Никита́

Спайк был хорошим мальчиком до поры до времени. Потому что он не знал меня. Он не застал меня настоящую. Люди меняются, кто-то не меняется, но спустя столько лет я полагала, что мы сможем найти общий язык снова. И что мы… договоримся. Спайк, оказывается, больше не хотел сидеть в тени. Он вздумал наверстать упущенное и отплатить за всё. Маленький и смирный — раньше это его, может, тоже не устраивало. Но теперь он вздумал о себе куда больше. Тогда я сама была той ещё жалкой картинкой со школьных учебников, под которыми принято оставлять изобличающие приписки: наркомания — плохо, плохие компании — плохо, люди в них всегда выглядят по-особому нездоровыми, трагически надломленными; если встретите таких, бегите к мамочке и папочке, не заводите разговор. Остерегайтесь. Не будьте такими же, как они. Вот так я примерно выглядела. Нездоровой, недовольной, агрессивной, вспыльчивой и, подобно Спайку, маленькой. Я тогда была совсем ещё ребёнком, хотя мне вроде как уже исполнился двадцать один год и я прошла несколько исправительных учреждений и тюрьму, школу жизни, школу улиц, почти полностью — обычную школу, где психопатов и без меня всегда в достатке. Мне ещё было куда расти. Как я это знаю теперь? Ну, я не умела разговаривать и совершенно не контролировала себя. А ещё я ужасно выщипывала брови и крала то, чем можно сделать кричащий макияж, вроде того, какой в моё время было модно и удобно носить, если ты хочешь, чтобы вокруг тебя охотно формировалось окружение, о котором все только могли мечтать. Помимо этого у меня было и правда миленькое личико. Почти детское и невинное, если я прилагала усилия и улыбалась. Тут-то меня ничем не обделили. И пока мне предстояло многому научиться, я училась — училась учиться тоже. Я стабильно ненавидела французский — обязательное условие «знания хотя бы какого-нибудь иностранного европейского языка в совершенстве»; набирала понемногу мышечную массу на сплошные кости, но уже крепкие, перенимала полезные навыки у наставников, а у окружающих — мимику и жесты. И, пока всё это происходило, в такой момент и застал меня Спайк. Я к нему не могла ничего испытывала. Неуместно даже предположить такое. Там, где он находился в пространстве, я видела пустое место. Если он приближался так, что не заметить его трудно, что же: плохая экологическая обстановка, смог, клубы чёрного производственного дыма прямо в комнате. Нужно её проветрить. Но потом оказалось, что у нас задание вместе, и пришлось перестать его игнорировать. Задание у нас троих. У меня, Сороки и Спайка. Сорока не любил куда-то выходить и во что-то активно вовлекаться. Он почти всегда занимает пассивную роль, при этом оставаясь самым важным игроком в матче. Сорока, иными словами, та ещё канализационная крыса. Ему место за столом с его малоподвижным образом жизни и вечными жалобами на больную голову и спину. Спайк же имел две ноги, рабочие две ноги (это важно): с ним уже что-то можно делать, куда-то ходить, участвовать. Мы занимались ерундой. Наверное, тем, чем потом занимались люди уже для меня. Высиживали на крышах, в квартирах напротив, в кафе напротив, сливаясь с городским пейзажем, чтобы сделать парочку фотографий и пометок в блокноте. Делали грязную работу, убирая за другими. Тогда Спайк тесно общался с какой-то бандой и был нашим языком, так что мы не могли от него избавиться. А чтобы он не мешался под ногами, мы постоянно заваливали его своими заданиями. Спайк только и рад был. Бегал, поджав лапы, пускал слюни и