнь не заставила Сороку сменить причёску или там растительность на лице, которая с годами почти оккупировала всё, кроме пары глаз. Так что я ещё удивилась: и как такого типа пустили в детский парк развлечений? Он убедительно сыграл гнома? А похож. — Ты выглядишь лучше, — заметил Сорока. Он уже меня встретил с двумя громадными пучками сахарной ваты, наверняка маскировался. Я охотно принялась за свою. Мне даже не с чем было сравнить: это я поняла, когда рот наполнился сладостью. Я не помнила, ела ли вату когда-то. И какой она была раньше, если уж на то пошло. — В плане? — У вас всё хорошо? — Если ты о новой дате свадьбы, то это нескоро ещё. Натали сказала, что займётся этим, когда вернётся в Париж. Но сам знаешь, ждать почти два месяца… Никогда не женись, Сорока, — прибавила я от чистого сердца, — никогда. Только если не отхватишь себе миллионера. Тогда развод тебе принесёт очень приличные бонусы. А если ещё и в суд подашь… — Ты как всегда на злобу дня. Мне прямо так эта информация сейчас пригодится. Я хмыкнула. — Ну да, Август уже занят. С ним такое не провернёшь. Ты слышал, кстати, какую новую игрушку он себе нашёл? — Сорока сухо кивнул. — И с кем он в неё играется? — Тут не уверен. — Нашёл себе нового дружка. Русского, вообрази. — Вообще не удивлён. И что с ним? — Ну если хочешь себе союзника, то это вряд ли он. Дохлый номер. Уверена, если потребуется, он за Августа под пули бросится. Он их зомбирует с самого начала или что? Так вот, я столкнулась с ним в первый раз на нашем старом месте. В Челси. Если ты понимаешь, о чём я. — Клуб? — Да. — Мило. — Он знал наш код… — А вот это уже интересно. — Приятно знать, что он жив до сих пор, — заметила я. — Да нет. — Сорока уклонился. — Скорее то, зачем ему это. Не подумала, что это всё могло быть подстроено прямо для тебя? Могу поспорить, он к тебе сам подошёл первым. И не отставал от тебя с тех пор. На самом деле… В последнее время это уже я не отставала от него и сама звала куда-то. Осознание вот этого самого заставило меня нахмуриться. — Ты не знаешь его. Но он такой… прозрачный. Не могу описать. Сквозь него стены просвечивают в прямом смысле этого слова. — Это ты сейчас попыталась метафору выдать? Я зубами вцепилась в завитки ваты, чтобы скрыть улыбку. — Хреновая попытка, да? Сорока кивнул и заулыбался сам. Мы с аллеи вышли на дорожку, которая вела к колесу обозрения. Но нет, мы туда точно сегодня не полезем. В рабочий день правда народа мало. И, слава богу, детей. — Я уезжаю, знаешь… Я не то что бы точно знала. Эта новость была ожидаема для меня. — Я не могу понять только то, почему ты ни разу со мной не посоветовался. Не посвятил меня в свои планы… И я узнала обо всём последней, как остальные. Ты вот так вот доверяешь мне? — Хочешь правды? Я не доверяю тебе совсем. — Я вынесла и это. — Но проблема в другом. В том, что я, наверное, должен был решить всё сам. Без того, чтобы кто-то в это вмешивался. Это моё… дело. Что-то правда личное. — Ваше, — я сказала. — Я знаю, кому оно принадлежало изначально. И мы с Сорокой тоже знали, о ком сейчас речь. Как ведь не забыть такого ублюдка. — Я ответил на твой вопрос? — Вполне. Я только всё ещё не выбрала, на чьей я стороне. До дел Августа мне, если честно, как-то… всё равно? Поступает ли он плохо или наоборот. Я не ожидаю увидеть его когда-то в роли великого самопожертвователя. Или что там. — Как и всегда. — Сорока поправил очки. — Всегда тебе всё равно. — Вот это да. Абсолютно наплевать. Я равнодушна. Холодна и равнодушна. Хоть с высокой башни… — Я понял, да. — Но если я что-то могу сделать для тебя… Ты знаешь, я не против. Обожаю опасность. Главная преступница и злодейка этого столетия всегда в твоём распоряжении. — Любишь