Никита́

Конечно же, сначала я ему не верила. Никто в начале ни во что не верил. Жизнь такова, что даже если к носу вашему приставят пневмат, вы рассмеётесь, только уже с дырой между зубов. Потому что последней вашей мыслью было и будет: ну это же игрушечный пистолет, я только вчера подарил точно такой же сыну… Но я не верила дольше. Потому что я знала, на что способен Тао. Но я знала и то, что он совсем не дурак. С некоторых пор Тао было чем рисковать. А что там с уязвимыми людьми? Их контролировать всегда легче всего. Как это и бывает в состоянии шока, нечто первобытное даёт нам о себе знать. Оно либо заставляет нас срываться с места и бежать сломя голову. Либо доводит до ступора. Много что было бы уместно сейчас. Но только не второе: Тао приходится силой затаскивать под кресло, пока перестрелка не закончится, потому что сам он в состоянии сделать хоть что-нибудь. Он застыл. — В зале сидят какие-то важные шишки? — Я не перестаю Тао тормошить: — Эй! Ты знаешь? Хотя нет, это глупо… Кто бы стал такой бардак устраивать, ради определённого человека? Это совершенно непрофессионально. Нет, точно не в этом дело… Мне не требовался говорящий Тао для того, чтобы в своей голове перебирать разные теории. Мы под сидениями в каком-то там ряду, а это значит, что чем больше времени проходит, тем сильнее надежда на то, что там не найдут. И это меня бодрит. Но когда бодрой пришлось быть под наведённой и явно не игрушечной винтовкой, тактику пришлось менять. Я выталкиваю Тао наружу и подаю ему правильный пример: изображаю страшный испуг и заикаюсь, хотя, уж простите меня, я в жизни не заикалась. Но тот как будто совсем разучился шевелить мышцами лица — даже зрачками не двигает. — Напомни-ка мне, — говорю я Тао с всё ещё поднятыми руками, — почему я не взяла оружие? Вместе с тем я оцениваю то, с чем мне теперь иметь дело. Тыкать громадной навороченной винтовкой — этим на меня думают произвести впечатление? Как будто я таких никогда не брала руки сама и не разбирала на скорость ещё на боевой подготовке. А вот комплексом здесь уже попахивает. Мужчина, который нам угрожает таким образом, в принципе, мало чем отбивается от остальной группы: повязка закрывает лицо, под ней бронежилет и скучный камуфляж, где недвусмысленно оттопыриваются десятки карманов. Передо мной прошла только что ходячая бомба? — Потому что я тебе… запретил? Это первые слова, которые я от него слышу с момента антракта. — А ты знаешь, что было, если бы я с собой взяла хотя один нож? Нас прерывают: — Садитесь на места. Без разговоров! — Это бы тебе всё равно не помогло, — шепнул немного отошедший Тао. — Идиот… Ты идиот. Я ненавижу тебя… — Никита… — Заткнись! — Хватит разговаривать! Сядь! Я вернулась к роли. Выглядеть настолько безвредно, насколько это возможно, — моя участь на данный момент. Вооруженные люди продолжают обходить ряды, размахивая пушками, но не похоже, что они ищут кого-то конкретного. Входные двери, как я понимаю, уже забаррикадировали. Актёров на сцене держали под особенным надзором, пока их не спустили вниз и тоже не усадили в первом ряду. Мы сидели недалеко от них. Не в первом, конечно, потому что кто станет сидеть так близко к сцене. Явно не утонченный бизнесмен с отменным вкусом, который даже в зеркало посмотреться не может без того, чтобы собой красивым не полюбоваться. Я отчётливо слышу английский — самый что ни на есть родной для меня язык, — когда они друг другу, как по эстафете, передают приказ. Волна прокатывается по залу и охватывает каждого. Но не меня. Я разбиваю отдельно каждый акцент, который слышу. Но это акценты, а просто диалекты, привычные нашему острову. Так что это даже не похоже на политический конфликт. Я всё ещё сосредоточенно думаю, когда со мной начинают разговаривать не на языке насилия и психологического давления, а иного рода словами. — Телефон. Ладонь поворачивается глубоко пролёгшими на ней линиями. Мне мгновенно хочется эту подставленную руку чем-нибудь проткнуть. Почему я только давно перестала носить эти замечательные старомодные шпильки, просто предназначенные для этой цели? Тао начинает копошиться позади меня. Кто-то уже, опережая события, дрожащими липкими пальчиками, боясь до этого человека даже дотронуться, суёт свой горящий