лаял, если что, заприметив того, кто мог мне угрожать. Глядя на этот собачий цирк, я усмехалась и отворачивалась, а по вечерам окольными путями шла в зал, в мой зал, где летали вставленные недавно золотые коронки, а на пол сплёвывали кровь или сморкались тем же. Я не слишком в этом разбиралась, но Сорока подсказал мне: да он же по уши. По уши в чём? В дерьме? Нет, по уши в любви. Втрескался в тебя. Не разбивай парню сердце. Я отлично помню, как в тот момент подумала: а что я тогда должна ему разбить, голову? Но я смотрела на парня и видела лужу. И была с ним осторожна. Опыт мне подсказывал: влюблённые люди совсем как дикие. От них не знаешь, что ожидать. Влюбляться вообще опасно. Всё равно что играть в русскую рулетку тремя стволами одновременно. Я помнила эту задачку. Сорока меня мучил математикой, на которой я в школе обычно показывала одноклассникам порнушку и договаривались о том, с кем встретиться сегодня, чтобы стрельнуть сигарет. Так вот, Сорока изо всех сил пытался развивать свой педагогический дар и подстраивался под меня: ну, раз ты можешь посчитать вероятность, с которой ты проиграешь в русской рулетке, почему ты не можешь посчитать вероятность для трёх таких же револьверов? А что я должна была делать? Умножать? Делить? Зачем это, наконец-то? Потом Спайка убрали и почти тут же меня и Сороку перевели в другую страну. Нам дали наше первое крупное дело. Не убийство. Так работал он на Августа или нет? Поначалу я думала спросить напрямую. Но потом засомневалась. Знал ли он его вообще? Знал, какие люди его наняли? Зачем нам это в любом случае, если я уже поняла, что он не станет меня отдавать. Я не лгала, когда говорила, что мне плохо. Да, конечно, Спайк был добр. Он спас мою задницу в каком-то роде. Если опустить момент, что я вполне в состоянии выйти из дома, где все мертвы, и доставить себя в безопасное место. Он заказал мне еду из итальянского ресторана — хренового, он никогда не бывал в Италии, чтобы сравнить и понять, как облажался, — и я впервые за неделю смогла что-то нормальное поесть. Правда желудок отвергал отныне любую пищу. Даже съев немного, я потом провела час наедине с унитазом. Хотя бы не с ним. Спайк предлагал выпить, но я знала, что за этим последует, и отказалась. Я очень просила его, трогая себя опять под чужой одеждой, чтобы тот показал меня врачу. Когда я продемонстрировала ему рану на бедре, открытую, толщиной в палец или два, он сказал: «Царапина. Не переживай ты так. Заживёт…» Она не заживала несколько дней, потому что просто вставая на ноги я уже чувствовала, как края раны расходятся снова. «Ты слишком много беспокоишься. Живое воображение, да? Вот. Попробуй это». Кожа рядом вспухла. Я боялась заражения и постоянно бегала и проверяла: уж не гноится ли та? А Спайк дал мне пластырь. Я улыбнулась и поблагодарила его. Попыталась потом как-то стянуть несчастным куском подвижную кожу, которую в моём случае должны как минимум зашить. У меня ничего нет. Даже бинтов. Даже тряпки: единственное полотенце и одежда на мне. Трусы мне приходилось стирать, уродские выцветшие хлопковые трусы, и сушить, пока я моюсь, клубами пара. «Женщины склонны всё преувеличивать… И это про тебя, я смотрю». Ага. Точно. Ублюдок. В первый день я всё ещё не верила. С нетерпением мерила шагом каждую комнату и готовилась к тому, что вот сейчас он спустится и спросит: «Как ты себя чувствуешь? Где ты живёшь? Мы можем поехать туда прямо сейчас». Я закрывала глаза и представляла, чтобы успокоиться, Натали. Её черты