Никита́

Её же я оставила на десерт. — Теперь тебе страшно? — я шепчу. — Ты задавала мне этот вопрос столько раз. Знаешь, почему я никогда на него не отвечала? Волосы липнут ко лбу. Это моя минута. Всё принадлежит мне. И я собираюсь выжать из неё максимум. Откидывая пряди со лба, я даю ей немного помучиться в догадках и прибавляю: — Потому что мне не бывает страшно. Тебе — да. Я могу почувствовать это. На собственных губах вместе с её кровью. Она по-прежнему привлекательна. Сколько бы раз мои кулаки ни встречались с её лицом. Но красота Ширли больше не прельщает меня. Ей это делать нечем. Она не смогла заслужить моё уважение. И по этой же причине она никогда не смогла бы достичь своей мечты, чем бы это ни было. Передо мной сидела на коленях раздавленная и жалкая женщина с хлюпающим кровью носом. За её спиной тянулась череда провалов. Неудачная жизнь. Взросление, полное разочарований. Ограбление, которое никогда не смогло бы обернуться успехом. Я пришла к ней последней и твёрдо стояла на двух ногах так, чтобы она могла меня хорошо видеть. А я могла видеть, как по капле из неё вытекает и меркнет жизнь. К её счастью. Обиднее умирать в доме престарелых одинокой развалиной, чем от моих рук. — Ну что? Ты уже начала плакать? Ширли плюнула бы мне кислотой в лицо, если бы могла. Но она даже пошевелиться теперь не в состоянии. Как оказалось, достаточно отверстия в боку, чтобы та сдалась и продолжила бой уже словесно, снизу вверх. У меня оставался ровно один снаряд. Для её наморщенного лба. — Я доберусь до тебя и убью. Меня пробивает на хохот. Как хорошо смеяться после стольких дней, проведённых на полу ни с чем. Без единого повода для насмешек. Я думала, я разучилась этому совсем. Из меня выбили всё, чем я когда-то могла наслаждаться. Что я могу сказать… Плохо старались. — Раз ты знала, кто я и на что способна, почему ты ничего не предприняла раньше? Взгляд её стойкий и напряжённый. В последний раз в жизни у неё получается смотреть так. Она начинает осознавать. Я много раз видела, как даже самые неподдельные и беспощадные злодеи, ошибались именно на этом месте, когда у них появлялось желание потрепаться и произнести для кого-то пышную предсмертную речь. Я к пафосу приобрела склонность, но не к пафосу предсмертному. Раньше проблем у меня с этим не было. А теперь я начинала понимать, к чему этот штамп нужен был. Я хочу доставить Ширли столько боли, сколько возможно. Перед тем, как я закончу, я хочу увидеть всё. Ширли только что на своих глазах потеряла всех своих дружков. Брызги их крови ещё не засохли на её лице. Что-то до Ширли доходит, а что-то придёт позже. Но у меня нет этого «позже». И я помогаю ей. — Ты позволила этому случиться. Твои друзья погибли из-за тебя. Ширли захлёбывается воздухом. — Ты виновата в их смерти. Ты знала, что всё так и будет. И ты не сделала ничего, чтобы меня оставить. — Нет. Нет, я не… Что-то вспыхивает у неё в затуманенном боли взгляде. Другая боль? Ещё больше боли? Смотреть на Ширли — это видеть фотографии прошлого века, но никак не собственное отражение, и это такое облегчение. — Ты права, нет, — я подхватила. — Это буду я, кто убьёт тебя. Я навожу пистолет на самое желанное место. Осталось немного. Разрядить спусковой механизм. Совершить неминуемое и неотвратимое. Прекратить всё раз и навсегда. Глядя на Ширли и на тела нескольких её приятелей, я, кажется, даже испытываю жалость. Но не к ним. В груди разворачивается сосущая пустота, и она даёт мне первое представление о том, как я буду жить дальше. Без цели, без жажды, без единого чувства, связывающего меня и её. Без мести, наконец. Всё потеряет снова смысл и вернётся на прежние места. За удовлетворением одного неизменно волочиться будет моё собственное разочарование и скука. Но что поделаешь. Я не