разблокированный телефон. Идиот. У меня была мысль воспользоваться им, пока все метались в панике и кричали, а как же. Я могла спросить у всемогущей сети: что делать, если тебя взяли в заложники? Мне полагается шутить? Или стоит обойтись одним стокгольмским синдромом? Что вы порекомендуете в текущей ситуации? В конце концов, я могла позвонить. Как сейчас я представляю короткий, позорно короткий список вбитых телефонных номеров. Строк десять, не больше. И то несколько из них — это наши с Натали любимые ресторанчики, откуда мы часто берём из еды что-то с доставкой. Натали… Я могла бы позвонить ей. Но я не могу. Что бы я вообще сказала? Я не заслужила и капли её доверия, и ко мне его поэтому не было совсем. Я ещё бы получила от Натали за то, что тревожу её в такой поздний час. А если бы поверила и узнала о том, что произошло, раньше сводки мировых новостей… К чему ей добавлять переживания раньше времени? Так получилось, что позвонить можно было, как и попросить о помощи что и кого угодно. Только никто мне — чёрт побери, нам — помочь не может. Из зала выход один. Выход загромождали вооружённые до зубов и воняющие потом и адреналином мужчины, и я не настолько глупа и самоуверенна, чтобы пытаться прорваться через них. Словом, я смотрю на протянутую ладонь и понимаю, что не могу сопротивляться. — Эй ты, с милым личиком, чем ты думаешь? Я вижу, что ты не сдала телефон. Я забираю всё. Наушники, часы, неважно. Я не люблю, когда мне попадают прямо по почкам. А Тао поступает именно так. — Никита, пожалуйста… — Ты слышишь вообще? Я не буду церемониться. — У меня нет с собой телефона… — Я растерянно подняла голову и слабо улыбнулась. — А, ты хочешь, чтобы я лично тебя прощупал? Вот, чего ты добиваешься? Меня буквально окружали со всех сторон и перекидывали между собой, как мячик. Тао одновременно чем-то пытался вразумить. Зрители перешёптывались, и, кто погромче, подбадривал и поощрял меня. Давай. Ну давай же. Я задерживала всех. Мне бы не пришлось, если бы этот тип оставил меня в покое. Видимо, он так упивается властью, что даже не боится снять маску и явить миру своё обычное и в меру противное ухмыляющееся лицо. Ладонь он уже не протягивает. Она ему и не нужна: он знает, что я так просто одной ей не обойдусь. — Я оставила все вещи в гардеробной. Вы же видите, со мной ничего нет… — Телефон! — рявкают снова. Спиной я чувствую, как обезумевший взгляд Тао так и вопит: что ты задумала? — Я говорю правду… — Ну всё. — Я вскрикиваю и прячу лицо за руками. Реакции как у настоящей жертвы насилия, думаю я про себя. — Я предупреждал тебя… Что я задумала? Всё внимание на нас, Тао. Сначала на мне, а потом будет на нас. Слёзы брызжут из глаз. А ничего ведь даже не началось. Меня жёстко бросают спиной на соседний ряд и так и пришпиливают к нему винтовкой: та входит промеж моих ног и начинает подниматься всё выше. Из такой позиции мне никуда не сбежать. Люди с этого ряда в ужасе отстраняются. Почему-то в наступившей тишине звук трещащего платья чудовищен и пронзителен до того, что его слышно везде. Мужчина нависает надо мной. У него то ли проблемы с желудком, то ли он действительно час назад жевал протухшую пищу. Я захлёбываюсь рыданиями и дрожу. А про себя думаю: господи, это же горячо. Почему я Натали ничего подобного никогда не предлагала? — Нравится тебе? Я хочу своими глазами видеть, как Натали заряжает пистолет и со снятым, безусловно, предохранителем так же двигает… — Нравится, да? Никто его не учил обходиться с дамами. Эти прикосновения до того грубы, что ощущаются потом синяками по всему телу, не меньше. Я позволяю ему облапать себя всю и насладиться — хотя бы так — лучшей женщиной из тех, которых ему доводилось встречать. Никакого телефона там, конечно, нет. Под тончайшей тканью тесного платья спрятать можно только нижнее бельё. Ладно, думаю, трогай и его, всё равно и здесь дороже и приятнее на ощупь не было в твоей жизни раньше. В жизни, которой так скоро суждено оборваться. Даже если это буду не я. Я ведь уже вижу их конец. Никто не отпустит их театра целыми. Не уверена, что заложников ожидает какая-то иная судьба. Когда меня отпускают, я представляю, что мои ноги те самые ватные и непослушные, и падаю Тао на руки, содрогаясь всем телом. И едко шепчу: — Обними меня, дубина. — Довольна? — спрашивает меня Тао, стоит только опасности от нас немного удалиться. Весь зал видел это. Всем теперь не по себе. Сыграно прекрасно, делаю я комплименты себе, потому что никто другой даже не догадается. Я опозоренная, хрупкая и кричащая одним своим видом о том, чтобы её защитили, женщина. Если даже со мной обошлись так, думаете, вам имеет смысл молить о пощаде? — Зачем ты это сделала? Ты даже сейчас не можешь распрощаться со своей любовью к шоу? — Ты мне скажи. — Я свернулась на груди Тао калачиком. — Ведь зачем-то я сумку с телефоном под сидение задвинула. Чуть левее от твоего. — Боже… — Ты вкусно пахнешь, — всхлипываю я. — Новые духи? Лак для волос? — Я даже не буду это обсуждать, Никита. Успокаивайся и слезай с меня. — В сумке ещё лежит пудреница. Она сломана. Если поддеть зеркало… Если честно, то я даже не понимаю, что делаю сейчас рядом с ним в зрительном зале вроде бы даже… в роли жертвы? В качестве заложницы? То есть того, кому с высокой вероятностью навредят? Это я должна ходить и угрожать оружием, а не наоборот. У меня появляется острое желание, требующее немедленного исполнения, встать и попросить перейти на их сторону. Но, увы, я скоро понимаю, что не всё так просто и новые подозрительные сообщники им не нужны. Зал просто огромен. И пока они пытаются всех угомонить и запугать, нам заняться нечем. Только теориями и анализом. Тао уверен, что это какие-то террористы. Я спорю, потому что только самый идиотский террорист припрётся в театр и устроит такое. — Может быть, это Август решил тебе устроить романтичный сюрприз на годовщину? Тао смотрит на меня как на умалишённую. Но это не я выбрала жить с Августом и дышать с ним одним воздухом, начнём с того. Даже если я во что-то поверила спустя десять минут, тридцать или через час, я не знаю, как мне следует реагировать на то, что происходит, поэтому не реагирую никак. Пока что лучше сидеть, не высовываться и не предпринимать ничего. И смотреть за тем, чтобы Тао тоже из своей роли не вышел — хотя бы из роли приплюснутого бревна. Она уже гораздо лучше, чем если бы тот подскочил и стал качать права. — Полиция обязательно скоро прибудет, — зачем-то сказал он мне. — Нет. — Почему? Они точно узнают… — Нет, они не войдут в здание, потому что никто не станет рисковать таким количеством жизней. Ты действительно не знаешь, сколько дней это порой длится? Переговоры, манипуляции, угрозы, где никто не идёт ни на какие уступки? Я заметила, как нас с благоговейным трепетом слушают ближайшие окружающие. И с нескрываемым удовольствием, смакуя каждое слово, продолжила: — Сначала будут отпускать детей. Потом каких-нибудь стариков, скажем, совсем уже немощных и нуждающихся в медицинской помощи… Может, и нет. Не так. Зачем выпускать, если всё необходимое и так предоставят снаружи? И лекарства, и еду? И даже врачей… Не надо никого выпускать. Не сказать, что у меня был опыт. Но я хорошо знаю, как такие вещи делаются и чего ожидать. — Обязательно кто-то пострадает. И кто-то умрёт. В другой бы ситуации надо мной в лучшем случае посмеялись. Но какие дешёвые нагнетающие приёмы я бы ни использовала сейчас, они сработают лучше всего. Когда страх сильнее остатков разума. Ситуация-то глупая. Я и представить не могла, что попаду в неё. Не я должна сидеть здесь и делать вид, бояться. Я — я всегда там. Ничто не мешает мне оценивать обстановку. И я с самого начала точно знаю, что нужно нам обоим. Винтовки не просто так с самого начала окружили актёров. Актёры знали, как сбежать. У них было больше преимуществ, потому что они работали тут годами, выступали, репетировали, переодевались, жили… За кулисами точно есть выход. Мы же в зале. Путь… небольшой. Но пока добежишь, тебя рассеют на сгустки крови и шматы мяса. В это время, пока всем страшно, дети плачут, женщины пускают слёзы, мужчины пускают чёрт знает что, а я навожу только больше ужаса, кое-что становится мне ясным. Я чуть привстаю, чтобы видно стало то, что у сцены. — Они минируют зал. Мне кажется, — надиктовываю я Тао, но уже для нас двоих. И опять мне не нужно на него смотреть за подробностями. Страх — не совсем невесомая субстанция, которую только и могут почуять высокоорганизованные млекопитающие. Для тех, кто ещё