постепенно вымывались из памяти. Но это не значит, что я её забывала. Просто она становилась расфокусированным образом, мутным: ты пытаешься напрячь глаза и ничего не выходит. Так что вот: короткая стрижка, рост, плечи, очертания фигуры. Голос. Но не лицо. Это не страшно. Не страшно. Я хотела увидеть её. Как только мы встретимся, всё закончится. Спайк и куча проблем вместе с ним просто отпадут за ненадобностью. Во второй день я тоже не верила, не понимала. Почему я заперта? Почему я просто не могу взять и уйти? На третий я честно пыталась взломать замок. Это было сложнее, чем наручники, конечно. Спайк чуть не застал меня. «Что ты делаешь?» Когда он рядом, улыбка впечатывается на моём лице. Проблема морщин подкрадывается ко мне всё ближе. «Я ждала тебя. Какие новости? Что ты с собой принёс?» Спайк ждал, что я брошусь ему на шею буквально, и я это делала. Чтобы он потом, пряча глаза, смеялся и отстранял меня. Будто ему неловко, но на самом деле это всё, что он от меня хотел. Я старалась делать вид, что мне интересна его жизнь и он сам. И что я не мечтаю размозжить его голову с вечно всклокоченными, такими соломенными, на грани сумасшествия, волосами. Спайк не настолько привлекателен, чтобы моё отношение изменилось к нему с тех пор. Но и не настолько урод, чтобы совсем лишиться женского внимания. Тогда какого хрена проворачивать это именно со мной? Неужели тебе больше нечем заняться? Приятель? Слишком много вопросов ему не нравились. Если я молчала, Спайк жаловался. Если не выглядела жизнерадостной, он недоумевал. Это называется контролем. Всё это называется «привет, я неудачник, который хочет самоутвердиться за счёт слабого пола, а это мой контроль и я хочу компенсировать им свою неуверенность и обиды». Ну и кто тут у нас слабый пол? Я выла на четвёртый день от одиночества, ненависти и скуки. Я пыталась понять, что важнее: размазать Спайка или вернуться. Взвешивала все доводы против и за. Это невозможно вынести: вот она, дверь, перед тобой, шаг разделяет тебя и жизнь, почему ты тогда не делаешь его? Что тебя держит? Я говорила ему: «У меня клаустрофобия, пожалуйста, не оставляй меня здесь одну, мне страшно. Я схожу с ума, разве ты не понимаешь?» Спайк? «Ты преувеличиваешь. Успокойся. Кто вообще придумал эту клаустрофобию? Откуда она могла у тебя взяться? Родители закрывали тебя в детстве в шкафу вместо наказания? Ерунда. Тебе не страшно». Когда я сорвалась на Спайка, позволила себе этот единственный раз, уже истощив запасы терпения, он, конечно, дал отпор. Я должна благодарить его. Я обязана ему. «Почему ты держишь меня здесь? Неужели я твоя пленница, Спайк?» Он скалился, как акула, в три ряда. «За порогом тебя поджидает опасность. Ты же знаешь это. Подожди чуть-чуть… Я скоро всё устрою. Мы уедем отсюда. Начнём новую жизнь. Какие места ты мечтала посетить?» Я похолодела. «Ты такой же, как и все, Спайки». Но утром я пересмотрела тактику и бросилась облизывать его задницу. Пытки пространством шли мне на пользу, как Спайк и хотел. Только до этого меня пытали гораздо дольше. Я, как мне казалось, уже давно начала переигрывать со всеми ужимками и крайней степенью смущения, от которой смешно: «Мне правда нужно купить кое-что… жизненно необходимое. Для всех женщин. Ох, я не могу просить тебя о таком. Это очень… деликатная тема». Но Спайку понравилось, как я об этом говорила. Только под этим предлогом и я смогла увидеть наконец белый свет. И ближайший супермаркет. — Я теперь сама. — Я улыбнулась. — Что ты хочешь