могу поступить иначе. И вот я стою и решаю сделать это. Я обрекаю себя на новую муку. Палец уже начинает пройденный сотни и сотни раз путь. Тогда-то мне и напоминают: нужно меньше было трепаться, если я действительно хотела что-то успеть. Ширли не видит, что позади неё. Она приходит в не меньший испуг. Ширли трясётся всем телом: оно так и подбивает её на то, чтобы броситься наутёк. Я смотрю какое-то время на неё. Смотрю за неё. И мы встречаемся вновь, как старые добрые друзья. Будто ничего до этого не было. Никаких разногласий, никакой разлуки — я бросила его, напоминаю я себе, — ни единого крохотного конфликта. Я обдумываю всё уже лениво, немного обречённо. И мне поначалу даже нравится то, к чему я в итоге прихожу. Поэтому мои пальцы не держат больше пистолет и просто роняют его на пол. Заряжённый, новенький, красивый — на пол. Пистолет, который готовился смертельному и точному выстрелу. Его нет больше. Я отпускаю широко раскрытые и мокрые от слёз глаза на руки. А те, конечно, в крови. — Что… что я наделала… Всё по закону жанра. Я пошатываюсь, бормоча как не в себе: — Это не я… Я не могла этого… Спайк подхватывает меня, и я уже иначе добавляю: — Меня сейчас стошнит. Кого Ширли и стоит бояться, так это меня. И тогда я разражаюсь истерикой. Я как бесконечный источник слёз. Мне остаётся надеяться, что это в последний раз: первым делом, после того, как я выберусь отсюда, я схожу провериться к врачу, потому что, кажется, я выплакала себе часть стекловидного тела там, внутри. — Ты теперь в порядке. Всё хорошо. Ты сделала всё, чтобы защитить себя, Никита… Я прижимаюсь к Спайку всем телом, а сама смотрю на Ширли и подмигиваю ей. Ну здравствуй. И только прибавляю стараний. Я настоящий дирижёр. Ведь плач — это то, где можно разыграться. В ход идут ведь не только глаза. Но и вся грудная клетка, каждая мышца обязаны трепетать и вздрагивать вместе с тем, как горло умеет надрываться, одновременно пытаясь и хрипеть, и издавать более членораздельные звуки. Я много наблюдала за тем, как плачут другие. Так что даже сердце вторит мне, прибавляя ходу, а я обхватываю Спайка двумя руками, пачкая его, чтобы того тоже проняло моим шоком, моим горем, моим трауром. Почувствуй, как бьётся моё сердце. Почувствуй, как страшно бывает той, кто никогда не боится. — Я не знаю, как это получилось… — Я всхлипнула. — Я увидела пистолет, просто выхватила его и… Я не знаю, как так вышло. Я не собиралась… — Ничего страшного. Я всё понимаю. Мне не нужно объяснять. — Я так рада, что ты пришёл за мной… — Конечно. — Спайк отстраняется, чтобы посмотреть на меня. Лучше не надо. Я и так не в самом лучшем периоде своей жизни. — Я знаю тебя. Я знаю, что ты бы никогда не сделала что-то подобное. Хороший мальчик. Очень хороший. Он выучивает этот урок. — Ты вспомнил меня… — Как я мог тебя забыть? Дай мне это сюда. — Спайк наклоняется за пистолетом, а я держусь за него так, будто боюсь, что меня может куда-то унести воображаемым течением. — Нам нужно уходить отсюда. — Мы… как мы оставим её здесь? — Возьми. — Я растопыриваю пальцы и получаю ключи. — Иди в машину. Она будет стоять за углом дома под деревом. И… набрось вот это. Я разберусь с ней. — Ты же не будешь… — Иди. Сейчас. Я не люблю, когда мной пытаются повелевать. И не люблю, когда мешают делать свою работу. Только это была внеурочная её часть. Я взяла на себя эту миссию по желанию. Я добрый самаритянин, вставший на путь очищения этого мира от скверны. И я главный из них и первый: не глядя на Ширли, я выхожу. Собственно, для этой роли я Спайка и подбираю. Чтобы он меня отсюда увёз. Наша с Ширли нить обрывается вместе с тем, как я наступаю на лужайку и топчусь по ней. Сев на переднее сидение, я вдыхаю запах дешёвого освежителя для воздуха — что-то про сосну и искусственную