Никита́

Им пришлось очень хорошо постараться, чтобы убедить меня в том, что это не розыгрыш. И не какое-то большое и нелепое недоразумение. Потому что представьте: вы открываете глаза, вы чувствуете себя самым свежим и выспавшимся человеком, ваше сознание остро заточено и сияет от чистоты и прозрачности, а вам говорят, что это, ну, это потому что у вас амнезия невыясненного характера. И это всё брехня. Вокруг твоей койки толпятся люди, называющие себя единственными твоими близкими, и смотрят на тебя так, будто ты только что испустил здесь дух. А одна женщина с вечно опухшим лицом и красными глазами вообще оказывается твоей женой. «Видишь?» Она поднимает руку и показывает на кольцо. «Это мы с тобой вместе выбирали. Серебро. И бриллиант почти в полкарата. Ты хотела больше, конечно, но…» «Бриллиант? У меня столько денег, что я смогла позволить такое кольцо?» Это были пока что единственные хорошие новости. Я поискала свою руку, подняла. Даже две осмотрела. «А где моё кольцо тогда?» Никто не знал. Мне стало действительно жалко. Такие деньги и просто пустить по воздуху. Как будто это было ничего. Неужели я правда до этого момента была такой рассеянной и глупой? Больше не буду. Я попросила принести мне зеркало. Хотя меня предупреждали, что, может быть, слишком рано для этого. Но почему нет? Я точно не стану плакать и реагировать как эти истеричные… кто угодно. Но увиденное меня даже устроило. Я повертела головой. Опустила веко пальцем на глазу, в котором лопнул сосуд. «Неплохо. С этим можно работать», — сказала я и вернуло зеркало. И только тогда спросила, что, чёрт побери, произошло. Меня доставили с множественными травмами. Но не смертельными. То есть селезёнка, например, не разорвалась. Печень не отвалилась. На УЗИ мне продемонстрировали мои почки и навесили на уши всякую лапшу: вот ушиб, вот повреждение, но более глубокое, с гематомой; та почти прошла, кровяной сгусток не представляет никакой опасности. Я мало что понимала. Если на вопрос «Я умру?» ответ отрицательный, зачем мне вся эта информация? С головой было труднее. Никто не мог дать вразумительный ответ. Меня несколько раз возили и засовывали в машину для проведения МРТ. Но это ничего не давало. «Нет даже сотрясения мозга. Ни отёков, ни кровоизлияния. Мы проверили кровь, но в ней тоже ничего, никаких следов психотропов, например. Даже кратковременная потеря памяти не могла возникнуть. Её просто нечем было вызвать». А что могло? Я расхохоталась, когда услышала ответ врача. И тут же вспомнила о новой своей травме. Смеяться с трещинами в рёбрах было теперь больно. Натали, сидевшая рядом со мной, подняла голову и долго смотрела на меня. На ней ясно читался испуг. «Без видимых травм объяснение остаётся только одно. Это стресс». Вот, что меня так рассмешило. «Я могу его испытывать? Ха! Я же в полном порядке! У меня нет… стресса». Я не просто себя чувствовала хорошо. Я чувствовала себя лучше чем когда-либо. Я не очень понимала, с чем сравниваю, но раз ощущение такое у меня было, я должна ему довериться. Мне теперь только на них и полагаться. Моя жена больше всего за меня волновалась. Она расспрашивала врачей, обследовавших меня, пока я валялась в больнице. Чаще всего амнезия, вызванная тяжёлой эмоциональной травмой, затрагивала только небольшой участок моей памяти. Тот, который был связан с последними событиями. Но я не помнила ничего о том, что было недавно. Ни о своей жизни год назад, два. Пять. Но мне казалось, что что-то всё-таки в голове ещё сохранилось. Воспоминания о семье и о детстве, может быть. Но это тоже