на ужин? — Может быть, что-то сладкое? — А это не вредно? О мой бог. Никто мне давно ничего не запрещал. — С твоим капризным пищеварением… — Не бойся. Я не потолстею. Кусочек торта? Пирожное? — Я посмотрела на Спайка и осеклась. — Конечно. Ты прав. Обычно я не ем такое. Поищи хороший кусок говядины. И гарнир к ней. Я приготовлю что-нибудь. И всё. Проблемы как не бывало. Спайк счастлив. Я буду впервые готовить для него. — Хочешь пиво? — Вредно для здоровья. — Я морщу лоб. Получай. Когда Спайк уходит, я бросаюсь к отделу с предметами гигиены и косметикой так, как никогда в жизни. Хватаю первую попавшуюся пачку с тампонами и, переминаясь в нетерпении, смотрю по сторонам. Скоро женщина с тележкой ровняется со мной, и я перегораживаю ей путь. — Пожалуйста. — Я в отчаянии без преувеличения. — Могу я воспользоваться вашим телефоном? Это срочно… И она отказывает. Для другой жертвы я уже прибавляю: — Пожалуйста, я потеряла свою маленькую сестрёнку. И даже не взяла с собой телефон. Я старательно прячу за волосами ту сторону лица, что заметно повреждена. Я взвинчена, и мне это даже сыграло на руку. Но стоило мне только пальцы положить на заветные кнопки с цифрами… Я забыла. Я просто забыла номер Натали. Кусая губу, я набираю другой. Кажется, Августа. Картонная пачка мнётся под моими пальцами, а я даже не замечаю. Зато каждый гудок мне дороже жизни. Я проклинаю его, проклинаю. — Она не отвечает? Может быть, обратиться к охране? Или в полицию? — Сейчас, я попробую ещё раз… Я в таком ужасе, вы не представляете. Это никогда не случалось со мной прежде. Я набираю номер главного офиса «Альтеры». — Никита? Я отворачиваюсь и, не дослушав официального приветствия, выпаливаю: — Боритесь — поборете. Бог вам помогает. — Простите? О чём вы говорите? — Это срочно. Я повторяю: боритесь — поборете…* Я уже слышу, как Спайк направляется сюда. Пол раскачивается подо мной. Лучше бы я была не права… — О боже. Ты новенькая? Пожалуйста, запиши это. Спроси у кого-нибудь. Это очень важно. Ты должна это передать. Жизни могут быть спасены, если… — Что ты делаешь? Никита? Я пытаюсь спрятать телефон, но уже поздно. — Я советовалась о том, какую фирму лучше взять. Всё в порядке. Прости, что так долго, я просто… Его рука железной хваткой впилась в моё плечо. Плечо, на которое я падала каждый раз, когда меня толкали и опрокидывали на пол. На котором я там так и засыпала, а потом не могла разогнуться. Затем из моих скрюченных пальцев Спайк вынул телефон. Мы оба могли услышать, как тоненький далёкий голосок переспрашивает и зовёт меня. В общем, что бы я ни сказала, Спайк уже не поверит мне. — Ты всё это подстроила, не так ли? Мы уже расплатились, когда Спайк заговорил вновь. Он вёл меня перед собой, держа за руку. — Всё это… Ты умоляла меня, потому что хотела сбежать? Я правильно говорю? Господи, как я был глуп… Спайк встряхнул меня. Голос его тут же изменился: — Отвечай! — Я же говорила тебе. Это не так. Мне нужны были тампоны, почему ты кричишь на… — Я ведь поверил тебе. Я даже купил подарок, думал обрадовать тебя, а ты… Ну что? Что он мне купил в подарок? Лопаточку для переворачивания мяса, чтобы мой ростбиф был как раз ему по вкусу, обжаренный со всех сторон и сочный? Я должна плакать от счастья теперь за такую щедрость? — С кем ты разговаривала? — Ни с кем важным. — Никита! — Хватит трогать меня! — Я сорвалась. Но на Спайка это никак не подействовало. — В полицию, да? — Какая полиция? Что ты несёшь? Я пыталась дозвониться до друга. Сообщить