свежесть — и намереваюсь услышать звук выстрела. Но он так и не раздаётся. Может быть, Спайку нравится пачкать руки? И правда: на пути к машине он вытирает их прямо о свои джинсы. Можно расслабиться, можно сказать себе: скоро это всё закончится. Я устала ждать конца. Я немного разочаровано, где-то глубоко в мозгу — раздражена, вот и всё. Я хотела убить Ширли сама. Если он понимает, о чём я. А он вряд ли поймёт. — Мне так повезло. Я до сих пор поверить не могу. Что было бы со мной, если бы не ты… Может быть, это уже чересчур. Я вываливаю слишком много на него. Спайк не отвечает взаимностью, ни демонстрирует для меня щенячий восторг и преданность — не зря же я придумала ему именно собачью кличку. Вместо всего этого он просто неопределённо передёргивает плечами и заводит машину. — Пристегнись. «Ты тоже», — лезет с языка, но я прикусываю его. Да пожалуйста. Просто увези меня отсюда. На этом твоя задача заканчивается. Ты можешь проваливать на все четыре стороны и указывать дальше что угодно. Только не мне. Я довольна собой. Я довольно тем, как разобралась с ними. Когда меня увозили тогда рано утром в незнакомом направлении, МакКинли, особо отмороженный из всех, на поворотах постоянно прижимался ко мне. Первые пару раз я не понимала, что так жёстко попадает по моему бедру. А потом дошло. Я выполнила данное собой обещание. Я дождалась Ширли специально. И только потом выхватила пистолет раньше, чем это успел бы сделать МакКинли. На этом все трудности закончились. Я глупой не была. Всё это время фигурировал между нами одна и та же модель с характерным сколом на рукоятке, если смотреть на неё с пола. Этот пистолет я видела в руках Ширли. Видела выглядывающей из кармана, в конце концов. Так что им нечем было защищаться, вот что я имела в виду. Все эти дни, пока они даже не подозревали, я только собирала необходимые… мелочи. Детали. И перебирала между пальцами невидимку — главную из них. Она меня тогда славно выручила. Всё прошло именно так, как я задумывала. Кроме Спайка. Я и не собиралась полагаться на него: там, где я поставила прочерк, новых пометок не появлялось. Но раз он решил так удобно подвернуться, почему бы не воспользоваться этим? Спайк прибыл ко мне на помощь, но Спайк опоздал. Его было обдурить проще простого. Потому что тогда, когда я с ним познакомилась, я ещё не начала убивать. А то, что я для этого и предназначалась, ему не нужно было знать. Да, я собиралась использовать Спайка, выжать из него всё до последнего и бросить его. После хреновой недели я этого заслужила. Я вытянулась, пока мои ноги не упёрлись в их предел, и спрятала улыбку. В голове, пока мы ехали, вместе с тонкой полоской встречного воздуха, пущенной Спайком из окна, слышались лишь бестолковые завывания. И ничего. Я наслаждалась, привыкая к новым ощущениям, где я не должна была считать сутки и стирать напрасно зубы, пока стискиваю их. Хотелось в горячий душ в первую очередь, можно и в ванну, если такая есть. И сжечь посреди Трафальгарского сквера одежду с чужого плеча: не одежду, а уродливые и ношенные до меня мешки. Но что я должна была сделать, так это поехать в больницу. Каждый глубокий вздох приносил мне боль. Я подозревала, что с рёбрами что-то не так — с этого стоило начать. А продолжить — анализами на каждую известную миру инфекцию, передающуюся половым путём. — Я не знаю даже, как тебя отблагодарить… Из-за меня ты чуть не попал в беду, — подала я голос осторожно и проверила атмосферу между нами. — Ты можешь подбросить меня до ближайшей станции метро. — Прости? Я подумала, что Спайк не расслышал. Ночь, в конце концов. Начал дремать, а я его тут разбудила. — Я справлюсь дальше, правда. — Ты с ума сошла? Куда ты в таком виде пойдёшь? Всего-то немного крови на руках и лице. Дело двух минут, чтобы