было… ощущение. Ничего конкретного. Если я вспоминала людей, их лиц было не рассмотреть. Одним словом, я чувствовала себя белым листом бумаги, и это мне нравилось. «Даже генерализованная потеря памяти обратима. Частично, но это возможно, — успокаивали и успокаивали Натали специалисты. — Вряд ли мы сможем восстановить её память за последний месяц или два. Но более ранние воспоминания — они сами вернутся, как только она окажется в знакомой обстановке. Например, дома. Это защитный механизм, вы знаете. Мозг пытается отгородить нас от воспоминаний, которые могут нам навредить. Только в этом случае… он перестарался». «Звучит круто. — Я активно кивала. — У моего мозга синдром гиперзаботы». Только все знали вокруг, что со мной случилось перед тем, как я попала сюда. Все, кроме меня. Все обращались со мной как с тем, что может разбиться. Ну да, кости у меня на стальные, ломаются. Зубы крошатся и вот это всё. Остаются синяки. Но это же не значит, что от меня должны скрывать правду. «Я познакомлю тебя с ними. Они в последний раз видели тебя… до… Разве ты их не помнишь? Они приходили навещать тебя несколько раз». «Детка, за эту неделю я видела столько незнакомых людей. На моём месте ты бы тоже никого из них не удержала в голове. — Натали сидела напротив меня с накинутым на плечи больничным халатом. Я вытянула руку и положила на её. — Ты должна быть благодарна, что я, самое главное, помню тебя». Не знаю, к чему я ляпнула это. Ведь я её не помнила — помнила только то, что мне о ней рассказали. Какая разница. Что бы я там ни говорила, даже я никогда бы не подумала, что вот так жёны и должны себя вести. Натали вытягивается на стуле с резко выпрямленной спиной, прячет руки. Почему она со мной так? Я не понимаю. И заключаю в конце концов: ну и пожалуйста. Пускай делает что хочет. «Я не узнаю тебя». «Что?» Я облизнула ложку из-под пудинга и быстро глянула на неё, чтобы надолго не отвлекаться от еды. «Ты даже смеёшься… иначе. Не то что говоришь». «Так конечно. Я теперь новая Никита. Она понравится тебе ещё больше». И я подмигнула ей. «Хочешь, сыграем свадьбу ещё раз? Всё будет честно». Но по тому, как она мне ответила — молчанием, — стало ясно, что Натали не в восторге и от этой идеи. Тогда я попросила, в меньшей степени от того, что мне было это интересно, а для того, чтобы Натали очистила свою совесть: «Расскажи мне о нас. О наших жизнях вообще. Я ведь до сих пор даже не знаю, чем ты занимаешься. Я уж молчу про себя». Натали приоткрыла рот и замерла. В следующую минуту оттуда выходили одни сбивчивые и неуверенные слова. И снова я облегчила ей задачу: «Хорошо. Давай так. Как мы познакомились?» Она отвернулась к окну. Словно хотела показать мне свой профиль, который даже красивым не назовёшь, настолько он… правильный. Я размышляю, Натали — тоже, и чуть выпяченная нижняя губа — верный признак этого. Я изучаю её всё это время. Пытаюсь восполнить пробелы, когда там один большой пробел без конца и начала. «Ну, знаешь, вся эта романтичная дребедень. У нас была любовь с первого взгляда? Или нет?» — я упрямо продолжала. Меня так и подмывало добавить: «Как это было, чтобы я могла теперь это повторить?» «Хочешь узнать, как мы познакомились?» Натали наконец-то говорит. Я киваю несколько раз. «Ты пыталась убить меня». И она отлично умеет шутить. Это первое, что мне в ней нравится. Её неожиданное чувство юмора. Я хохочу, хватаюсь за правый бок и спрашиваю: «И как? Тебе понравилось?» «Незабываемо», — говорит. Глаза даже не двигаются. Как стеклянные. И к моему смеху она тоже не присоединяется. Правильно: смеяться