ему, что со мной всё хорошо. — Какому другу? Я закатила глаза. — Это неважно, Спайк. — Нет, это важно! Встань здесь. Я хочу покурить. — Угостишь? Он медленно перевёл на меня взгляд. — Ты не куришь, я надеюсь? — Нет. Но сейчас я хочу. Почему я не могу выкурить одну сигарету? Я уже не представляла, насколько он далеко мог зайти в том, чтобы меня раздражать. — Пожалуйста, Спайки. — Это мерзко. Когда женщины курят. — Ну, мне всё равно, что ты думаешь. Дай мне сраную сигарету. Я протягиваю руку и перевожу вес тела на правую ногу. Спайк прищуривается. Сигарета, которую он не зажёг, свешивается с уголка рта. А потом мне прилетает пощёчина. Здесь-то и наступает конец. Чтобы пересечь улицу, нужно подождать до светофора. Но у меня нет времени, чтобы ждать. Я срываюсь с места под первую же машину. У меня не осталось ничего. Пускай меня лучше собьют и прохожие точно не дадут моё изувеченное тело этому извращенцу дотащить в свой подвал. Вместо этого я даже не попадаю под колёса. И куда мне столько несчастий? Не зная, где метро, я просто выбираю сторону, противоположную направлению подвала, и расталкиваю людей. Конечно, Спайку удобнее бежать, если тебе уже прочистили путь. Он ловит меня за капюшон куртки: я успеваю выпутаться из одного рукава, но не из другого. Я падаю снова, снова и снова. И всем всё равно. Когда я бью Спайка, заведомо находясь в том положении, где мне не одержать верх, когда я чувствую, как его кулак входит в солнечное сплетение… всё равно. Мне тоже было бы всё равно, если кто-то валялся возле проезжей части и не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть, корчился и всякое такое. Я бы хмыкнула и пошла дальше: Натали не оценит, если я ввяжусь во что-то, так что я лучше мимо. Спайк что-то успокаивающе говорит зевакам, а я свожу руки на горле и закрываю глаза. Боль раскатывается по телу не только из-за его удара. Простенького. Чтобы угомонить меня. Я отказываюсь вставать и решаю, что это не сделаю. Больше никогда. Хватит с меня этого. И всё ещё, и всё ещё. Спайку удаётся и это. Он без труда с силой поднимает меня на ноги и уводит прочь. Я волочу ноги за ним. И ещё я не знаю, как он это делает. И почему никто не останавливает его. Нам только оборачиваются вслед, я вижу, и никто ничего не говорит. Перед входной дверью я упираюсь ногами и руками в проём. Спайк ждёт, а когда замечает, что я не захожу, возвращается: — Прекрати этот цирк. Не хочешь по-хорошему? В подвал я вхожу на ногах. А на последней ступеньке уже качусь кубарем. Через какое-то время Спайк возвращается снова, с сумками, и вываливает их содержимое на меня. — Подумай над своим поведением. Когда я вернусь, я надеюсь увидеть готовый ужин. И тебя. Переодетой. Он приходит снова, и никакого ужина, разумеется, нет. Я сижу, не прячась, на табуретке возле плиты с низко опущенной головой и с руками, спрятанными между коленями. Спайку не нужно переживать. Если я сопротивляюсь, я делаю это наверняка. — Мне так жаль, Никита… Спайк усаживается на пол и пытается заглянуть мне в лицо. Такое смещение позиций мне нравится. Но я на него не смотрю. Спайк осточертел мне за последние дни больше, чем быстрые углеводы от итальянского ресторана с самыми дешёвыми ценами, какими только можно найти поблизости. На то он был и рестораном. — Я не знаю, что в меня вселилось. Я не контролировал себя. Прости. Я понял свою ошибку. Я зря рассердился на тебя. Это не повторится. Я знаю, тебе теперь трудно в это поверить… — Ты правда не знаешь, что те твои друзья