же ты приукрасить… Сорока уже не говорил в пустоту. Какого-то рода эмоции появились у него тоже. — Для начала нужно сделать что-то плохое, чтобы захотеть это исправить, — вдруг произнёс он. — А я допустил слишком много ошибок. Допустил даже… слишком много всего. — Тебе точно не стоит брать всю вину на себя. Откуда вообще ты этот бред взял? Книжек перечитал? — Я свернула к урне, чтобы выбросить липкую палочку — всё то, что осталось от снежной сахарной вершины. — По-хорошему тебе бы вот точно содрать с него деньги и жить себе припеваючи где-нибудь ещё. Заниматься чем угодно. Один и в безопасности. И с деньгами, что самое главное. — Я уже не могу. Я внимательно присмотрелась к Сороке. — Ну нет. — Что? — Только не говори мне, что ты что-то уже успел натворить. — Именно это и случилось. Я перевела взгляд. Неужели мои советы настолько ценные, что их только и умеют, что выбрасывать на свалку? Деньги и безопасность, какая угодная роскошная жизнь, в которой ты любое действующее лицо, режиссёр и актёр, — разве это не то, о чём каждый бредит с минимального сознательного возраста? — Хочу в тир. Пошли в тир! Сорока такого поворота не ожидал. Куда ему. Он растерялся. — Тир? Стрелять? — Скорее грабить. Никто там лучше меня не попадёт. Я выиграю всё! Это вылилось в историю с заранее написанным концом. Из приличия Сорока тоже должен был принять участие и составить мне достойного противника. Но он уже подыгрывал скорее, чем играл в войну: я с недоумением смотрела за тем, как он пытается справиться с винтовкой. Даже под руководством инструктора у него это не получалось с первого раза. — У тебя трясутся руки, — не удержалась я от комментария. — Я знаю… — бубнил Сорока. — Она же игрушечная. Что с тобой? — Сорока зажмурился на миг. Я встала к нему плечом, направляя оружие: — Вот именно поэтому ты пропадёшь без меня. Начинай выбирать приз. Как проигравший. Что насчёт… Мы чуть ли не тыкали наугад. И попали в плюшевую внушительную… утку. Или утёнка, скорее. Он с трудом умещался в руках и давил своей ядовитой желтизной больше, чем весом. Зато трогать его приятно. — Не могло быть и хуже, — поделился со мной ужасающим впечатлением Сорока. — Я всегда сделаю хуже. Он твой. Хочешь пострелять ещё? Или… Морской болезни у тебя нет, не замечал? Что насчёт парочки аттракционов? Тебе будет их не хватать, когда уедешь. Где это, кстати? Далеко? — Очень. — Сорока расхрабрился и тесно прижал утку к груди. — Не забывай мне писать открытки с островов. И присылать фотографии, как ты в гамаке потягиваешь ром, конечно. — Откуда ты… Я подтолкнула Сороку в спину. — Я хочу туда! Каждый раз, когда мы встречались с Сорокой, случалось преступление. В этот раз мы совершили ограбление. Честное ограбление тиров. С собой все игрушки Сорока утащить не смог. Так что часть пришлось нести мне до дома. Игрушечный пистолет, например, с отделением, куда можно влить хоть воду, хоть кислоту для разбрызгивания, был уже моим фаворитом. Натали встретила меня без пререканий. — Завтра у меня будет день рождения, — объявила я ей довольно и поцеловала в щёку первым делом. — Но у тебя же… Нет. Твой день рождения не завтра. — И какая разница? Я хочу завтра. Что-нибудь весёлое. Мы с тобой можем съездить… — Для тебя был звонок. Я взяла его, — перебила Натали. — И что там? — Машина уже ждёт тебя. Мне сказали… это важно. И как кое-кто хочет тебя видеть. Я опустила призы на пол. — Этот кто-то вообще… Пётр. Мне, право, потребовалось время, чтобы переварить эту информацию и представить её в другом, более лицеприятном виде. И ответила даже, не раздумывая, ибо думать — не моя основная специальность: — Тебе нужно ещё поработать над своим произношением, потому что… А потом до меня дошло.