выше в пищевой цепочке, страх приобретает плотность. Он прошибает тебя, особенно если им разит отовсюду. Ты как загнанное животное с пеной на языке. Ты не можешь не почувствовать то же. Я не чувствую. Но я хочу. — Ты готовишься к смерти? — Тао вздрагивает и переводит вмиг остекленевший взгляд на меня. — Говорят, что когда человек предчувствует конец… он сразу начинает вспоминать все свои неоконченные дела. Ошибки, может. И поэтому ему так нужен тот, кому он ещё успеет исповедоваться. А ещё… Я нащупываю это. Почти что наугад. — Он вспоминает последние минуты с близкими ему людьми. Вообще с теми, кого он видел последними. И ему непременно хочется эти минуты изменить. Потому что они всегда не такие, какие должны быть. Если бы мы только знали… мы бы точно не стали себя так вести. Тао ничего мне не говорит. — У тебя так же? Ты чувствуешь это? Тао не станет отвечать на мой вопрос. Я даю ему время на то, чтобы отдышаться. У нас теперь много времени. И перехожу к сути: — Думаю, ты понимаешь, что сейчас как никогда тебе лучше слушаться меня. Ты знаешь, почему. И если хочешь быть живым, конечно. Ты ведь хочешь? — У меня не так уж и много вариантов. — Есть план. — Ты же понимаешь, что… Наконец-то в нём это даёт о себе знать. Тао выходит из себя. Он взрывается. Нас прерывают: только когда винтовка сдвигается дальше, Тао заканчивает, что собирался сказать, наклонившись ко мне вплотную. — Ты же понимаешь, что в этой ситуации ничего не сможешь сделать. Хватит изображать из себя… — Это ты хватит. — Я грубо пресекаю дальнейшие его попытки. По сути, нытьё. — Я не привыкла ни с кем церемониться. У нас есть только один шанс, чтобы сбежать. Один единственный. Он может подвернуться в любой момент. Мы в заложниках, и это правда. Пока что мы не пушечное мясо и специально нас дырявить не станут, но это временно. Завтра или послезавтра всё изменится. Поэтому чем быстрее мы этим шансом воспользуемся… Тао взволновало не это. — Нас ведь не станут держать… несколько дней? — Ты знаешь, зачем они делают это? — Я сощурилась. — Вот я тоже не знаю. Скорее всего, дело в деньгах. Они могут попросить за нас выкуп. А могут и не попросить… Это безумие немного, сам понимаешь. Но никто сейчас не скажет: эй, свергните королеву с трона, посадите нас, иначе этим людям конец по щелчку нашего пальца, как и мировому культурному достоянию. Как организованное нападение… — Я вздыхаю. — Оно несёт цель. Мы скоро её узнаем. — И в чём же тогда твой план? Раз уже начали минировать помещение? Я не улыбаюсь загадочно. Я вообще забываю на время про существование мимики, пока никто не рядом и мне не надо играть. Вместо этого сами по себе глаза опускаются на макушку рыдающего неподалёку ребёнка. Уже отчётливо чувствуется принесённый откуда-то запах испражнений. — Ты хочешь вернуться домой? — спрашиваю я у Тао и не могу перевести взгляд куда-либо ещё. Ребёнок плачет и плачет. Его лицо кривится и то и дело пропадает за плечом встрёпанной матери. Внутри не отзывается ровным счётом ничего. Я вижу будущий труп, что-то опять мне подсказывает. — Ты, наверное, обещаешь себе сейчас, что если выйдешь отсюда живым, то не потратишь больше ни минуты жизни впустую, — почему-то задумчиво выдаю я. — Откуда ты это взяла? Ты не можешь размышлять о таких вещах, правда. Меня это разозлило: — Кому размышлять о них, кроме как мне? Все остальные слишком заняты собственными эмоциями и испугом, чтобы это вообще замечать. Так вот, я спрашиваю: ты один из них? Тао роняет голову на грудь. — Как выяснилось, мы все очень похожи. — Тогда ты будешь рисковать ради моего плана. А я, — я наклоняюсь к нему, — сделаю всё, чтобы уберечь тебя. В свою очередь. Таков наш уговор. И таков мой замысел. Тао удивлён. Но он не спрашивает больше ничего. Я же стану доказывать себя не словами, а поступками. — Ногу под кресло, — командую я ему, потому что делать всё это надо быстро. Из партера уже привели новых зрителей. Задние ряды, возвышающиеся над остальными, как в цирке, постепенно стали сгребать ближе к пустовавшим первому и второму. — Не наклоняйся. Мы прямо на виду. — Но как мне поднять твою сумку, не наклонившись при этом? — Если не знаешь, — шиплю я, — передай мне. Они могут быть достаточно умными и тогда… — И что тогда? Я ступнёй