делали со мной. — Я проглатываю воображаемый комок и вздыхаю. Нужно всё постоянно представлять и заставлять себя верить в это так, как в правду. Спайк качает головой. — Они не мои друзья. Я никогда не делал то, что они делают. — Ты ударил меня. — Я испугался, что ты уйдёшь. Я не хотел этого, правда. Я не подниму на тебя руку. Обещай. Давай поговорим. Поговорим о том, почему ты… Боже. Это так унизительно. — Что? Мне унизительно было находиться рядом с ним. Какое же ничтожество. — Мне правда стыдно, но почему… раз тебе нужно было воспользоваться телефоном, почему ты просто не попросила меня об этом? Я посмотрела на Спайка, молча сжимая челюсти. Он издевается, чёрт побери? Мне напомнить ему, сколько раз я умоляла его это сделать? Один единственный звонок? Даже с ним в комнате? Это уже не смешно. — Зачем тебе просить об этом незнакомцев? Попроси у меня. — Можно? — Ну конечно. — То есть я могу позвонить… Обещаешь? — Но сначала мы поедим. А потом у тебя будет много времени поболтать со своими друзьями. И ты расскажешь мне о них. О том, как ты с ними развлекаешься, как живёшь. Конечно, я не поверила ни единому его слову. — Я же говорила. — Я вытерла нос, держа правую руку спрятанной. — Я работаю гидом. — Гид — это прекрасно. Ты можешь мне провести пару экскурсий. Раз ты знаешь так много… почему тебе тогда так трудно определиться, куда ты хочешь поехать? Где самое красивое место, где больше всего достопримечательностей, которые тебе понравятся? — Шотландия, — говорю и всхлипываю напоследок. Но это уже не всхлип, готовящийся к плачу. — Хочу увидеть вересковые поля. Я могу сделать тебе… подарок? Спайк улыбается. И моргает. — Это лишнее. Никита, ты чего… — Ты был прав. Я виновата. Я хотела отблагодарить тебя. Ты знаешь… — Я набираю полную грудь воздуха. Я готова, я думаю. — Тебе нужно узнать меня получше. Это настоящий дар. Нож мне никто не давал. Как я должна была расправляться с куском мяса и превращать его в аппетитный ростбиф? Кто знает. Вилки? Даже как-то смешно угрожать, вооружившись ими. Заказывать пиццу же удобно тем, что для неё ничего не надо. Даже салфетки — вытирай жирные испачканные руки об одежду, а потом стирай, чего уж тут. Прибираясь в минибаре, я нашла сегодня то, что в первый раз как-то пропустила. За ненадобностью. Я слышала: люди одержимы ножами для колки льда. Но не потому, что они что-то волшебное делают с тем, для чего предназначены. Наоборот. Они, говорят, предназначены для того, чтобы убивать. Точный удар в барабанную перепонку — сегодня я ставлю на него. Спайк орёт. Не кричит. Кричать — слишком изящный для него термин. Я туго соображаю, почему он ещё не мёртв, и вырываю нож обратно. Лицо Спайка в крови. Но он ещё, чёрт побери, шевелится и пытается встать. Я целюсь снова. Я убиваю не для себя. Как одержимая, я повторяю это про себя и хочу, чтобы он это знал. Но этот случай особенный. Наши крики сливаются воедино. Это симфония. Нож падает на пол, и мне оттуда его не поднять. Спайк замахивается, и я понимаю, что у меня один только выход. Бежать. Спайк тоже думает об этом. Он загораживает проход к двери, но я и не собиралась туда. Я в спешке просовываю пальцы за стенку кабины душевой. Ногти скребут по шершавому голому бетону, а я понять не могу, где он, чёрт побери. Куда свалился. Мне совсем не время играть в прятки. И всё ещё, когда кий попадает в мои руки, я бью наверняка и надёжно. Мой шар, мой фирменный удар — его вытаращенное глазное яблоко. Только более подвижная и тяжёлая для точности