над своими шутками — плохой тон. Так что, я думаю, несмотря на то, что первая наша встреча была полным провалом и что порой Натали меня раздражала до скрипа в зубах, с ней у нас могло что-то получиться. Ведь когда она познакомилась с той, первой, Никитой, у них тоже всё шло нелегко. Но потом наладилось. У нас теперь точно так же. День выписки я ждала как праздник. Меня держали здесь так долго, что уже каждый врач считал нужным зайти и посмотреть на меня, как на какое-то чудо. Хотя ни единой причины на то не было. Белки глаз снова стали тошнотворно белыми, синяки с лица сошли. Да и с тела тоже. Пару глубоких порезов заштопали, а утягивающую повязку на груди разрешили снять через пару недель, если окажется, что всё зарастает точно так, как нужно. Вместе с собой мне дали немного таблеток — вроде бы нейролептиков, которые помогут мне решить проблемы с памятью поскорее, — и несколько направлений по больницам. Я намеревалась их выкинуть в окно, но Натали меня опередила и забрала с собой. В тот день я была в нездорово приподнятом настроении духа. И всё ждала, когда за мной зайдут, принесут нормальную одежду и скажут: пошли, чёрт побери! Время знакомиться с миром! Я гадала: кто это будет? Натали? Или тот чудак с футболками, где каждая новая была хуже предыдущей? До этого я всегда называла его Сорокой. Так что я не стала выдумывать ничего нового, так его и окрестила: и какая разница, почему. Вот он заходил ко мне каждый день, пунктуальный до тошноты, в одно и то же время. И говорил побольше, но всё так же малоинформативно. Смириться с тем, что никто не хотел искать моих родственников, я могла. Я забыла про них в тот же самый день, когда мне сообщили, что у меня с семьёй настолько плохие отношения, что мы не общались десять лет. Но вот что было важнее, так это то, чем я занималась эти десять лет. Об этом мне никто не хотел рассказать. И я догадывалась, почему. Потому что это опять может как-то меня задеть. — Сегодня меня выписывают. Ты слышала? — Я довольно щурюсь и закидываю за голову руки. А сама как бы ближе пододвигаюсь к участку солнечного света, падающим на мою постель с окна. Медсестра, к которой я обращаюсь, возится неподалёку. Я довольно часто видела её. Она будто и не выходила из больницы совсем. Посреди ночи позовёшь кого-нибудь — скорее всего жди именно её. — И я ни разу даже не спросила твоего имени. — Кэрри. — Девушка наконец оборачивается ко мне. — Ты знаешь? Есть такой фильм. И книга. Люди в последнее время так часто задавали мне вопрос «ты знаешь». Но чего они сами не знали, так это того, как они меня этим выводили из себя. Я только собиралась сказать что-то, что определённо её ранит, но вдруг осеклась. — Это не тот фильм, где девочку обливают кровью? Кэрри удивилась. — Да. Точно. Именно он. Я хмыкаю. Я действительно вижу этот момент. Длинное платье в пол, настолько пропитавшееся кровью, что уже не узнать, какого цвета оно изначально было. Волосы свешиваются подобно чёрным сосулькам. Вот только вместо девочки я вижу себя. Я перепачкана кровью. А не какая-то там актриса. — В любом случае, сегодня мой счастливый день. — Я прогнала это видение из головы. — Поздравляю. Как ты себя чувствуешь? — Прекрасно. Как и всегда. Я намереваюсь прийти к себе домой и как следует обмыть это событие. Шампанским. Литрами шампанского. Мне так его не хватало всё это время… Ах. — Я аж зажмурилась. — Хочешь со мной? Я тебя приглашаю. Девушка ничего на это не ответила. — Тебе нужна помощь? — Помощь? — Я переспросила. Даже в голову такое прийти не могло. — Какая помощь? — Переодеться, например. Довести