их стереть. Я бы назвала ему адрес. Но что-то мне подсказывало, что не всё так легко. Сам Спайк не лёгким оказался. Ради такого случая я даже стала припоминать его прежнего. Но раньше вроде тоже было не так. — Домой… — я всё-таки закончила. — Пешком? А если тебя кто-то увидит по дороге? А тебя кто-то увидит. Или полиция… Ему не стоило о ней вспоминать. Я виновато опускаю голову. — Нет-нет-нет, ты не можешь пойти туда. — Потому что ты соучастник тоже теперь? — Я не о себе забочусь. А о тебе, — как бы напомнил Спайк. — Они мигом упекут тебя за решётку. Ну нет. Но я не стала ему перечить. — Тогда я сниму номер. — У тебя есть с собой деньги? Я выть хотела от досады. Да отстань ты уже от меня и позволь мне быть. Я нашарила в полумраке ручку двери. А Спайк, будто догадавшись о чём-то, прибавил скорости, въехав на трассу. Указатель сообщил мне: север Финчли там, другой Финчли здесь, съезд на такое-то кладбище слева. Оно мне понадобится, если меня как можно скорее не отвезут в больницу. — Я могу пойти к друзьям. Или к родным… — Родным? Я осекаюсь. Возможно, я уже как-то наговорила ему лишнего. А он, видимо, это не забыл. Странно. Столько лет против одного месяца знакомства с натяжкой. И не забыл. А у меня в голове в это время всё коротит от напряжения: откуда его такого нашли, работал ли он на «Альтеру»? Чем он занимается сейчас? Самодеятельность ли это или с умом замаскированная спасательная операция, могла ли я ей довериться? Но нет. Я не могла. Я сама могу справиться. — Спайк, тебе опасно находиться рядом со мной. Я убийца теперь. Ты рискуешь… всем. Разве ты не понимаешь? — Пустяки. Полиция только рада будет, что ты разобралась с этими уродами. А если нет, они всё свалят на какую-то очередную вооружённую стычку двух банд или вроде того. Они никогда в жизни не предположат, что это был один человек. Меня так и осенило. — А как ты познакомился с ними? Чем вы занимались вместе? Главное — поймать момент. Я Спайка и поймала в свете фар едущей нам навстречу фуры. Его желваки даже заходили ходуном. — Давай поговорим об этом когда приедем. — А куда… мы едем? — Ты увидишь. Туда, где тебя никто не найдёт. — Спайк, не нужно, я ведь… Я терплю и этот раз, когда он перебивает меня: — Ты не должна об этом беспокоиться, Никита. Ты и так слишком много пережила. Кто-то может пуститься за тобой в погоню. Или уже сидеть в твоём собственном доме и ожидать тебя, потому что нет больше места, куда бы ты пошла. Кто эти они, чёрт побери? У меня создавалось впечатление, что Спайк хочет меня старательно обдурить и просто не знает, что ещё такое придумать. Каждый замешанный в захвате театра знаком мне в лицо — теперь уже был знаком. Кто о чём-то позаботился, так это я. От Спайка требовалось доставить меня в больницу и исчезнуть, только и всего. Почему это так сложно сделать? — Это не проблема. Ты можешь остаться у меня столько, сколько пожелаешь. Я не хотела находиться рядом с ним и минуты лишней. Спайк стоит на своём и ведёт себя как баран, и пока он делает это, у меня по-прежнему остаются свои обязательства. Пускай мы и не до конца скрепили их на алтаре, точнее, только больше разорвали… Какая разница? — Ладно. — Я вздыхаю. — Ладно? — Спасибо. Я не знаю, зачем ты вдруг решил спасти такую, как я… — Не говори так про себя. У нас осталось прошлое, которое мы с тобой делим вдвоём. И будущее. Раз судьба вновь свела нас. И тут Спайк поднимает свободную руку. Я проглатываю нечто среднее между рвотными позывами и возмущением и упираюсь глазами в лобовое стекло. Спайк кладёт ладонь мне на волосы и как бы гладит их. Мне ничего не вселяло больше доверия. Я слабо и неуверенно улыбнулась ему, лишь бы тот только от меня отстал. Это моя последняя капля, потому что я не позволю больше кому-то прикасаться ко мне. Никогда.