цель. Кий обламывается во второй раз прямо в моих руках. Наша со Спайком потасовка проходит молча: мы только оба кряхтим, я всем телом наваливаюсь ему на шею. Я должна уже проломить ему трахею, позвонки, к чёрту череп, с тем давлением, которое я создаю. А он всё не ломается. Спайк никак не хочет умирать. Но он захочет. Я оглушаю его, приложив затылком один раз об пол. Мне надолго этого не хватит. Я кладу руку на нижние рёбра справа, будто это может их как-то собрать заново и удержать вместе. И наклоняюсь за ножом для льда. Я заношу его, не имея ни малейшей уверенности в том, что у меня получится. Я даже кожу не смогу продырявить, какое тут сердце. Спайк распахивает липкие от крови глаза. — Ты хотел знать, какую жизнь я жила, чем я занималась все эти годы? Ты думал, сохла по тебе? Мечтала сбежать, сука, в Шотландию с выродком вроде тебя? Я не буду долгой. У меня нет сил даже наградить его прощальной улыбкой смерти. — Вот то, чем я занимаюсь. Вот это я делаю для жизни! Остальное я уже не вижу. Всё сливается в непрерывном и стройном ритме. Я задаю его. И получается музыка. Всё просто. Наконечник входит с трудом, но стоит только ему пройти, как я погружаюсь в тело вместе с ним — так мне кажется. И выходит снова. — Я выкурю каждую сигарету! Каждую!.. Удар. — Твою!.. Я хочу сделать это снова. — Сигарету! Я хочу убивать его вечность. Я потрачу её на него. Не на то, чтобы сидеть с ним запертой в четырёх стенах. Мои идеи всегда лучше. Потом мне нужно время, чтобы прийти в себя. Об этом так сложно думать теперь. Я подхожу к раковине, чтобы умыться. Я хочу оттереть кровь с блузки, но останавливаю себя. Вспоминаю, что помимо прочего мне нужно найти клочок бумаги и ручку. Хоть что-то, где можно написать. В зеркале я и мои дрожащие руки. Они ходят ходуном. И ничего не помогает. Я сжимаю их в кулаки. И, зажмурившись, просовываю между зубами костяшки, насколько хватит. А потом сжимаю челюсти и кричу. Кричу. Для ярости нет никакого выхода. Я не могу лишиться того, из чего состою. Из подвала я выхожу примерно через полчаса. Или больше. Меня не удивляет то, как стремительно изменился пейзаж и как прекрасен ночной Лондон, надевший траур всё ещё юной весёлой вдовы. Я даже не успеваю промокнуть перед тем, как ловлю такси и забираюсь на заднее сидение: если город вдруг решил оплакать одного человека, он уже давно опоздал. Я называю адрес. — Чё? А громче говорить? После того, сколько раз мне пришлось быть громче, голос меня не особо слушался. — Мисс, у вас вообще деньги найдутся? Откуда вы? Из-под моста вылезли? Я поднимаю одну купюру. — Это всё? Вам больше понадобится для того такого расстояния. — Я дам в два раза больше, если ты просто закроешь свой рот и довезёшь меня как можно быстрее. Заткнись. Просто заткнись. Я откидываюсь и прячу лицо на сгибе локтя от света фар и фонарей. Вот бы не видеть их больше. Никогда. Пока я еду, я не радуюсь, я не спешу. Я и не думаю почти ни о чём. Я снова потеряла смысл жизни. Я осталась ни с чем. Заснуть у меня не получается. Я и не особо нуждаюсь в этом. Голова моя пуста, она только трещит, как и обычно. Я открыла глаза ровно тогда, когда мы въехали на улицу. — Какой ваш дом? Вы правда живёте здесь? — Дальше, — командую я. У меня не осталось желания огрызаться. — Возле того. С белыми стенами. — Они все с… — И с белой крышей. Не… не квартирный дом, а особняк, чёрт побери! Прямо через дорогу! — А, это? Это серая крыша. Если бы мне даже работать в таком доме позволили… — Вот поэтому, — я