тебя до… — О, подожди, подожди. — Я перебила её. — Что-что, а до унитаза я сама в состоянии дойти! И, как бы желая ей продемонстрировать, я резко села на постели и поднялась на ноги. В глазах почти тут же помутнело. А когда рассеялось, я уже обнаружила, что Кэрри меня придерживает обеими руками. — Аккуратнее. Ты чуть не упала… — Я бы не упала. Просто голова закружилась. Это нормально. — Давай я тебе помогу. Я фыркнула. — Кэрри, я могу… — Я прибавила голосу силы: — Я могу дойти до толчка. Успокойся. Занимайся своими делами. Но Кэрри от меня не отставала. И это начинало бесить. Только минуту назад она была приятным собеседником. Приятной картинкой, на которую смотреть одно удовольствие. Но надолго её не хватило. У всех людей обязательно обнаруживается второе дно. И даже у меня оно есть. Правда я никогда это дно не открывала. Но у меня всё впереди. — Это и есть моё дело. Моя работа. Мне не сложно, правда. Пока я здесь, я должна о тебе заботиться. — Позаботься о себе, — буркнула я. Девушка открыла передо мной дверь, так что оставалось только глаза закатывать. — И меньше всего, — продолжала Кэрри мне надоедать, — тебе нужно здесь стесняться. Ты бы знала, сколько пациентов у меня. И с какими проблемами они порой поступают. — С инородными предметами в прямой кишке? — Таких у меня лично не было, но… — Кэрри, — я напомнила, — я сама. — Ты уверена? Доктор Суинбёрн ведь предупреждал тебя, что ты какое-то время всё ещё будешь испытывать недомогания? Нужно постепенно возвращаться к прежним физическим нагрузкам. — Да, да, да. — Я поморщилась. — А теперь ты точно можешь идти. — Подожди. Дай мне это… — Кэрри. — Я уже начинала терять терпение и жёстко произнесла: — Я имела это в виду. Оставь меня в покое! Но как потом оказалось, я не просто это как-то особенно произнесла. Я закричала на неё. А потом всё произошло так быстро, что я даже не успела за ним уследить. Что-то щёлкнуло в голове. Изображение сменилось, как будто в старом проекторе, где слайды переключаются между собой. Но этого я тоже не поняла. Только что Кэрри стояла передо мной. Кажется, она потянула ко мне руки. Зачем? Может быть, она хотела что-то взять, а я просто встала у неё на пути. Может быть, она хотела прикоснуться ко мне. Я этого уже не узнаю. Ведь следующий кадр — это Кэрри лежит на белом кафеле, я держу её за шею и наблюдаю за тем, как откуда-то из гущи волос капает на пол кровь. В этот момент больше всего меня сразу завораживает вид этой тёмно-красной лужи. Её поверхность гладкая и ровная, без единого изъяна. Как в зеркало, я заглядываю в собственное отражение. Если я прикоснусь к нему, смогу ли я узнать человека до меня? И вернуть его? Даже если бы это было возможно, я этого не сделаю. Я не позволю себе затеряться в тени кого-то… ещё. Моё тело вздрагивает от хлопка. Это дверь хлопает за спиной. Я неосознанно готовлюсь к тому, что меня теперь ждёт. Мышцы почти лопаются от напряжения. И при этом я не могу пошевелиться. Я не могу оторвать взгляд. Это как чёрная дыра. Другая, неизведанная вселенная. Но руки, которые обнимают меня, не грубы. И они не собираются причинять вреда, ни обвинять меня в чём-то. Они поворачивают мою голову к себе, я смотрю на Натали вопросительно. Ты не ожидала от меня этого, да? Я тоже. Я и не предполагала, что нечто вроде этого происходит так стремительно. Это с ума можно сойти, если оно будет повторяться каждый раз, когда я моргаю. Но я моргаю. И Натали всё ещё здесь. — Что случилось? — звенит её голос в ушах. Она не кричит. Наоборот, по ней и не скажешь, что она теперь заговорщик