* * *

Когда он приводит меня в «к себе» и вместо этого спускается в подвал, мне уже становится неспокойно. Я ведь не прошу многого. Ожидать от Спайка роскошного особняка в викторианском стиле, то есть условий, наиболее подходящих мне и моему статусу, не стоило. Простой квартирки где-нибудь на окраине достаточно. Достаточно разложить для меня диван и дать чистое полотенце. Я не побрезгую. Потому что дело в том, что я, в общем-то, меньше всего сейчас мечтаю очутиться погребённой заживо. — Что это за место? — Я пытаюсь выдать моё недовольство за приятное и неконфликтное удивление. И уже шарю в поисках телефона или чего-то такого. — Ты ведь не живёшь здесь… Я надеюсь. — Не совсем, — уклонился Спайк. — Пару лет назад мы с ребятами загорелись идеей открыть бар с местом для отдыха. Помещение вот купили, вложились все вместе, а потом как-то прогорели на этом. Я не верю, что у Спайка или его неназванных мифических «ребят» в жизни бы хватило средств на такое. Чтобы потом своё приобретение забросить. На вид как тогда Спайк ничем драгоценнее блока сигарет не располагал, так и сейчас. Я почти не сомневаюсь, что сигареты за всё это время он даже не сменил. От навязчивого запаха Спайка у меня начинает першить в горле, и к этому прибавляется ещё едкий душок спирта — то ли от одеколона, то ли от лосьона для лица. Я промазала в своих заключениях. Ведь с годами Спайк только больше продешевил. Кто пользуется настолько отвратными и низкопробными средствами? — Это же не значит, что кто-то… — Будь спокойна. Сюда точно никто не попадёт. Ключи только у меня. Мы, возможно, это место снова продадим. Но не сейчас. — И Спайк начал показывать и объяснять: — До нас тут всё принадлежало одному русскому. Здесь почти всё обустроено. Есть сауна, правда нерабочая, но зато душевые в полном порядке. Бильярдная, даже небольшая кухня. Это очень надёжное место. Я оценила помещение. Места ещё как достаточно. Чем больше я видела, тем больше мысленно прибавляла нулей. За апартаменты не сойдёт, куда ему, но хотя бы есть где дышать. — Спайк. — Я обернулась. — Я очень тебе благодарна… — Ты только не спеши. — Я могу попросить тебя кое о чём? Я знаю, это уже слишком… — Я принесу чистую одежду. — Я не только об этом. Можешь купить кое-что в аптеке? Это срочно. Я не чувствую себя хорошо… — Но ты выглядишь неплохо. Скорость моей реакции не поддаётся сомнению. Я как бы вежливо ухожу из-под нового его заботливого прикосновения и, сухо смеясь, прячу за ухо прядь. На ощупь могу сказать, какая она жирная и липкая. — Бинты были бы кстати. Очень много бинтов. Самых крепких. Пластырь, потом что-то, чем можно продезинфицировать раны и… — Заметив, что Спайк хочет меня прервать, я ускорилась: — Тайленол. И желательно что-то с ибупрофеном. Например… — Мы только зашли, а ты уже завалила меня. Я же сказал: не спеши… — Спайк выглядел добродушно. Но это только на первый взгляд. — Если дело в деньгах, я заплачу потом тебе. Спайк сразу оскорбился: — За кого ты меня принимаешь? Тебе не нужно ни за что платить, боже. Сначала прими душ. Отдохни, переоденься. Потом мы решим. Ладно, думаю я. Ладно. — Куда ты уходишь? Это вышло немного более нервно и громко, чем я планировала. Спайк удивился. Пришлось поправить себя: — Мне страшно оставаться одной. Я ожидаю очередных пустых обещаний. Я даже готова