поддеваю сумочку и ловлю её уже рукой, не поменяв позы. — И тогда рано или поздно они раздадут телефоны обратно всем желающим. Тао вскидывает брови. — Зачем? — Чтобы связаться со своими. Оставшимися снаружи, естественно. Пока мы все звоним. Лицо Тао поначалу вытянулось. Потом приобрело более понятливую форму. Он догадался. Целую спасательную операцию уже развернули вокруг театра. Любой сигнал расшифруют, прочитают и что-то сделают с ним. Как поступить, если звонит и строчит одновременно почти тысяча человек? Я перекатываю между пальцами пудреницу. Мне её некуда спрятать. В голову приходит только старый, как этот век, приём, и я оцениваю по достоинству своё окончательное решение надеть под платье бельё. — А телефон? Я шикнула на Тао. Сейчас слишком неподходящий момент. — Как думаешь, все уже знают? — В каком-нибудь экстренной сводке поздних новостей, — я, соглашаясь, качнула головой, — нас наверняка уже показали. Я лишь надеюсь, говоря при этом, что Натали узнает последней. Новости она не смотрит, да и если бы прочитала где-то о захвате в заложники зрителей какого-то там театра в Лондоне и его работников… Сложила бы она два и два? С чего бы она решила, что среди тех людей по совершенно уморительному стечению обстоятельств должна оказаться я? Утром она ещё ничего не заподозрит. Мало ли, я опять надралась в пабе, опять где-то загуляла допоздна, потеряла счёт времени и сладко откинулась на диване добирать норму часов, потраченных на сон. Да и в течение дня Натали как-то не до меня, пока она работает. Но к вечеру… Что будет, если я исчезну на сутки? Всегда было интересно проверить. Но не ценой собственной шкуры. — Как думаешь, а он… Тао никак не мог оправиться от тревоги. — А ты ему говорил, что пойдёшь со мной в театр? — Да. Но не говорил, в какой. — Да, боюсь, уж он-то точно знает. — Я тяжело вздохнула. Представила, как Август неожиданно оказывается среди других заложников. Всем привет, я пришёл убедиться, что вы не переубивали друг друга, проследил за вами, а потом что-то пошло не так: как вижу, у вас тут ситуация возникла. — Посмотри… посмотри туда. — Я поднимаю глаза. — Что они делают? — А я всё гадала, когда ты заметишь. Тао раскрыл рот, но не успел ничего сказать. За нашими спинами раздалось раскатистое: — Последним рядам — вставать! — Вставай, — я шепнула Тао. — Но мы не… — Пошли, ну же! Я уже потянула его за собой. Тао ничего больше не оставалось. Мы вклинились в поток зрителей, шедших друг за другом по цепочке в узком проходе между рядами. Целая шеренга из покорных и бессознательных рабов. — Бери влево. — Я продолжала: — Займи те места. Я потом тебе всё объясню. — Зачем? Ты не видишь, что они заминированы?! Я просила Тао быть потише. Но Тао словно нарочно вёл себя так, чтобы его паника донеслась не только до соседей, но и куда дальше. Мы уже раз привлекли внимание. Во второй это будет либо оплошностью, за которую мы поплатимся, либо расчётливым шагом. Но того не было в моих планах. Я выдержала на себе тяжёлый взгляд из-под маски. И поскорее плюхнулась рядом с Тао. Я сидела теперь прямо позади Тесея, То есть актёра, который исполнял эту роль: имени я его не знала и не желала знать. Когда волнение немного поутихло и все переключились на новую партию пересаживаемых заложников, я наклонилась и подобрала самый нежный и осторожный голос, который только мог быть, чтобы губами почти что угодить в самое его ухо и произнести: — Меня зовут Фрэнсис. А это мой муж. Вы можете помочь нам? И я снова знала, как выглядит сейчас Тао, что думает про себя, как скажет, стоит только удачному моменту подвернуться под руку: «И зачем ты впутала меня в это? Неужели ты не можешь никак справиться без того, чтобы не притвориться кем-то?» О, он не знал, что это только начало. В своей лжи я могу зайти далеко. Тао и понятия не имел, какие крупные козыри у меня есть. Я могу рассказать что угодно. И мне поверят. Если потребуется, я изобрету что-то ещё. Я сыграю чью угодно роль. Я уже была на сцене. Сидя в нескольких от неё рядах в окружении тех людей, что могут мне помочь. Которых просто нужно подтолкнуть на это. И я добьюсь задуманного какими угодно способами. Чтобы Тао спросил наконец меня: «Ты довольна этим?» Пока что захват театра затягивается надолго.