Никита́

Часть одиннадцатая: мои предостережения сбылись Конечно же ему было дозволено всё. Я проглатывала это как миленькая, молчала и злилась, раззадориваясь только больше. Ему можно было быть сразу кем угодно: хоть заботливым родственником, хоть главным хирургом, чтобы все двери мигом распахивались, стоило ему только замаячить на горизонте. Он ещё и мог начать приказы отдавать. Меня почему-то никто не пускал, пока Август был рядом с Петром. А что же я? Я должна сидеть в больничном коридоре и пересчитывать, как баранов на убой, весь разномастный персонал. И не мешать им там заниматься тем, чем бы они там ни занимались. Меня ведь зря недооценивали. Меня зря пытались сбросить за борт, подобно лишнему грузу. Я же ухвачусь за канат. И взберусь наверх, чтобы захватить там власть и отправиться в собственное плавание за золотом. В моей голове на тот момент созревал уже который по счёту план. Я жёстко перебирала бахрому на первой схваченной мне куртке. Никто всё ещё не шёл. Все как будто забыли обо мне. Но я это никому не позволяла делать. — Ты здесь… — Я рванула кусочек ткани, но тот так легко не оторвался. — Потому что болеешь или потому что навещаешь кого-то больного? На пластиковый хлипкий стульчик плюхнулось очередное тело: оно решило не поддаваться деловому потоку и застрять тут, как протест, рядом со мной. Вот только я к нему не относилась. И впутывать меня в него не надо. Я подняла на подсевшего ко мне мальчишку глаза и представила себе акулу, которая улыбается тремя рядами зубов прежде, чем оторвать от полюбившейся жертвы приличный кусок: — Обе. А ты сбежал из детского отделения? Сопляк выдался презабавный, в клоунской пижаме, которую, наверное, только там и выдавали. Для поднятия настроения. Дети — цветы жизни. Мы должны их оберегать. — Да. Только закончил смену и собираюсь домой. Я фыркнула. Надеется, что я подыграю? — Вот и катись отсюда. — А чем ты болеешь? — Это вне твоей компетенции, щенок. — Ну правда. Что с тобой? — Каннибализм, — хмуро призналась я. — Это не лечится. А что с тобой не так? Это не психиатрическая лечебница, не так ли? Так почему я общаюсь со слабоумным? — Не совсем. — Не совсем слабоумный? — Вещи не то, чем кажутся, — со значимостью заметил мальчик. Ну ладно, подросток, но для меня он давно уже был ребёнком, бесполезным, у которого ничего путного пока не получить. — Здесь на самом деле много сумасшедших. — О, — выпалила я, и перед моим внутренним взором тут же пролетело то, как Август вот прямо сейчас, может, с безумным видом пилит Петра напополам, а кучка профессоров в больничных халатах оценивают происходящее. А Пётр улыбается — блаженно и мутно. — Ты даже не представляешь. Расскажи мне об этом. И хотя я имела в виду — я знаю больше тебя, заткнись уже и проваливай, — мальчишка всё принял за чистую монету. И заговорил, качая закинутой на другую ногу ступнёй в синих толстых шлёпанцах: — Девочка в палате со мной выпила уксус. Знаешь, зачем? Она хотела похудеть. А по соседству уже второй месяц валяется какой-то… — Послушай, — перебила его я, уже догадываясь, куда это приведёт в итоге, — ты, кажется, совсем не понимаешь. Сумасшедшим не нужна причина. Они не смогут тебе объяснить, зачем они что-то делают. Зачем ты сейчас завёл со мной разговор? Тот задумался на пару секунд. Покрутил бритым затылком с уже отросшими волосами и вернулся в этот мир. — Это проверка? — Это попытка прогнать тебя. Мне действительно тяжело себя контролировать. Я хочу есть сырую человечину постоянно. Я и без завтрака сегодня осталась. — Завтрака из человечины? Я выразительно взглянула на мальчика. Но не успела ни ответить, ни вцепиться в него зубами. Нет, больше в этом я уже не нуждалась. По коридору шёл Август. Ну наконец-то. — Видишь того человека? — Я указала кивком головы влево. — Он такое же голодное чудовище, что и я. Никогда не разговаривай с ним, понял? А теперь вали. Я схватила мальчика за локоть и оторвала его задницу от стула. А там он уже мне помог и покорно удалился, не оборачиваясь. Август, как и ожидалось, выглядел