вытерпеть очередную попытку наладить со мной близость или что-то ещё в этом роде. Пускай шепчет мне сладкие лживые слова на ухо, успокаивает меня, а я стану слушать. — Ничего, — Спайк усмехается, и дверь закрывается за ним. На ключ. Так меня снова заперли где-то. Я переступаю с ноги на ноги и ужасно хочу лечь прямо здесь и сейчас и поспать. Воздух ещё отдаёт спиртом, и его ощущение до сих пор у меня на корне языка. С тоской, с которой я не привыкла иметь дело до этого, я почему-то думаю, только больше нагнетая: Тао всегда вкусно пах, если он не смешивал запах с чьим-то ещё запахом, и это всегда было заметно. Но ведь Август тоже неплохо пах. Даже Сорока, для которого большое дело — это приучиться ежедневно пользоваться дезодорантом, пах лучше. Либо я просто так привыкла к нему. Я не против была сейчас уткнуться в его особо дикую на вид футболку и закрыть глаза вместо всего этого. И дома у нас с Натали всегда пахло вкусно. Это было моей работой — делать так, чтобы хотелось дышать. Но здесь всё было иначе. В ноздри лезла затхлость и запустение — запахи, которые прямо так и кричали, что их обязательно оставили мужчины. В зеркале я вижу главное своё подозрение. А в душе — падаю в обморок и ухожу из реальности на минуту или две, не больше. Но эти события никак не связаны между с собой. Я ненавидела то, как сперва грязная вода вылилась на меня. Она тоже хотела очиститься. И ненавидела то, что нашла только один единственный мужской гель для душа, которым пришлось выскребать оставшийся на мне налёт последних дней. Я не была счастлива. Сколько бы я ни тёрла себя, взявшись за жёсткую мочалку, я продолжала чувствовать сырость и пот, и, что хуже, вонь чужого тела и его выделений. После того, что со мной сделали, глядя на все последствия, я невольно поддавалась единственной навязчивой мысли в мозгу. Содрать эту кожу. Выбросить её. Я проводила по голове, пытаясь распутать волосы, но вместо этого на пальцах каждый раз оказывалось несколько из них. Выпавшие волосы никак не заканчивались. Под пальцами — ими я нащупала припухлость на затылке, уже сформировавшуюся шишку, и ссадину где-то там же, начавшую кровоточить. Я искала и искала, делая новые пометки, проводила полный осмотр, насколько хватало рук, и я давно уже не стояла, а сидела, поджав ноги, под самой горячей водой, какую мне удалось накрутить Но она до сих пор не смогла меня обжечь. Я будто потеряла чувствительность ко всем обыкновенным вещам. Что не было в новинку, так это то, как ничего не могло меня наполнить вновь. Там, где должно было сидеть на пальце гордо и величественно обручальное кольцо, не осталось даже светлой полоски кожи. Я носила его последние несколько месяцев. Мы обе начали делать это с Натали до свадьбы. Мы любили эти кольца и так любили… привыкать к ним. Трогать и думать: вот это да, как до этого всё дошло. И нам нравились эти мысли. А теперь я даже не знала, где оно и кому принадлежит. С меня его сняли ещё в первую ночь. Как единственную драгоценность. Хоть здесь они не ошиблись, выбирая то, что представляет из себя наивысшую ценность. Моя единственная ценность — это мысль о том, что я не должна была так быстро их убивать. Из всей еды я нахожу лишь две пачки солёного арахиса и на некоторое время занимаю себя тем, что жую их, чтобы наесться, перемалываю зубами. Но