Никита́

Первое, что я чувствую — а я всё же чувствую, — это какую-то крайнюю степень раздражения. Злость. На каждого, и я клянусь: первый человек, которого я встречу, испытает и вынесет её всю. Да, почему-то меня разрывает от злости. И откуда-то я точно знаю: я устала приходить в себя. Собирать по куску, лепить из своего тела заново что-то нелепое. Хотя мне совсем не хотелось. Если очнусь в этот раз, я пожалею. Кто-то вложил эту мысль в меня. И, кажется, первое, что я делаю, так это выругиваюсь. А кто бы не стал на моём месте? Я пробую открыть глаза вопреки боли, и из них тут же начинают течь слёзы. Невозможно. Этот свет просто невозможно выносить. Я тогда хочу перевернуться на бок. Уткнуться в подушку, загородиться от всего мира и поспать. Я страшно устала. Сон мне не сделает лучше. Но тогда хотя бы не придётся прилагать никаких усилий. И разбираться, что к чему. Как бы не так. В своих первых попытках разумно мыслить я потеряла главное: я никогда не бывала одна. Я слышу чей-то голос. Я могу догадаться, что он меня зовёт. Проблема в другом. Я слышу каждое слово, я слышу отлично и всё ещё ничего не могу понять. Чтобы голос заткнулся, я открываю снова глаза. Я выдерживаю пытку и, разлепив губы, бормочу: — Что… И тут же осекаюсь. Я добилась своего, тишина наступила. Никто больше не трогал меня и вроде бы не собирался. Я повторяю ещё. И с ужасом мне приходится признать: Этот голос — мой. Это слабое, скрипучее нечто — мой голос. Но нет, не всё так просто. Я его не хочу. Я на одной лишь силе злости упираюсь руками в матрас и резко сажусь. Что это всё… Я нашариваю трубки и какие-то провода. С первого раза у меня получается вынуть иголку из вены. Я размахиваюсь, чтобы отбросить её, но кто-то ловит меня. Первая реакция — ударить в ответ. Но вместо положенного ответа моя рука, как не настоящая, даже круг не описывает — плюхается обратно. — Кто это? Отстань от меня уже… Этот голос такой непривычный и жалостливый, что я никак не могу смириться: он точно не может быть моим. Он мне не соответствует. Я напрягаю связки, пытаюсь прокашляться. Выходит ещё хуже. Я встречаюсь глазами с женщиной, держащей меня, сильной женщиной, уж точно сильнее моих никчёмных ручонок, и сменяю злость на милость: — Зачем это всё? Зачем все эти… — Я не знаю, как их назвать. — Скажи им. Скажи, я не нуждаюсь в этом. Вместо этого идиотская пантомима продолжается. Она разевает рот, издаёт звуки, так упрямо их издаёт, так что у меня создаётся впечатление, что я должна их как-то между собой связать. Но я не могла. Стоило мне напрячься, как в голове засверлило новой болью. Ну вот. Началось. — Может, тебе стоит поговорить с ней на английском? Неужели хоть один нормальный человек. Это приносит мне облегчение. Значит, не во мне проблема. Я пытаюсь посмотреть, кто это говорит, но мне не дают ничего сделать. Она опять здесь, на этот раз тянет руки к моему лицу и прямо берёт его. Выбора нет: она делает всё так, что мне приходится щуриться и смотреть на неё. — Что ты… Убери их. — Я брезгливо морщусь. Руки же грязные. Под ногтями заключено столько микробов. А она мне хочет залезть прямо в рот. А вдруг она заразная? — Вы можете… Кто-нибудь может её убрать? Я пытаюсь подыскать нужные слова. Кончик языка явно знает куда больше. И я доверяюсь ему: — Пожалуйста?.. Когда её глаза краснеют, я ничего ещё не понимаю. Мне трудно смотреть на неё дольше нескольких секунд. Потому что с её лицом постоянно происходят какие-то изменения. Я не то что не могу разобраться в них — я не успеваю. — Я должна знать тебя? Ты моя… Я подбираю: мать, может? Я напрягаю память, пытаясь где-то там вытащить её образ. Голова работает так туго и тяжело, что я быстро устаю. Я пробую: сестра? Я не уверена. — Пожалуйста… — Теперь я звучу жалостливо уже намеренно. — Я могу увидеть свою семью? Правда, можем перенести встречу с этой истеричной особой на потом? Я вполне в себе, чтобы догадаться, что я в больнице. Так почему сейчас это так важно? Я не испытываю толком страха. Я немного в рассеянности, как и последние минут пять точно. Но теперь только сильнее. У неё из глаз градом катятся слёзы, она всхлипывает и прячет лицо за руками. Плакать. Я как будто узнаю новое слово. Мне кто-то шепнул на ухо, и