так, будто в нём сосредоточилось всё плохое настроение мира. А это означало, что ровно в таком же количестве оно просто обязано передаться и тебе. Я не уверена, видела ли его когда-то другим. Как подстрелила в такси, может. Ещё один любитель острых ощущений. И ещё более острых. Я не вставала, но и Август мимо проходить не собирался. Он упал на уже занятый десять секунд назад стул и положил руку на его спинку. Похоже на то, как если бы мы были никогда ранее не знакомой парочкой. — Ну, — я привстала, — прощай. Я… — Сядь. Я почувствовала, как Август успел меня перехватить. Но опустилась обратно я на стул не по той причине. То, как сжал он мою руку, внезапно вышло совершенно беспомощным. Не таким я его знала. И поэтому подозрения появились и у меня. Что-то заставило его ещё задолго до моего приезда сжимать именно так. — Он в реанимации? — спросила я. — Уже перевели. Пока тебя искали. — А меня искали? Зачем? Август словно и не слышал. — Удивительно, — он покачал головой, — что ты была не с Натали, а с кем-то другим. А она об этом даже не догадывалась. — С чего ты взял? Мне не стало легче. Откуда он может знать, что я была где-то — именно с человеком? — Тебе интересно, как я это вычислил? О, очень просто. — Август довольно усмехнулся. Кто-то восхитился его несравнимым интеллектом — и вот пошло. — Ты же ничего из себя не представляешь без Натали. Тебе только кажется, что ты можешь отлично справляться со всем одна. Ты даже не задумываешься о том, когда в последний раз с тобой не было кого-то рядом. Потому что это так. С тобой всегда кто-то есть. Кто бы смог тебе направлять туда, куда следует. — Лучше бы я этого не спрашивала. У тебя на всё своё особенное мнение имеется? Август скромничать не стал. Но и я не буду поддаваться на его провокации ради какой-то рефлексии. Я даже мысли не допущу о том, чтобы двинуться назад, и неважно, что эта дорога выстелена воспоминаниями: назад есть назад. — Что произошло? — Я всё же хотела выпытать правду. — И почему, что главное, меня вообще… — Искали? Я сам удивился. Но я не мог ему отказать. Я застряла посреди предложения. Близка к находке. — Это… Пётр попросил? Август кивнул. Я откинулась на стуле. Вот это поворот. — Он ждёт тебя. — Я это уже поняла. Единственное, что ты мне не рассказал, так это что ты с ним сделал. — Думаю, Пётр сам с большим удовольствием это расскажет. Его палата будет в самом конце коридора. Направо. Если потеряешься… — протянул Август и вытянулся, встав на ноги. — Не сомневаюсь, что ты справишься. У тебя самой есть пути, чтобы заполучить всё, что угодно. Если ты, конечно, хочешь этого. Хотела ли я увидеться с Петром и узнать, что с ним случилось и как он сюда попал? Да. Я не могла ответить совсем на другое. Зачем мне это. Зачем он нужен мне. Живым. В последний раз я встречалась с Петром дня два назад. И я не верила, что люди могут меняться до неузнаваемости за такой короткий срок. Им не нужно для этого перекрашивать волосы, что-то делать с собственным лицом. Достаточно… пройти то, что он прошёл. На нём нет видимых повреждений. Ни гипса, ни повязок. В этом плане Пётр вполне в порядке: конечности на местах, всё в целости и сохранности. Не видно, что он при смерти. Тянется только трубочка капельницы. И Пётр сам… Трудно сказать сразу, что с ним не так. Я подхожу к его койке. Август уже пододвинул до меня стул, и я на него присаживаюсь. Пётр приветственно улыбается. Почти как раньше. Но он не здоровается со мной. Я улыбаюсь, кажется. Я не знаю, кто успел научить меня этой заразе. Натягивать фальшивый оптимизм, когда сомнений уже нет на тот счёт, как не будет больше уже ничего хорошего. Когда никто не поправится. И никто не оживёт. — Ты пришла, — выдохнул Пётр не окрепшим голосом, но своим. — А что же ещё мне оставалось делать? Подстроил всё так, чтобы… Что ты вообще Августу наговорил такого, после чего он готов был мою могилу раскопать и меня оттуда вытащить? Я Петра рассмешила. — Я умею находить общий язык с людьми. — Ну нет, только не с ним. — Почему нет? Слова иссякли. — По