насыщение не приходит. И я ищу дальше, завернувшись в в полотенце — полотенце для рук, а не душевое. Но как назло, куда я ни сунусь, это всё обыкновенный дохлый номер. Мне всегда везло, вы не знали? Нет никакого телефона. Нет аптечки — набора из чего-нибудь первой необходимости. Я прощупываю каждый дюйм под столами, но никакой завалявшийся пакетик не припрятан и там. Минибар пуст. Холодильник-недоросток выключен, а внутри ничего, кроме такой вони, что я тут же захлопываю его. Там кто-то умер. Кто-то таких же небольших размеров. Я срываю защитный чехол с бильярдного стола. Я рассыпаю по нему шары и пальцем прощупываю кончик кия. Что-то подмывает меня забрать его с собой. Если кто и захочет сыграть в бильярд, пропажу он вряд ли заметит. А я замечу, если останусь неживой. Пробуя кий, я размахиваюсь им. И сгибаюсь пополам, хватаясь за бок. Но от этого только хуже. Чуда не произошло, кипяток не излечил меня. И сияющая во все возможные цвета гематома на часть спины и грудной клетки с правой стороны всё ещё там. Мешает дышать, мешает двигаться. И сокращает мои шансы. Я как бесполезная старая кляча, которую не поднять уже, если она упадёт, кнутом. А я даже не знала, большой это синяк, трещина или перелом. Одно успокаивало: если бы это был перелом, я бы давно откинулась, харкая кровью. Отогнув стенку душевой кабины, я просовываю кий целиком, теша себя тем, что неизменно где угодно отыскивается то, чем можно проломить череп. Я рассказываю себе беззвучно сказки в кладбищенской тишине, на уровне шести футов: у меня не хватит сил, чтобы оторвать от пола увесистую стойку для верхней одежды, на кухне — ни одного ножа, и я до сих пор не знаю, где я, кроме того, что это по-прежнему самый нелюбимый мой город на Земле, слишком большой и изменившийся. Где люди не изменились в нём. Я опускаюсь на диванчик, кладу голову на противно липнущую обивку с намёком на кожу и поджимаю ноги под себя. Всё по-прежнему. Даже засыпаю я так же, вздрагивая от каждого шороха. Только в подвале звуки издавать нечему. Стены такие толстые, шесть футов настолько глубоки, что до меня не доносится ни звука. Как будто сверху не ездят машины и люди не говорят. Я пропускаю через себя единственное, что было настоящим. И чувствую Спайка рядом с собой уже тогда, когда от него никуда не деться, не убежать. Он шуршит чем-то. Я притворяюсь не дышащей больше и надеюсь, что это Спайк принёс одежду, стерильную, как в больницах для тяжелобольных и заразных. Спайк присаживается, диван вздыхает и скрипит. Я сжимаю кулак так, что двое сломанных ногтей впиваются в плоть и кормятся ей. Я могу его убить, успокаиваю я себя. Я могу убить его в любой момент. Я ведь на это всё ещё способна, да? Мой пульс не превышает восьмидесяти ударов в минуту. Спайк ведёт огрубевшей ладонью по моему плечу. Я догадываюсь, на что он смотрит там, за наброшенным крохотным полотенцем. Дальше легко определить, насколько близко он опускается ко мне, по тёплому дыханию на моей щеке. По инородному ощущению, которое следует устранить. Жаль, что он не видит гематому, которую я должна носить теперь с гордостью, выпрямившись так, что захрустит каждая кость. Ведь этого он от меня ожидает. Когда Спайк уходит и я слышу, как запирается дверь, я открываю глаза и спрашиваю: он тоже думает, что я принадлежу ему? Не так ли?