и соучастник одного со мной преступления. — Давно ты тут сидишь? Дай мне свои руки. Ты не запачкалась? Мой рот онемел. — Пойдём. — Она мягко поднимается и помогает мне. Её забота уже не так задевает меня, в отличие от Кэрри. Или, может быть, всё проще: на несколько часов я исчерпала единственную эмоцию, которую я научилась испытывать. — Я принесла одежду. Нам надо уходить. Поторопись, ладно? — Ладно, — доносится хоть что-то из меня. Ладно. Это я могу сделать. Самая удивительная вещь, что неожиданно нравится мне в ней, это то, какой спокойной она умеет быть порой. Какая-то новая сторона Натали открылась мне только что. — Она моя? Уже одевшись, я с удовольствием веду по новой ткани, пробуя её на ощупь. И это тоже первый раз, когда я пробую что-то, не только простыню и больничные сорочки. Мои новые брюки такого насыщенного цвета… Как шоколад. И это самый яркий и красивый цвет, который я вижу в жизни. После стольких дней это как избавление. От всех проблем разом. Я даже про Кэрри забываю. Позволяю Натали себя вести, а сама продолжаю восхищаться. — Этот пояс… Я должна завязать его? На какой стороне? Слева? — На какой хочешь. Скорее… — А как? — Я завяжу его для тебя, если хочешь. Давай сначала найдём в машину и сядем. Я только переключаюсь на оборки и восхитительные складки своей блузки, как Натали опять меня ошарашивает. — Машина?! Медсестра, выходящая из последней палаты в коридоре, попятились и захлопала глазами, провожая нас. Я заулыбалась и помахала ей рукой на прощание. — У нас есть машина? Ты умеешь водить? И я умею? — Конечно. — Натали взяла меня за руку на лестнице. За руку — своей мягкой влажной ладонью. Я так и не поняла, кому именно «конечно» предназначалось. Но я уже была в предвкушении. — И ты разрешишь мне водить? А я точно смогу? Скажем, довезти нас до дома? Где мы живём, кстати? — В Париже. Настала очередь восторга. Мне никто не говорил, что мы живём… в Париже. В настоящем Париже? В том самом романтичном городе на планете, где есть эта… башня и вкусная еда? — Если мы правда живём в Париже, то я хочу увидеть там всё. Как можно скорее, — заметила я. Когда мы дошли до машины, Натали открыла передо мной дверь. Я села, привыкая к новым ощущениям, и тут же засунула пальцы под ногу, чтобы попробовать обивку кресла. — Разве ты не со мной? — Натали захлопнула дверь, но садиться со мной не встала. Я прижалась к щёлочке на окне. — Я скоро вернусь. Жди меня здесь, поняла? Мне нужно уладить одно дело. — Натали показала многозначительно пальцем: — Здесь. — Хорошо. Я буду ждать. Только… В машине что-то щёлкнуло. Я нажала на ручку, но дверь не отошла в сторону. От Натали осталась лишь одна её удаляющаяся спина. И ещё бы я от такого не возмутилась: — Эй! Не оставляй меня здесь запертой! — пыталась я до неё докричаться. Но та даже не обернулась, чтобы проверить, как я. Попробовала даже подёргать двигающуюся кнопку на двери — не помогло. Так и пришлось сидеть и скучать, дёргая пояс на брюках и пытаясь его завязать. Я не помнила и могла только сделать это с помощью обычного узла. Натали не было долго. Хотя она говорила, что это не займёт много времени. — Не смей больше обращаться со мной так, — сказала я, когда она села за руль и завела двигатель. — Как с ребёнком. Я не он, тебе ясно? До этого ты могла что угодно делать. Больше этого не будет. Натали замерла. Я заметила, как сжались её пальцы на ключах. — Ну так что? Это правда? — Ты о чём? Было ещё что-то, что не могло оставить меня в покое и съедало всё это время интересом изнутри. И я придвинулась ближе: — Она мертва? Я убила её?