правде… — проговорил наконец Пётр. — Здесь лежать так скучно. Вот я о тебе и вспомнил. Это был первоклассный подкол. — И не говори. Что с тобой? Какого чёрта ты сюда попал? Мой взгляд упал прямо Петру на щёку. Ещё пару оттенков, и он сольётся с больничной подушкой. — Тут… ничего страшного. Да и я толком ничего не понял, что мне врачи сказали. Точнее… понял в итоге, когда Август объяснил, но я всё равно это так просто не скажу. — И это совершенно ничего яснее для меня не делает. Ну? Пётр коротко вздохнул. Так странно: вроде бы он упоминал о вещах, о которых не горел рассказывать, но глаза умудрялся не прятать совсем. Он должен испытывать какое-то неудобство и неуверенность, но… Пётр всё ещё вполне в своём стиле. Немного мне попадались такие. Но вот, ещё один. Они действительно существуют. Те, которые могут вынести всё. — Это связано с машиной… — Ну в этом я уверена, уже догадалась. — Немного превысили положенное время. Я потерял сознание… Очнулся здесь. Меня глюкозой отпаивают. Обещают завтра отпустить или вроде того. — Глюкозой не отпаивают, — заметила я. Пётр не понял: — А что? Кормят? — В твоей вене. — А… — Если всё действительно так нестрашно, зачем вам делать из этого драму? — Это нестрашно, — упрямо повторил Пётр. И знаете что? Я ему поверила. До какого-то момента. Я выходила из палаты уже с иным предчувствием. Прямо противоположным. Пётр был в порядке. Что-то не сходилось, конечно, и это подтачивало меня, но… Уже поздно. Мне надо возвращаться к Натали, вроде как помогать ей собираться и проводить с ней последние дни. Может быть, правда сводить её в парочку скучных музеев, а там и повеситься от тоски и занудства. Кто бы сомневался — снаружи уже стоял Август. Я подождала, пока он закончит разговаривать с кем-то из персонала. Готовилась к новому шквалу обвинений или чего-нибудь ещё. Ведь и тут я, конечно, виновата. Август развернулся ко мне. — Он в порядке, — заверила я его. — Да что ты? Знаешь лучше остальных? Я подала плечами. — Почему бы и нет? — Ты смеёшься надо мной, Никита. Именно. Почему я не могу этого делать? — Боже мой, серьёзно. Это обычный обморок. Почему вы все… так сходите с ума по этому поводу? Ты даже нашёл ему клинику с сумасшедшими высокими чеками, видимо, потому что это должно оправдывать всё остальное. Август было уже мрачно сдвинул брови. Но вдруг замер. — Обычный обморок. — Ну да? — Это всё, что он тебе сказал? — Ну он ещё рассказал мне, как вчера ходил в новенький паб на… — Тебя так легко обдурить. Я остановилась на пересказе чего бы там ни было. Мне это уже начинало надоедать. Я уйду и больше ни разу не заведу с ним ни одного разговора. Пётр хотел — мы можем встретиться снова, когда он из этого сумасшедшего дома сгинет. Но в новом месте Августа не найдётся. — Он с тобой разве не поделился впечатлениями о том, каково это — пока никого нет, пробираться втайне в лабораторию, чтобы там воспользоваться оборудованием самостоятельно? — Ты же… Август перебил: — Или каково это — задолго до этого момента выпытывать у остальных подробностей того, как с этим работать, как включать, как выключать, потому что он спланировал это? Нет, об этом он не рассказал? О чём вы вообще с ним общаетесь? Только стараетесь друг друга в пьянках переплюнуть? — Что это значит — он спланировал? Свет схлопывается в точку, а точка принимается за мою черепную коробку, буравя в ней дорогу. Август что-то опять принимается говорить. Куда направляется точка? Мне хочется заткнуть уши, заткнуть глаза, заткнуть ноздри, чтобы погрузиться глубже и расслышать, что та мне хочет сказать. Но она не говорит. Она делает. Она разрывается в моей голове. Это подобно рождению новой звезды. — Знаешь, что? Мне противен вид Августа. Его голос. Его существование в моей жизни — ничьё другое меня уже не волнует. От этого ярость только растёт. Я никогда не умела вести борьбу за что-то, что не могла объять и, даже лучше, ощутить. «Заставь её ненавидеть, — вспоминаю я, и уже не помню, откуда оно взялось у меня, кто это произнёс и как я умудрилась