полезла в карман за деньгами, — никогда не позволят. Забирай всё. Я даже не стала подсчитывать и сразу полезла из салона. — Вы уверены, что не хотите сдачи? — раздалось мне вслед. Водитель опустил стекло и высунулся, чтобы понаблюдать, что я стану делать. Я подошла к домофону. Ещё бы разобраться, как он работает. На нём, помимо цифр, была сенсорная панель, и я с надеждой потыкала в неё пальцем. Может быть, сработает и меня пропустят, скажем, по отпечатку? Я нажала на кнопку вызова и стала ждать. Я даже услышала, как тот внутри звенит. Мне пришлось проделать такой путь. Чтобы стоять и мёрзнуть на самом пороге, не зная, что предпринять. Такси всё не сходило с места. — Эй… Эй! Август! — Я попробовала крикнуть, но от этого вышло только ещё хуже. Тряска ворот металлической калитки тоже ни чему не привела. Я обернулась: — Ты можешь… покричать для меня? Пожалуйста? Честно, если и это не поможет, я собиралась бросать камни в окно. — Уверены, что это хорошая идея? Я не хочу потом никаких проблем с… Я услышала писк. Калитка поддалась, и я ввалилась внутрь. Собственное тело отказывалось работать. Мне пришлось повиснуть на прутьях, чтобы хоть как-то устоять, и при этом мой желудок скрутило так, будто я описала три раза подряд мёртвую петлю. Так я и в самом деле… Я не заметила, как он приблизился ко мне. Но я его тут же узнала. Хотя бы кто-то не изменился. Ведь он всегда пахнет одним и тем же и говорит так же непонятно, как и всегда. Август отдирает меня от решётки, и я позволяю ему взять себя. — По-английски, — я бубню в плечо. Август распахивает шире передо мной дверь. Никаких препятствий. Всё открыто теперь передо мной. И только больше замкнутых пространств. — Ты можешь… Никита! Дерьмо! Не отключайся! — Где Тао? — Что? — Тао… — Конечно он здесь. Ты можешь идти? Давай снимем… Господи, хоть раз в жизни ты можешь спуститься сюда и помочь мне?! Это воссоединение? Как принято говорить: всё было не так, как они это представляли. Я не представляла Тао. Его лицо вырисовалось тут же, стоило ему только появиться в проёме. Собственных рук я не видела. Куда я шла, куда меня вели — я не видела тоже. Зато я видела Тао. Разве это справедливо? — Тебя… Я обращаюсь к нему лично: — Я ненавижу. Я ненавижу тебя. Это всё, ради чего я, собственно, сюда приехала. То, что происходит дальше, я уже не планировала. И вот я забираюсь в душ. Кажется, мне больше не надо мыться бруском пожелтевшего мыла и единственным гелем душа на всё. Я могу не бежать. И не прислушиваться к посторонним звукам, оглядываться: есть ли здесь кто? Я встаю под струю горячей воды. Смотрю, как смывает вода кровь, оставляя за собой разводы. Я тру кожу, а пятна словно бы не спешат никуда уходить. Я ощущаю себя как в каких-то дешёвых триллерах. В этот промежуток развития сюжета мне следует осознать всё, схватиться за голову и, плача, сползти на пол. Но я это делаю совсем не поэтому. Только что я протягивала руку к полке за шампунем. А в следующую секунду я не могу разглядеть ничего. Я щурюсь, я мотаю головой. Я как слепой, загнанный в угол, о котором я не знала ничего. Говорят, перед смертью видят этот самый длинный туннель. И яркий свет на его конце, к которому так и тянет подойти. Разглядеть, что там, за ним. По другую сторону. Сейчас я тоже вижу что-то похожее. И, боюсь, мне просто некуда больше идти. Поэтому я выбираю его и шлёпаю мокрыми после душа босыми пятками к нему навстречу, не производя ни единый звук. Всё как я хотела. Не видеть их больше. И не слышать никого.