я покорно его в себя вобрала и впитала: плакать. Я довела её до слёз, похоже. Одна радость — меня наконец-то отпустили. Шума прибавилось, голова заболела только больше от этих мозговых тренировок. Я то ли заново вывожу, то ли вспоминаю простую истину: господи, люди такие сложные, их никогда не поймёшь. — Никита, ты в порядке? Я вижу новое лицо. Оно мне нравится куда больше. Говорит понятно, спокойно, правда немного дрожит. От волнения. От каких-то чувств. Может быть, он боится? Я напрягаю зрение, но оно мне не помогает. — Да я отлично. Ты как? — Никита… — Плачущая женщина опять попыталась наладить со мной контакт. Нехорошо встревать в чужой разговор. — Неужели ты ничего не помнишь? Я усмехаюсь. Ну и ну. Это ей надо в больницу. — Конечно я всё помню. Что за бред? — И поинтересовалась: — Никита — это что? Я не думала, что это слово их так расстроит. Я ведь произнесла его вполне миролюбивым тоном. Тогда почему они так часто его произносят? Им можно, а мне нет? — Ты не помнишь своё имя? Я опять повернула голову. — Помню. — И как тебя зовут? Я была так уверена в себе. Я задираю подбородок, ожидаю минуту своего триумфа. Меня тут все за дуру держат, это видно. Обращаются со мной так, будто я какая-то слабоумная. Сейчас пойдёт: а какой сейчас гол, а в каком мы городе… Будут пытаться меня подловить. А когда я ошибусь — ну конечно, как я могу следить за всем, что происходило, пока я находилась в отключке, — тогда-то они восторжествуют. Но я им так просто этого не дам. Так вот, я открываю рот и готовлюсь ответить. Уверенности во мне столько, что хоть отбавляй. Но ничего не происходит. Я пробую: — Меня зовут… Ничего не приходит на ум. Язык не помогает. Как был бесполезным и тяжёлым во рту, так таким и оставался. Рыдания только становятся громче. Боже мой. — Она всегда такая? — Я перевожу тему. И всё-таки это я её довожу. Она что-то бросает про врача и пулей бросается наружу. Я вскидываю брови и недоумеваю. Видимо, всегда. — Не нужно мне врача. Я в порядке. Когда меня отсюда выпишут? И почему… — Я чуть наклоняю голову. — Ты всегда такой бледный? Тоже болеешь? Да, он бледный. Кроме бледности, я ничего больше не могу сказать. На мой взгляд, он выглядит отталкивающе. Но ничего. Мы все не без греха. Когда я говорю «отталкивающе», я имею в виду, что его подбородок и щёки обросли чёрными жёсткими волосами. И что на голове происходит точно то же самое. Он носит майку, так и выдающую своё дешёвое происхождение. На ней почему-то эмблема какой-то организации и подпись «охрана окружающей среды». Ладно, ладно… Я готова его принять и таким, лишь бы он только не начинал паниковать и бегать по палате, заламывая руки. — Ты правда не помнишь… кто она? — Впервые вижу, — отзываясь я. — А меня? — Я не знаю тебя. Хватит держать меня за идиотку. — Ты уверена? — Что я не идиотка? — Меня это разозлило. — Уверена! — Это была Натали. — И кто такая Натали? Что это всё значит? Я немного лукавлю. Мне стоило бы напрягать память, мучиться от головной боли ещё больше, пока я не взвою. Только вот что: раз её имя не вызывает во мне никаких воспоминаний, никакого отклика, значит, оно не так уж и важно. Дверь открывается. Мы вдвоём переводим наше внимание туда. Один человек — до это я точно могу дойти своим умом — врач. Плачущая раскрасневшаяся женщина вместе с ним. Из-за её спины выходит кто-то ещё. У меня нет ни сил, ни терпения. Я глазами пробегаюсь, понимаю, что мне опять привели незнакомца, и обращаюсь к врачу: — Что это за представление? Хоть вы можете мне объяснить? Что я здесь делаю? Я не могу всё забыть, что за… Я умолкла. Что-то во мне всё же ворочается и я переспрашиваю: — Не могу же? Потом я обращаюсь к ней: — Мне сказали, что тебя зовут Натали. Это так? Можно попросить тебя об услуге, Натали? Ты можешь связаться с моей семьёй? Здесь должна быть какая-то ошибка… Я сжимаю кулак, в кулаке сворачивается простыня. Если они найдут мою семью, уж она-то всё исправит. Всё кажется таким ясным и простым для меня. — Это ошибка, — повторяю. — Вы с кем-то перепутали меня. Правда я совершенно не помнила, как выглядела моя семья. Я не помнила, есть ли она у меня вообще. Но что-то внутри щёлкнуло, и я уверена была: у меня есть семья, так ведь? А у кого её нет?