вспомнить его в эту минуту. — Другого языка она не понимает». Рука тянется за спину. И я подмечаю быстро, как меняется от этого невинного телодвижения лицо Августа. Он напрягается спиной и не отводит глаз. — Тебе стоит быть осторожнее, — вместо того, что созрело у меня на языке, сплёвываю я ему под ноги. Это единственно доступный нам язык. — Я вижу теперь. Ты так редко выходишь куда-то без лифта. И зря. Твой собственный выбор — жить в страхе всю жизнь. Не изменяй привычке. У меня есть дела поважнее. Проводить Натали в аэропорт и пообещать вопреки предчувствию, которое постоянно измывается над ней, что со мной ничего не случится и я скоро вернусь домой. И мы забудем то, что произошло за последний месяц. И продолжим жить — как до него. Я не уверена, что хочу этого. Август дорожит своим сладким, драгоценным русским мальчиком, сошедшим в этот мир как нечто среднее между агитационными плакатами Второй мировой и обложками глянцевых порножурналов. Так пускай он делает с ним всё что захочет, переламывает его, переезжает, потому что Август не умеет заботиться о тех людях, что ему важны. Пока те, что безразличны, получают особый уход и внимание. Они не будут страдать. Я не знаю человека хуже. Я впервые в жизни с уверенностью даю кому-то оценку, руководствуясь не только моралью и мнениями, которые помогли мне узнать, кто здесь главный злодей, но не поверить в это. Говоря о себе, я по-прежнему не испытываю вины и не вижу причины извиняться. Но я не говорю о себе сейчас. На следующий день, рано утром, я сажу Натали на самолёт. Я ни разу не попросила её остаться. Мне не нужно это. И это такой большой шаг: лучше обходиться с ней грубостью и пытаться избавиться поскорее, как от обузы, чем наблюдать за тем, как жизнь потом вытекает из неё вон, потому что я просто не была осторожна.  — Приезжай поскорее, — это она просит уже у меня. Мы иногда обмениваемся совершенно пустыми фразами, но мы всё равно используем их. Мы обе знаем, что никакого толку не будет от того, даю ли я обещания или нет. Мне уже тошно от её лица. Я просто хочу, чтобы она поскорее вернулась туда, где ни я, ни кто-либо ещё не сможет её достать. У меня осталось это дело. Его я нашла этим утром, проверяя почтовый ящик — какое счастье, что Натали это ни разу не приходило в голову. Под кучей мусора я нашарила настоящий пакет. Почтальоны разносят посылки на дом? Но то была не посылка. Скорее последнее, что от меня в этой жизни вообще требовалось. Пистолет я могу узнать по одной форме. И даже глушитель к нему. Чего тут сложного. В записке к нему, отвернувшись спиной к дому, чтобы Натали не видела, чем я занимаюсь, я вижу знакомый почерк. Сейчас же я улыбаюсь, прохожусь пальцами по щеке и оставлю там невесомый поцелуй. — Конечно. Обещаю. Я задержусь ещё на несколько дней… И всё будет по-прежнему. Вот увидишь. Звучит как «всё будет хорошо», что обычно с языка провидения и стечения обстоятельств переводится как «нет, не будет больше никогда». Я вспоминаю, как в нашу последнюю и такую бестолковую встречу Пётр спросил меня: «Зачем… зачем тебе вообще жениться на ней?» Это было так кстати. Я скептически обвела его взглядом в ответ. «Я имею в виду…» Он занервничал, по нему было видно это. «Да, тебе лучше быть осторожнее с тем, что ты имеешь в виду». «Как вы вообще пришли к такой мысли?» Вопрос был озвучен. Мы оба умолкли. Жужжал только на всю палату какой-то аппарат. Пётр пытал меня одной своей парой глаз. Ну а я — я лишь пожала плечами. Не такое уж и большое дело. «Ты серьёзно думаешь, что мы были первыми, кому эта идея пришла?» Пётр заинтересовался ещё больше и даже задвигался на месте, садясь. Очевидно ведь, уже готовился к захватывающему рассказу: о, у меня их хранились сотни. «О ком ты говоришь?» «Это же ясно, о ком. — Я закатила глаза. — Мы не были первыми. Для того, чтобы брак был действительным, должно быть минимум два свидетеля. Мы с Натали и были ими. Поэтому когда эти двое обменялись кольцами, произнесли все свои слащавые бессмысленные речи… Я просто предложила: почему бы и нет?»